Глава 13
ГРАНИ РЕВОЛЮЦИИ

Ленин приказал перебрасывать реки из Сибири на Запад.

Владимир Ильич изготовил книжку-азбуку.

Ленин создал два закона — не употреблять спиртное и учиться, учиться, учиться.

Из школьных сочинений о Ленине

 

 

 

 

 

Октябрьская революция провозгласила своей целью ни много ни мало как «перестроить сверху донизу человеческую жизнь» (слова Троцкого). Что-то революции удалось изменить, что-то нет.

«Наш теперешний быт, — писал Ленин в 1923 году, — соединяет в себе в поразительной степени черты отчаянно смелого с робостью мысли перед самыми мельчайшими изменениями». «Сила привычки миллионов и десятков миллионов, — замечал он, — самая страшная сила». «Мы начали колебать и разрушать самые закоренелые предрассудки, самые твердые, вековые, заскорузлые привычки». «Прошлое нас держит, хватает тысячами рук и не дает шага вперед сделать или заставляет делать эти шаги так плохо, как мы делаем». «Когда наступает революция, дело не происходит так, как со смертью отдельного лица, когда умерший выносится вон. Когда гибнет старое общество, труп его нельзя заколотить в гроб и положить в могилу. Он разлагается в нашей среде, этот труп гниет и заражает нас самих. Иначе на свете не было... и не может быть».

Советский дипломат-невозвращенец Георгий Соломон пересказывал свой разговор с Лениным в декабре 1917 года.

— Мы забираем как можно левее!! — заявил Владимир Ильич.

— Все это очень хорошо, — стал осторожно возражать Соломон. — Допустим, что вы дойдете до самого, что называется, левейшего угла... Но вы забываете закон реакции, этот чисто механический закон... Ведь вы откатитесь по этому закону черт его знает куда!..

— И прекрасно! — воскликнул Ленин. — Прекрасно, пусть так, но в таком случае это говорит за то, что надо еще левее забирать! Это вода на мою же мельницу!.. И не нам, старым революционерам, бояться и этого эксперимента, и закона реакции. Мы будем бороться также и с ним, с этим законом!.. И мы победим! Мы всколыхнем весь мир...

— Пока что — не знаю, что будет дальше, — вы только уничтожаете...

— Верно, совершенно верно, вы правы. Верно. Мы уничтожаем, но помните ли вы, что говорит Писарев, помните? «Ломай, бей все, бей и разрушай! Что сломается, то все хлам, не имеющий права на жизнь, что уцелеет, то благо...» Вот и мы, верные писаревским — а они истинно революционны — заветам, ломаем и бьем все, бьем и ломаем, ха-ха-ха, и вот результат, — все разлетается вдребезги, ничто не остается, то есть все оказывается хламом, державшимся только по инерции!.. Ха-ха-ха, и мы будем ломать и бить!

— Я не совсем понимаю вас, Владимир Ильич, не понимаю какого-то так явно бьющего в ваших словах угрюм-бурчеевского пафоса... Но вот что. Все мы, старые революционеры, никогда не проповедовали разрушения для разрушения и всегда стояли... за уничтожение лишь того, что самой жизнью уже осуждено, что падает...

— А я считаю, что все существующее уже отжило и сгнило! Да, господин мой хороший, сгнило и должно быть разрушено!..

«Чем дальше мы загнем влево, — любил повторять Ленин, — тем ближе к нам пройдет равнодействующая». В 1921 году он вспоминал слова Энгельса о том, что «есть, по-видимому, закон, требующий от революции продвинуться дальше, чем она может осилить, для закрепления менее значительных преобразований».

В одной из речей Владимир Ильич замечал: «Кто бывал в деревне, тот знает, что лет 30 тому назад немало можно было найти в деревне стариков, которые говорили: «А при крепостном праве было лучше, порядку было больше, была строгость, баб роскошно не одевали»... Так и теперь, после революции, многие хвалят ушедший порядок; однако перемены неизбежны...

Посмотрим, как задуманные перемены происходили в разнообразных областях жизни и какое участие в них принимал сам Ленин.

«Отхожие места из золота».

Ленин попытался уничтожить один из культов, лежащих в основе современного общества, — культ денег, или, как он выражался, «золотого мешка». Именно в этом смысле следует понимать его знаменитые слова о «сортирах из золота». «Когда мы победим в мировом масштабе, — писал он в 1921 году, — мы, думается мне, сделаем из золота общественные отхожие места на улицах нескольких самых больших городов мира».

