«МАРКСИСТСКИЙ САЛОН»


Попытка сформулировать общие задачи рабочего социализма в России, предпринятая Ульяновым в «Друзьях народа...», привлекла внимание всей социал-демократической публики. А поскольку марксизм начинал все более входить в моду, то вскоре после выхода гектографированных брошюр Владимира Ильича пригласили в так называемый марксистский салон[1].

Поначалу салон этот стал складываться вокруг Александры Михайловны Калмыковой. В свое время она участвовала в народовольческом движении, потом установила тесные связи с плехановской группой «Освобождение труда». Теперь ей было уже 46 лет, ее покойный муж Д. А. Калмыков был сенатором, в средствах она не нуждалась, держала в Питере книжный склад и магазин, куда частенько заглядывали социал-демократы, которым Александра Михайловна оказывала и материальную помощь. Вот в ее-то квартире, как пишет Калмыкова, «за вечерним чайным столом сходилась молодежь, заинтересованная марксизмом...»[2].

Тон в «салоне» задавал Петр Струве. Внук известного астронома - создателя Пулковской обсерватории, сын иркутского, астраханского, а затем и пермского губернатора, он заканчивал юридический факультет Петербургского университета. После смерти отца в 1889 году Петр жил у Калмыковой на правах приемного сына. На самом же деле, несмотря на разницу в возрасте в 21 год, они стали любовниками. Связь эта тщательно скрывалась, но Александра Михайловна открыто помогала ему всем, чем могла[3].

Известность Петр Бернгардович приобрел уже в конце 1893 года, когда опубликовал в немецком социал-демократическом издании критическую заметку «К вопросу о капиталистическом развитии в России» по поводу вышедшей в свет книги Даниельсона «Очерки нашего пореформенного общественного хозяйства». Разгорелась оживленная полемика, и на Струве обрушились и Воронцов, и Кривенко, и сам Даниельсон. Лишь Ульянов в своих «Друзьях народа...» выступил в защиту Струве, хотя и сделал оговорку, что не может «судить о системе его воззрений», ибо другие работы этого автора не читал, да и в данной статье «солидарен не со всеми, высказанными им, положениями...»[4].

Вторая заметная фигура «салона», Михаил Туган-Барановский, был старше Струве и Ульянова на пять лет. В 1888 году он закончил Харьковский университет и уже в 1890-м опубликовал в «Юридическом вестнике» статью «Учение о предельной полезности». А в 1894 году Михаил Иванович защитил в Московском университете магистерскую диссертацию «Периодические кризисы в Англии». Свою концепцию кризисов он поставил в прямую связь с экономическими воззрениями Маркса и использовал его схемы из 2-го тома «Капитала». Теперь Туган-Барановский ждал обещанной вакансии приват-доцента в Петербургском университете.

Непременным членом «марксистского салона» являлся сын генерала Александр Потресов. Он окончил естественный факультет, два курса юрфака Петербургского университета и уже с 1892 года поддерживал связь с группой «Освобождение труда». Роберт Эдуардович Классон - еще один постоянный участник этих собраний, в свое время входил в брусневскую организацию, но после окончания в 1891 году Петербургского технологического института уехал на стажировку в Германию. В 1894-м он вернулся в Питер и возглавил строительство электростанции на Охтенских пороховых заводах.

Часто появлялись в «салоне» архитектор С. М. Серебровский, студенты Я. П. Коробко, Клобуков, Корсак и др. Нередко заглядывали сюда и молодая учительница Надежда Крупская, а также уже упоминавшаяся Ариадна Тыркова. Помимо квартиры Калмыковой иногда собирались у Классона на Большой Охте, но чаще всего беседы и дискуссии происходили на квартире Туган-Барановского, жена которого Лидия Карловна - дочь известного виолончелиста, директора Петербургской консерватории, - славилась своим гостеприимством.

Ариадна Владимировна Тыркова терпеть не могла марксистов и социал-демократов. Но судьбе было угодно распорядиться так, что именно здесь она встречалась с тремя своими ближайшими подругами по гимназии Оболенской. Две из них вышли замуж: Нина Александровна Герд за Петра Струве, Лидия Карловна - за Тугана. Третьей подругой была Надя Крупская. И поскольку Ариадна стала писательницей, она и оставила довольно яркие картинки этих собраний.