И в первые годы революция действительно зашла очень далеко в борьбе с «денежным мешком». Сами деньги обесценились и превратились в хрустящие, разукрашенные фантики, «дензнаки» — миллионы и миллиарды (как тогда выражались, «лимоны и лимонарды»). Ленин называл их «разноцветными бумажками, которые летят миллиардами и теперь ясно обнаруживают, что они — обломок, обрывки старой буржуазной одежды». Частушка тех лет:

У калитки просит нищий,
Подала советской тыщей.
Бросил тыщу на песок —
Просит хлебушка кусок.

Ленин шутил: «Можно русский рубль считать знаменитым хотя бы уже потому, что количество этих рублей превышает теперь квадриллион».

Всюду торжествовали натуральные оплата и обмен. Один из декретов ввел бесплатное посещение театров и других зрелищ — об этом только делалась отметка в трудовой книжке. Казалось, еще один шаг — и деньги можно будет вовсе упразднить. Ушли в прошлое такие профессии, как банкир, фабрикант, да и просто крупный торговец... Самая известная советская карикатура на Владимира Ильича (нарисованная Дени в 1920 году) изображала его в виде дворника с метлой, выметающего с земного шара всякую нечисть — царей-королей в горностаевых мантиях, попов в черных рясах, миллионеров с тугими мешками золота...

Правда, взамен крупной торговли расцвела пышным цветом мелкая, уличная торговля. Либеральная газета «Современное слово» писала в феврале 1918 года: «Все улицы, площади и бульвары заполнены мелкими торговцами... Магазины пустеют. Магазины заколачивают... Теперь торгует улица. Здесь можно достать — все, на все вкусы, для всех потребностей...

— От гравюры и старинного фермуара до порнографической открытки и старых калош.

— От шоколада Крафта до ярко-красной «собачьей» колбасы.

«Буржуй», крупный «буржуй» — при последнем издыхании... Идет новый «хозяин»... Мелкий, жадный, цепкий, яростный к наживе... Вот она — будущая буржуазия — в платках, попрыгивая от холода, кутаясь в шинелишки, азартно выкрикивает свой товар:

— Папиросы!

— Спички!

— Шоколад!

— Консервы! Разные вещи! Пряники!»...

В Москве средоточием мелкой торговли стал знаменитый Сухаревский рынок. В декабре 1920 года, выступая на съезде Советов, Ленин торжественно объявил о закрытии этого, как он выразился, «малоприятного учреждения». Раздались аплодисменты... «Сухаревка» закрыта, — продолжал Владимир Ильич, — но страшна не та «сухаревка», которая закрыта. Закрыта бывшая «сухаревка» на Сухаревской площади, ее закрыть нетрудно. Страшна «сухаревка», которая живет в душе и действиях каждого мелкого хозяина. Эту «сухаревку» надо закрыть»...

А спустя еще пару месяцев, в 1921 году, страна неожиданно взбунтовалась. Вспыхнуло кронштадтское восстание, все сильнее полыхало тамбовское, начались забастовки в Москве. Мятежные кронштадтские моряки распевали частушки:

Всероссийская коммуна
Разорила нас дотла,
Коммунистов диктатура
Нас до ручки довела.
Мы помещиков прогнали,
Ждали волюшки, земли,
Всех Романовых стряхнули,
Коммунистов обрели.
Вместо воли и землицы
Чрезвычайку дали нам,
И Советские хозяйства
Насадили, тут и там.
Нет ни спичек, керосину,
Все с лучинами сидят,
При коммуне большевистской
Только карточки едят.
И восстали по России
За землицу мужики,
А в «Известиях» все пишут:
«Взбунтовались кулаки».

Подымайся, люд крестьянский!
Всходит новая заря —
Сбросим Троцкого оковы,
Сбросим Ленина царя!..

Газета восставших кронштадтцев печатала заявления местных большевиков, которые десятками и сотнями выходили из партии... Революционная власть зашаталась. Оказалось, что крестьяне хотят не только избавиться от помещиков, но и торговать свободно. «Большие массы крестьянства, — говорил Ленин, — не сознательно, а инстинктивно, по настроению были против нас». По его признанию, это создавало «опасность, во много раз превышающую всех Деникиных, Колчаков и Юденичей, сложенных вместе».

«Если мы ее не победим, мы скатимся назад, как французская революция».

И маятник резко откачнулся обратно... Вся страна обратилась в одну сплошную Сухаревку. Закипела крупная торговля, и на свет божий сразу появились «совбуры» (советские буржуи). Открылись дорогие магазины и всевозможные увеселения для богатых. В листовке петроградских меньшевиков в 1922 году говорилось: «Долой деньги! — вопияли коммунисты. А теперь?.. Снова царит телец: если не настоящий, так из сусального золота... Наряду с беспросветной нуждой — все новые богачи. На утеху им полны всякого заморского товара роскошные магазины, гремит музыка патефонов, льются реки вина, до утра полны игорные дома. И все это во славу октябрьской революции». А бывший левоэсеровский нарком Штейнберг с осуждением замечал: «При Нэпе... стали оживать легко кости старого мира».

Настоящим символом нэпа («новой экономической политики») стали игорные дома, казино. Журналист Н. Архангельский в 1922 году в журнале «Россия» описывал будни советского казино: зеленые столы, заваленные грудами дензнаков... «А вокруг этих столов толпятся люди — мужчины и женщины, охваченные единственно признаваемой здесь страстью — карточным азартом. Глаза горят нездоровым блеском, пальцы судорожно тянутся к ассигнациям, и каждый из игроков охвачен особенным напряженным чувством — надеждой выиграть, удачно схватить руками эти миллионы и миллиарды, чтобы бросить их вновь на стол — в новой надежде удвоить, утроить, удесятерить выигрыш... Женщины не отстают в азарте от мужчин — даже превосходят их. Вот рыжая красавица — с молочно-белой кожей, с чудесными русалочьими глазами, с пышной, артистически сделанной прической. В ушах огромные брильянты, на изящных ногах, затянутых в шелк и великолепный лак, браслеты, также с брильянтами. Бюст — в алмазах и жемчугах. Но всех этих «блестящих» эффектов ей мало: в прическах и на застежках туфелек дробные, как жемчужины, электрические лампочки. Время от времени красавица нажимает кнопку скрытой в кармане электрической батарейки, и голова ее зажигается, точно мурава светлячками в июльскую ночь, а на ножках зажигаются звезды, как на черном южном небе... Маленькая холеная ручка, закованная в золото и усыпанная драгоценными камнями, небрежно тянется к золотому с звенящими подвесками ридикилю и вынимает пачку кредиток.

— Миллиард! — отчеканивает коралловый ротик красавицы.

И когда ставка оказывается битой, тот же ротик, с такой же беспечностью, повторяет:

— Еще миллиард!»

Журнал «Красный перец» в 1923 году помещал карикатуру: люди с саблями и винтовками выводят из казино какого-то человека. Иностранец, глядя на эту сцену, с беспокойством спрашивает:

— Скажите, гражданин, что это? Возобновился красный террор?

— Нет. У нас в Москве милиция провожает домой тех, кто крупно выиграл...

Конечно, еще в 1920 году большевики и в страшном сне не могли вообразить, что подобные сцены будут разыгрываться наяву в стране под их руководством. Самому Ленину это казалось немыслимым. Он твердил о свободе торговли: «Мы говорим: на это мы не пойдем никогда, скорее ляжем все костьми, чем сделаем в этом уступки... Против этого мы будем бороться до последней капли крови».

«Какие уж мы торговцы», — вздыхал Ленин. Но теперь он сам призвал товарищей «учиться торговать». Звучало это весьма шокирующе. Один из слушателей возразил:

— В тюрьмах нас торговать не учили.

Владимир Ильич считал подобные возражения ярчайшим проявлением «обломовщины». Он мгновенно и с негодованием откликнулся:

— А воевать нас в тюрьмах учили? А государством управлять в тюрьмах учили?..

Совершить весь этот фантастический поворот относительно мягко позволил только авторитет Ленина. Владимир Ильич понял, что если большевики сами не пожелают стать на путь «термидора» (то есть «контрреволюции»), то страна прекрасно обойдется и без них. И им придется, без сомнения, «лечь костьми» в прямом, а не переносном смысле. «Термидор»? — записывал Ленин в 1921 году. — Трезво, может быть, да? Будет? Увидим». «Революция стоит перед какой-то пропастью, — отмечал он, — на которую все прежние революции натыкались и пятились назад...» В беседе с французским социалистом Жаком Садулем Ленин сказал:

— Рабочие-якобинцы более проницательны, более тверды, чем буржуазные якобинцы, и имели мужество и мудрость сами себя термидоризировать.