«Пили чай, судачили о народниках, спорили без конца. Угощение было незатейливое: бутерброды с чайной колбасой и сыром, иногда варенье, печенье. Чай разливала и проливала Лида, забывала кто как пьет, заговорившись, оставляла кран самовара открытым и не замечала, что горячая вода льется себе да льется на скатерть. Михаил Иванович говорил много, других слушал рассеянно, съедал с ближайшей тарелки все пряники, потом предлагал гостям уже опустошенную тарелку. Семья Туганов очень тянулась за светскими манерами и обычаями, но в Мише никакой светскости не было, хотя этот проповедник классовой борьбы вышел из класса не пролетарского, а почти барского...

Там же, у Лиды, встретила я в первый раз П. Б. Струве... За чайным столом шли споры о нашумевшей тогда книге М. Нор-дау о вырождении. Многие считали, что Нордау преувеличивает... И вдруг в разговор бурей ворвался молодой рыжебородый человек. Он высвободил из-под длинных, небрежно причесанных, тоже рыжих волос большие уши, схватился за них обеими руками и, оттягивая их так, точно хотел вырвать с корнями, завопил:

- Как нет вырождения? Да вы посмотрите на меня, на мои уши!..

Все засмеялись. Смеялся и он, но продолжал выбрасывать аргументы, твердил, что вырождение есть факт неоспоримый, с такой же страстностью, с какой позже выкрикивал политические лозунги. Его жена тоже смеялась, но старалась его удержать, укоризненно говорила:

- Петя, да перестань. Ну что за глупости ты говоришь...

Сколько раз потом, в несравненно более серьезных вопросах, приходилось слышать мне его захлебывающийся голос, его страстную отрывистую речь, в которой так странно смешивались глубокие, иногда даже пророческие речи с неожиданными истерическими выкриками... Струве, как и Туган, за своими манерами не следил и следить не считал нужным. Это была общеинтеллигентская черта. Еще мода 60-х годов на опрощение не прошла... Струве был небрежен еще и потому, что не замечал людей, не интересовался их впечатлениями. Иногда он согласен был следить за их мыслями, но их вкусы, привычки, чувства его мало интересовали»[5].

Если верить Ариадне Тырковой, то дискуссии и беседы в «салоне» зачастую носили достаточно схоластический характер. «Не

Туган выдумал социализм и связанные с ним экономические теории, - писала она. - На это у него не хватило бы воображения. Но мозги его обладали редкой емкостью для впитывания книжного материала. Он мог наизусть цитировать Карла Маркса и Энгельса, твердил марксистские истины с послушным упорством мусульманина, проповедующего Коран. Экономический материализм был для него не только научной истиной, но святыней. И он, и Струве были совершенно уверены, что правильно приведенные изречения из «Капитала» или даже из переписки Маркса с Энгельсом разрешают все сомнения, все споры. А если еще указать, в каком издании и на какой странице это напечатано, то возражать могут только идиоты»[6].

Известность «марксистского салона», и прежде всего Струве, значительно возросла после того, как в сентябре 1894 года А. М. Калмыкова выпустила в Петербурге его книжку «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России». Александра Михайловна писала, что тираж книжки был невелик - 200 экземпляров, но поскольку она вышла легально, то и разошлась сразу. Впрочем, некоторые читатели и почитатели ее оказались весьма специфичны. «Баронесса Икскуль, - рассказывает Калмыкова, - сообщила: «Уж не знаю, к добру ли это для вашего приемного сына, «Заметки» его лежат на столе у всех министров, и в кабинетах их только и говорят о книжке его»... Заключительные слова «Критических заметок» о необходимости похерить старые народнические бредни, признать «нашу некультурность» и пойти «на выучку к капитализму» были у всех на слуху, и их повторяли чуть ли не наизусть. «Струве, - продолжает Калмыкова, - начали называть лидером марксистов. Я горячо оспаривала это...»[7]

Понять причину широкой популярности книги Струве, как и самой моды на марксизм, можно лишь в контексте особых обстоятельств того времени. Дело в том, что при всем разочаровании в народничестве и при всем его вырождении оно по-прежнему - с 60-х годов - оставалось некой «моральной максимой», определявшей многие нравственные ценности, принятые в интеллигентной среде. Начиная с «опрощенчества» во внешнем облике и кончая демонстративным презрением, как выражался Глеб Успенский, к «господину Купону». Не то чтобы все неукоснительно следовали данным нормам, но, во всяком случае, их учитывали, определяя, «что такое хорошо и что такое плохо...»

Между тем развитие капитализма, с его потребностью на «умственный труд», открывало для интеллигенции новые, широкие возможности. И не только на традиционной и относительно низкооплачиваемой ниве просвещения и народного здравия, но и в правлениях солидных банков, акционерных обществ и компаний, на новых индустриальных гигантах.