Вождю большевиков с радостью вторил сменовеховец Н. Устрялов: «Революция уже не та, хотя во главе ее — все те же знакомые лица... Но они сами вынужденно вступили на путь термидора... Путь термидора — в перерождении тканей революции, в преображении душ и сердец ее агентов...» «Не знаю, прав ли Демьян Бедный, что крупными слезами плачут памятники Володарского и Свердлова, созерцая лики нынешних Москвы и Петербурга, — но уверен, что ликует Медный Всадник...» Устрялов продолжал сравнение, сопоставляя личности вождей двух революций: «В свое время французские якобинцы оказались неспособны почувствовать новые условия жизни — и погибли. Ни Робеспьер, ни его друзья не обладали талантом тактической гибкости». «Ленин более гибок и чуток, нежели Робеспьер». «Мы вступили на «путь термидора», который у нас, в отличие от Франции, будет, по-видимому, длиться годами и проходить под знаком революционной, советской власти».

А старовеховец А. Петрищев едко высмеивал подобные мечтания: «Я понимаю раздражение того читателя «Смены вех», который говорил:

— Ждите, мол, ребятушки. Уже Термидоры. Не за горами и Брюмеры. Потом Наполеон. Потом и Людовик придет... Ох, уж эти мыльные пузыри. Обрыдло от них... И как это не надоест людям...» Как и предыдущие крутые повороты, переход к нэпу давался Ленину непросто. Н. Вольский передавал услышанный им рассказ большевика Алексея Свидерского: «На одном собрании Ленин говорил: «Когда я вам в глаза смотрю, вы все как будто согласны со мной и говорите «да», а отвернусь, вы говорите «нет». Вы играете со мной в прятки. В таком случае позвольте и мне поиграть с вами в одну принятую в парламентах игру. Когда в парламентах главе правительства высказывается недоверие, он подает в отставку. Вы мне высказывали недоверие во время заключения мира в Бресте, хотя теперь даже глупцы понимают, что моя политика была правильной. Теперь снова вы высказываете мне недоверие по вопросу о новой экономической политике. Я делаю из этого принятые в парламентах выводы и двум высшим инстанциям — ВЦИКу и Пленуму — вручаю свою отставку. Перестаю быть Председателем Совнаркома, членом Политбюро и превращаюсь в простого публициста, пишущего в «Правде» и других советских изданиях...» Угрозой отставки Ленин так всех напугал, что сразу сломил выражавшееся многими несогласие».

Несмотря на свою временную победу, совбуры, нэпманы ощущали шаткость, непрочность своего «второго пришествия». (Оно и кончилось, как известно, в конце 20-х годов.) Ведь богач перестал быть почтенным, уважаемым в обществе человеком, примером для всеобщего подражания: в этом революция добилась успеха. Характерная шутка 1924 года (из журнала «Заноза»):

— И чего вы, Поликарп Федотыч, убиваетесь. До войны вы были первая гильдия, а теперь нэп... Только вся и разница...

— Рассказывай! — горько возражает нэпман. — Прежде я был гильдия, а теперь мне все кричат: «гниль-де, я!..»

Известный анекдот тех лет — нэпман с ребенком гуляют по Красной площади.

— Папа, что это такое? — спрашивает мальчик, показывая отцу на Мавзолей.

— Это могила Ленина.

— А что такое Ленин?

— Ленин — это, сынок, наша могила...

Задуманные Владимиром Ильичем «отхожие места из золота» так и остались мечтой. Пожалуй, неожиданное воплощение эта идея обрела только в знаменитых «золотых унитазах» «новых русских» в 90-е годы. Золотой унитаз возродившегося из пепла богача — настоящее завершение мечты Ленина, при котором она обращается в свою полную противоположность... Впрочем, не такова ли судьба всех вообще человеческих идей?

Кстати, в анекдотах 90-х годов Владимир Ильич встречался и с этим, следующим поколением российских «буржуев»: «На перекрестке в зад шестисотому «Мерседесу» врезается допотопный броневичок. Из «мерса» выскакивает «новый русский» в малиновом пиджаке, пальцы веером, готов к бою. А из броневичка выходит дяденька в сером пальто и кепочке, с рыженькой бородкой. Щурит дяденька добрые-предобрые глазки и говорит «новому русскому»:

— А вы, батенька, не в тот анекдотик заехали. Феликс Эдмундович! Расстреляйте, пожалуйста, этого буржуя».

«Разве не нравится молодежи слово «товарищ»?»

Конечно, борьбу с деньгами большевики рассматривали как часть более широкой войны — против частной собственности вообще. Иногда Ленину доказывали, что стремление к собственности лежит в самой природе человека. Он отвечал на этот довод так: «Чувство собственности отнюдь не является изначальным человеческим инстинктом. Когда человек хочет владеть чем-то... он делает это для того, чтобы облегчить себе борьбу за существование. Никто не хочет получать в собственность то, чего и так хватает для всех. В пустынях все берегут свои колодцы, но там, где воды вдоволь, ни один разумный человек не будет ее охранять...»

Большевики считали, что, если вместо взаимной борьбы в обществе установится братство, люди перестанут цепляться за собственность. Внешним выражением этих новых человеческих отношений служило слово «товарищ». Это словечко ввела во всеобщее обращение еще Февральская революция. В те дни оно не употреблялось разве что по отношению к бывшим царю и царице. Американский журналист Джон Рид описывал такой случай: «Дама одного из моих приятелей однажды в полдень вернулась домой в истерике: кондукторша в трамвае назвала ее "товарищем"!»

Владимир Ильич считал такое безразмерное понимание «товарищества» ошибочным. В июне 1917 года он заявил в одной из речей: «Волк овце не товарищ».

И все же и в красной России обращение «товарищ» применялось почти ко всем. Очень скоро в нем зазвучали нотки казенности, неискренности. В дружеском общении его стали вытеснять иные, более сердечные словечки. «Это слово — «товарищ», — говорил Лев Каменев в 1918 году, — оно стерлось, как монета, от повторения, но это великое слово, воплощающее в себе тот будущий строй, при котором люди друг другу будут не волки, а товарищи, будут жить дружной семьей». В 20-е годы сам Ленин с некоторой досадой спрашивай у комсомолки Екатерины Логиновой: «Разве не нравится молодежи слово «товарищ»?» Его собеседница отвечала, что нравится. «Тогда зачем вы друг с другом обращаетесь со словом "братва"?..»

Позднее в советском фольклоре появилась шутка: «При капитализме человек человеку волк. А при социализме? Товарищ волк».

Тем не менее обращение «товарищ» продержалось вплоть до самой «реставрации» 90-х годов (а в российской армии — сохранилось и в XXI веке). Читатель либерального журнала «Огонек» П. Негретов в 1991 году призывал побыстрее внедрять обращение «господин»: «Удобней всего начать там, где живут по приказу, по уставу, — в армии. «Господин лейтенант!» — как прекрасно это звучит и как благотворно действует на обе стороны — и на того, кто обращается, и на того, к кому обращаются... Вместе с восстановлением частной собственности старые обращения вернут нам утраченное чувство собственного достоинства».

По иронии судьбы, старорежимное обращение «господин» вернулось в быт в 1991 году, как раз тогда, когда у пустеющих магазинов выстраивались огромные очереди. Что породило частушку:

Пока мясо клали в щи,
Были мы товарищи.
А как кончилась еда,
Сразу стали «господа»...

Ленин как нудист.

Бульварно-эротическая печать России по-своему отразила приход большевиков к власти: как наступление эры вседозволенности. На рисунке в одном из таких изданий в ноябре 1917 года изумленная хозяйка спрашивает свою кухарку, которая расхаживает по кухне голой, в одном фартуке и платочке:

«— Почему ты в таком виде?

— А в хвосте (очереди. — А. М.) говорили: «большевики придут, все с тебя снимут!». Так вот я уж заранее все с себя сняла!..»

На другом рисунке хорошо одетый кавалер игриво интересуется у обнаженной девушки, плескающейся в ванне:

— А к какой партии вы принадлежите?

— Разве вы не видите, что «большевичка», — томно отвечает она, — у меня нет даже тени какого-либо стыда!..

Пожалуй, расцветшее в молодой Советской республике движение нудистов стало самым ярким символом сексуального раскрепощения. Особенно прославился своими шокирующими демонстрациями поэт Гольдшмидт, который появлялся перед публикой не только обнаженным, но и выкрашенным коричневой краской «под нефа». Из либеральной газеты «Современное слово» за апрель 1918 года: «Футурист-большевик, ходящий полуодетым по улицам, Гольдшмидт, распотешил Москву, поставив сам себе памятник на клумбе перед Большим театром. Небольшая его статуэтка в голом виде, с кусаюшей его пятку собакой, была открыта им по заведенному ритуалу. Перед кучкой зевак и прохожих он произнес прочувствованное слово, а затем отдернул покрывало».

Знаменитая танцовщица Ида Рубинштейн выступала без одежды на сцене, что тоже казалось в те времена шокирующим и непривычным. Слухи обо всех этих вольностях доходили и до белогвардейцев, которые в 1919 году выпустили сатирический плакат «Вздорожание мужского костюма в Совдепии». Согласно плакату, цены на одежду так выросли, что она оказалась «не по карману» рядовым советским обывателям. Они поневоле бродят по улицам голыми. Подпись гласит: «В большевистском раю можно ходить голыми, прикрываясь газеткой «Коммунист»...