Перспектива стать респектабельным интеллектуалом - совсем как в Европе - была заманчива. Но она попахивала изменой принципам народолюбия и нестяжательства, признававшимся, пусть зачастую лишь на словах, в 60-80-е годы. А как известно, интеллигентный человек не может совершить низкого поступка, предварительно не оправдав его самыми высокими мотивами. Книга Петра Струве как раз и решала эту проблему. Раз прогресс связан с развитием капитализма, раз народнические теории оказались несостоятельными, то всякий интеллигент, желающий блага России, не только может, но и просто обязан идти на службу к носителям этого прогресса.

Так или иначе, но книга Струве положила начало «медовому месяцу» так называемого легального марксизма, когда, как напишет позднее Ленин, «марксистами становились повально все, марксистам льстили, за марксистами ухаживали, издатели восторгались необычайно ходким сбытом марксистских книг»[8].

К популярности «Критических заметок...» Струве отнесся как к должному. «Я охотно продолжил бы работать над этой темой, - сказал он, - но чувствую, что не имею на это права: пора знакомиться с пролетариатом...» «Я ответила, - рассказывала Калмыкова, - что мы с Надеждой Константиновной поможем в этом»[9]. Роберт Классон, также полагавший, что и Струве, и Туган являются «исключительно литераторами, совершенно не знавшими рабочего класса», вспоминает, что он специально провел с ними экскурсию на Путиловский завод, дабы «они воочию увидели капиталистическое предприятие в большом масштабе»[10].

Вторым шагом стало знакомство с социал-демократами «практиками». И поскольку Классон сохранял связи с «технологами», пригласили Ульянова, ибо после выхода весной 1894 года «Друзей народа...» его авторитет в среде петербургских с.-д. «нелегалов» был общепризнан. Возможно, сыграло свою роль и то обстоятельство, что именно в «Друзьях народа...» он по некоторым вопросам поддержал Струве против народников.

Надо сказать, что в кругах «нелегалов» к Струве относились весьма сдержанно. Мартов, знавший его по университету, встретившись с Петром Бернгардовичем вновь в 1894 году, заметил: «Его кислая усмешка и брезгливый тон производили впечатление той «умудренности», которая обычно сопровождает отказ интеллигента от революционной активности вообще»[11].

В кружке «технологов», судя по воспоминаниям Сильвина, вопрос о сотрудничестве со Струве также вызвал неоднозначную реакцию. Но Ульянов на встречу согласился. Как раз в конце декабря 1894 года Потресов на свои средства, вопреки всем пессимистическим прогнозам, легально издал в Петербурге блистательную работу Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», которая сразу же приобрела огромную популярность. Это, видимо, и стало главным аргументом в пользу выхода «нелегалов» на контакты с «марксистским салоном».

Первая встреча состоялась в квартире Классона на Охте в конце декабря. «За несколько месяцев перед тем, - рассказывает А. Н. Потресов, - вышла книга П. Струве «Критические заметки. К вопросу об экономическом развитии России», обратившая на себя и на ее автора всеобщее внимание. А чуть ли не за несколько дней до занимающего нас собрания мне удалось выпустить в свет, под псевдонимом Бельтова, книгу Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», книгу, давшую огромный решительный толчок распространению марксизма в России. Ленин, вскользь чрезвычайно хвалебно отозвавшись о книге Плеханова - Бельтова, с тем большей энергией, со всей ему свойственной ударностью, направил свою критику против Струве»[12].

Дело в том, что Владимир Ильич пришел с рефератом, который он написал на книгу Струве, озаглавив его «Отражение марксизма в буржуазной литературе». Реферат этот он уже читал в кругу тогдашних марксистов. Критический тон его был достаточно резок. Но Ульянов без всякой дипломатии заявил, что готов смягчить его ради публикации в легальном марксистском сборнике.

На встрече со стороны «нелегалов» помимо Владимира Ильича присутствовали Василий Старков и Степан Радченко. Их собеседниками были Струве, Потресов и Классон. «Насколько я помню, - писал Струве, - прочтя краткое резюме своей статьи упомянутой группе лиц, Ленин прочел ее целиком мне одному у меня в комнате на Литейном. Он сделал это с определенной целью, общей нам, а именно чтобы сделать возможным ее появление вместе с моим ответом моим критикам в намечавшемся сборнике. Это чтение, требовавшее не только внимательного, но и напряженного слушания с моей стороны и прерываемое разговорами, часто принимавшими характер продолжительного и оживленного спора, заняло несколько вечеров»[13].