Среди тысяч и тысяч памятников Ленину нет, вероятно, ни одного, который изображал бы его обнаженным. Между тем автор подобной скульптуры не сильно погрешил бы против правды истории — ведь Владимир Ильич тоже был сторонником нудизма.

Движение нудистов (натуристов) возникло в Германии и Австрии на рубеже XIX—XX веков. Обнаженное тело для натуристов стало символом возвращения к природе, естественного и здорового образа жизни. На пляжах и в других местах отдыха нудисты проводили время без одежды, бросая тем самым вызов чувству «ложного стыда» и общественным условностям. Нудисты проповедовали трезвость, отказ от курения, гимнастику, вегетарианство. В России среди сторонников этого движения оказались такие заметные фигуры, как Лев Толстой и Максимилиан Волошин. Нудизм завоевал симпатии и среди русских революционеров. Что было нисколько не удивительно — ведь в натуризме видели нечто вроде продолжения революции в области культуры и здоровья.

Находясь в Австрии, эмигрант Владимир Ульянов побывал на нудистском пляже, и это посещение произвело на него самое благоприятное впечатление. Он решительно высказался в пользу «здорового образа жизни», который проповедовали нудисты. Разделяла эти идеи и супруга Ленина — Надежда Константиновна Крупская. К числу сторонников нудизма принадлежали и другие видные большевики — например, Анатолий Луначарский, Николай Бухарин, Александр Богданов...

В 1917 году Владимир Ильич вернулся в Россию. После европейской раскованности отечественный пляж (летом того же года) произвел на него удручающее впечатление: пустынный, с одинокими купальщиками, которые, стесняясь своей полуодетости, робко прятались за кустами.

«Вот за границей это уже превзойдено, — заметил Ленин сопровождавшему его Бонч-Бруевичу. — Там нигде нет такого простора и, например, в Германии, на озерах такая колоссальная потребность в купании у рабочих, у гуляющей по праздникам публики, а в жаркое лето ежедневно, что там все купаются открыто, прямо с берега, друг около друга, и мужчины и женщины. Разве нельзя раздеться аккуратно и пойти купаться без хулиганства, а уважая друг друга?.. Помилуйте, за границей же купаются вместе сотни и тысячи людей, не только в костюмах, но и без костюмов и, однако, никогда не приходится слышать о каких-либо скандалах на этой почве. С этим надо решительно бороться... Нам предстоит большая работа за новые формы жизни, упрощенные и свободные; без поповской елейности и ханжества скрытых развратников».

Годом позже российские пляжи приобрели уже совершенно иной вид. Бульварная газета «Московский звонарь» летом 1918 года под заголовком «Свобода купания» описывала характерную сценку:

«— Разойтись!.. Не место тута!.. Слышь, што ля?

— Свобода, товарищ... Что же гонишь?..

— Говорю, что тут собрамшись?.. Разойдись!.. Стрелять буду!.. — кричит товарищ-милиционер.

В чем мать родила купальщики «рассыпным строем» лежат по набережной. Публика с трамвая буквы «А» разражается громким хохотом, а иные не знают, куда девать глаза». И, как ни странно, в подобных спорах тогда побеждал не пуритански настроенный милиционер, а раскрепощенные купальщики...

В своих сочинениях Ленин хоть и не упоминает о нудизме прямо, но несколько раз ядовито высмеивает «отвратительнейший образец высохшей и анемичной, истеричной старой девы, гордой своей бесплодной моральной чистотой... которая жеманно настаивает на необходимости фигового листка».

Между прочим, нудистом был и последний русский император — Николай II. (Сохранилась кинопленка: обнаженный государь ныряет в реку, в таком же костюме купаются и его домочадцы.) В конце XX века среди российских нудистов появилась даже такая шутка: «Если бы Ленин и Николай II познакомились в каком-нибудь натурклубе, то, может, и революции бы не случилось»...

На несколько лет Россия оказалась «страной победившего нудизма». Делегации советских нудистов в 20-е годы были самыми многочисленными на международных нудистских конференциях. На основе нудизма развивался и массовый детский отдых — в пионерском лагере «Артек» все дети купались без одежды (что подтверждает архивная киносъемка).

Поворот в отношении к нудизму наметился в 1924 году, вскоре после смерти Ленина. Сатирики Ильф и Петров высмеяли нудиста-недотепу в хлестком фельетоне «Идейный Никудыкин». Журналы стали печатать ехидные шутки вроде таких — покупательница в магазине возмущается:

— Как вам не стыдно так обвешивать?!

— Я, гражданка, член Общества «Долой Стыд».

Демонстрации без одежды на городских улицах запретили. Нудизм окончательно вытеснили в сферу семейного отдыха. Однако и здесь его массовость производила в те годы на иностранцев неизгладимое впечатление. Лауреат Пулитцеровской премии X. Р. Кникерборгер описал свое путешествие в 1931 году по берегам Москвы-реки. Он оказался гостем настоящей фантастической «страны нудистов». Вот его наблюдения: «Тысячи мужчин и женщин, девочек и мальчиков, дети на руках, бабушки и дедушки играют в игры, едят провизию, обычную для пикника, купаются в реке или просто принимают воздушные ванны, греясь на солнце... Большинство участников пикника, юных атлетов и более старших людей — полностью обнажены... Группа юношей соревнуется в прыжках в длину. Полусотня их находится в яме для прыжков, либо ожидает своей очереди. Все они раздеты. Среди них нет девушек, но вскоре полдюжины девушек в легких летних платьях, проходя мимо, останавливаются, чтобы понаблюдать за прыжками... На другой стороне группа девушек играет в ручной мяч. Они обнажены... Ниже, в реке, несколько сотен женщин всех возрастов плавают, плещутся или просто беседуют, стоя по колено в воде. Никто не обращает на них особого внимания».

Из своих наблюдений гость делал такой любопытный вывод: «Снимание одежды — наиболее радикальное уравнительное действие, которое может быть предпринято человечеством... При обнаженности классовые различия исчезают. Рабочие, крестьяне, конторские работники становятся вдруг просто людьми. Это в краткой форме, излагает... главную цель советских революционеров. Вот почему... этим летом в Советском Союзе, на каждой его реке, на берегах всех его озер и морей, буквально миллионы мужчин и женщин плавали и загорали под солнцем без одежды, естественно, как будто по-другому не могло и быть...»

Сексуальная революция.

Браки в Российской империи заключались в церкви, поэтому и развести супругов могла только церковь. Добиться законного развода через духовную консисторию было невероятно сложно. Уже Февраль 1917 года попытался облегчить эту процедуру. На сатирических рисунках тех дней церковный брак изображали в виде тяжких цепей, намертво сковавших несчастных супругов. Разумеется, упрощение развода встречало резкое противодействие со стороны православной церкви. На одной из карикатур назначенный революцией новый обер-прокурор Святейшего синода сердито грозился церковникам: «Ваши преосвященства! Еще два слова против развода — и я заставлю вас развести даже Троицкий мост!..»

Однако только у большевиков хватило решимости, чтобы разрубить гордиев узел прежних брачных отношений. «Нельзя быть демократом и социалистом, — решительно писал Ленин, — не требуя сейчас же полной свободы развода, ибо отсутствие этой свободы есть сверхпритеснение угнетенного пола, женщины». Столь же категорично назывался и декрет, подписанный Лениным в декабре 1917 года, — «О расторжении брака». Взамен церковного вводился гражданский брак, и его расторжение было стократно облегчено. «Петроградская газета» в 1918 году сообщала о последствиях этого декрета: «Вероятно, немногие из петроградцев знают, что старая волокита бракоразводного дела отошла «в историю»... С непривычки к новой судебной процедуре тяжущиеся буквально каменеют от изумления, когда слышат приговор о разводе.

— Уже?! — с непередаваемым разочарованием раздаются не раз восклицания мужей и жен, сразу освобождаемых от ставших им в тягость цепей Гименея».

Первый в стране гражданский брак заключили между собой нарком Александра Коллонтай и матрос Павел Дыбенко. Вскоре молодые супруги серьезно провинились перед новой властью — и Ленин пошутил: «Я лично считаю, что расстрел будет для них недостаточным наказанием. Поэтому я предлагаю приговорить их к верности друг другу в течение пяти лет».

Журнал «Новый Сатирикон» в 1918 году всячески издевался над новыми порядками в области брака. Одна из заметок: «Ф. Сологуб рассказывает подслушанный на улице отрывок беседы:

— Вы знаете, она (очевидно, Коллонтай. — А. М.) вышла замуж.

— Что вы! Неужели в церкви венчались?

— Ну, зачем же! Просто у себя в записной книжке записали.

Мы уверены, что и способ записи совершенного брака в записную книжку скоро будет оставлен — как способ буржуазный. Просто достаточно будет подмигнуть — и брак совершен. Со своей стороны предлагаем также и наиболее простой способ развода: один из супругов топит другого в Фонтанке. Это тебе не консисторская канитель!»