Надо сказать, что собеседники друг другу не понравились сразу. Струве полагал, что Ульянов почувствовал в нем противника и «в этом он руководствовался не рассудком, а интуицией, тем, что охотники называют чутьем»[14]. Впрочем, возможно, что на воспоминания Струве и особенно Потресова об этих встречах наложили свою печать «наслоения» последующих лет. Роберт Классон, напротив, писал, что «собеседования в общем протекали в дружелюбной атмосфере, несмотря на чрезвычайно пылкие споры, обычные для романтического периода марксизма»[15].

О том же вспоминал и Василий Старков: «Споры доходили до самых глубин исторических и экономических проблем и в конечном счете велись почти исключительно между Струве и Владимиром Ильичей, причем, полагаю, Струве был не меньше нас поражен глубиной и всесторонностью познаний Владимира Ильича... Бывало не раз так, что Струве оперировал при спорах каким-либо литературным материалом (обычно иностранным), неизвестным Владимиру Ильичу. В таких случаях Владимир Ильич забирал тома материалов у Струве или находил их в публичной библиотеке и на следующее заседание, всего лишь через день или два дня, являлся во всеоружии, вполне владея этим материалом...»[16]

Струве, спустя много лет, напрасно писал о том, что Ульянов «был лишен абсолютно всякого духа компромисса»[17]. Итогом дискуссий стало то, что Владимир Ильич снял столь обидный для Струве заголовок своей статьи и значительно смягчил саму полемику, дабы споры увенчались, как он выразился, «союзом людей крайних с людьми весьма умеренными»[18]. Со своей стороны и Струве после указанной полемики «полевел», взял, как заметил Мартов, «более боевую по отношению к капитализму ноту»[19] и внес существенную поправку к своим «Критическим заметкам». «Пойдем на выучку к капитализму», - написал он в статье, предназначенной для сборника, - это вовсе не означает, для меня по крайней мере, - «будем служить буржуазии», ибо капиталистические отношения подразумевают не одну буржуазию, но и ее антипода...»

В апреле 1895 года сборник «Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития» отпечатали в столичной типографии довольно большим по тем временам тиражом - две тысячи экземпляров. В него вошли две статьи Плеханова (псевдонимы - Д. Кузнецов и Утис), статьи Ульянова (псевдоним - К. Тулин), Струве, Потресова, П. Скворцова, В. Ионова и перевод Классона обширного очерка Эдуарда Бернштейна о недавно вышедшем III томе «Капитала» Маркса. Таким образом, сборник впервые представлял «союз» эмигрантского, подпольного и легального марксизма.

Однако после скандала с выходом книги Плеханова - Бельтова петербургская цензура была уже начеку. И помимо других материалов особенно возмутила цензоров статья Тулина, откровенно излагавшего программу марксистов. Тираж сборника немедленно конфисковали и сожгли. Потресову удалось спасти лишь сотню экземпляров, которые стали распространяться по марксистским кружкам столицы, провинции и в эмиграции.

Примечания
  1. ↑ См.: Красная летопись. 1925. № 2(13). С. 144-145.
  2. ↑ Огонек. 1926. № 17.
  3. ↑ См.: Русская культура XX века на родине и в эмиграции. Вып. I. М., 2000. С. 10.
  4. ↑ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 320.
  5. ↑ Тыркова-Вильяме А. В. То, чего больше не будет. С. 231-233.
  6. ↑ Тыркова-Вильямс А. В. То, чего больше не будет. С. 229.
  7. ↑ Огонек. 1926. № 17.
  8. ↑ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 15-16.
  9. ↑ Огонек. 1926. № 17.
  10. ↑ Красная летопись. 1925. № 2(13). С. 144.
  11. ↑ Мартов Ю. Записки социал-демократа. С. 224.
  12. ↑ Источник. 1993. № 4. С. 21.
  13. ↑ Струве П. Мои встречи и столкновения с Лениным // Новый мир. 1991. №4. С. 219.
  14. ↑ Там же.
  15. ↑ Красная летопись. 1925. № 2(13). С. 145.
  16. ↑ Красная новь. 1925. № 8. С. 111.
  17. ↑ Струве П. Мои встречи и столкновения с Лениным // Новый мир. 1991. №4. С. 219.
  18. ↑ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 16.
  19. ↑ Мартов Ю. Записки социал-демократа. С. 261.