Журнал также излагал хитроумный «способ» избавиться от надоевшей кухарки. Просто уволить негодную прислугу стало после революции почти невозможно — ее права надежно защищала новая власть. Зато можно было вступить с кухаркой в законный брак, а потом мгновенно развестись и сразу выставить ее вон — ведь разойтись с женой теперь ничего не стоило...

Либеральная газета «Чертова перечница» летом 1918 года печатала пародию на обычное адвокатское объявление: «По бракоразводным делам нечего ходить по адвокатам. Ступайте в колбасную и разводитесь». Другая шутка того времени: «Запрещено вступать в гражданский брак более 17 раз в день»...

Правда, кое-где в деревнях декрет о расторжении брака поняли очень своеобразно. Как сообщала газета «Все!» в августе 1918 года, в одном селе под Царицыном крестьяне потребовали от священника закрепить светский развод в церкви. Священник отказался: «Обряда развода нет». Тогда крестьяне придумали по-своему: «Виноватую жену одели в рогожи, в руки дали старый веник, голову украсили крапивой, на груди и на спине повесили большие плакаты с надписями: «я разведенная жена», и под руку с торжествующим мужем, под звон тазов и сковород, с свистом и гиканьем провели через все село в дом ее родителей».

Оппозиционная петроградская газета «Эра» в июле 1918 года передавала разговоры в коридорах народного суда. Вот суд моментально развел какую-то молодую женщину, и даже присудил ей деньги на ребенка.

«Лицо женщины сияет от удовольствия.

— Как любезно. Я даже не просила денег! — весело говорит она...

— Ишь, как скоро! Раз-два, и разведены!..

— Легче, чем в трамвай влезть!

— Здесь, брат, в одну минуту разженят!

— Долго ли умеючи.

— А раньше, по-вашему, лучше, что ли, было? — горячо вступается какая-то женщина в белой косынке, с немолодым болезненно-бледным лицом. — Прежде лет семь надо было по консисториям шляться да сколько денег изводить. А нынче...»

Большевики пошли еще дальше — полностью приравняли фактический брак к официальному. Внебрачные дети приобретали все права «законнорожденных» детей. «Мы издали декрет, — отмечал Ленин, — который уничтожил разницу в положении брачного и внебрачного ребенка...» «Мы не оставили в подлинном смысле слова камня на камне из тех подлых законов о неравноправии женщины, о стеснениях развода, о гнусных формальностях, его обставляющих, о непризнании внебрачных детей, о розыске их отцов и т. п., — законов, остатки которых многочисленны во всех цивилизованных странах». (Эти революционные новшества сохранялись до 1944 года.)

Впрочем, платить алименты отцам внебрачных детей пока «временно» приходилось, в течение полугода. На одной из карикатур начала 20-х годов мужчина с завистью смотрит на петуха: «Вот петухам раздолье: две-три жоны, дюжина детей и никаких алиментов!»

На другом рисунке к самому Богу выстроилась очередь из Богородиц с младенцами (Смоленской, Троеручицы, Утоли печали, Казанской, Почаевской...). Старичок Бог в ужасе восклицает: «Черт возьми! Каждой из них платить по трети жалованья на содержание ребенка? Да ведь на это никакого жалованья не хватит!»

В 20-е годы в советском обществе широко распространились временные, недолгие браки. Журнал «Долой богов» в 1923 году писал: «За последнее время у нас царит эпидемия «разводов». Чем она объясняется? Прежде всего тем, что теперь незачем тайком изменять нелюбимой жене или ненавистному мужу. Можно развестись открыто... Затем, теперь меньше стало охотниц беспрекословно выносить побои своего пьяного мужа»... Лев Троцкий объяснял происходящее так: «Уже одно введение института гражданского брака не могло не нанести жестокий удар старой, освященной, показной семье. Чем меньше в старом браке было личной связи, тем в большей мере роль скрепы играла внешняя, бытовая, в частности обрядовая, церковная сторона. Удар по этой последней оказался тем самым ударом по семье... Вот почему семья шатается, распадается, разваливается, возникает и снова рушится... История рубит старый лес — щепки летят».

«Такой пестроты брачных отношений, — отмечала в 1918 году Александра Коллонтай, — еще не знавала история: неразрывный брак с «устойчивой семьей» и рядом преходящая свободная связь, тайный адюльтер в браке и открытое сожительство девушки с ее возлюбленным — «дикий брак», брак парный и брак «втроем», и даже сложная форма брака «вчетвером», не говоря уже о разновидностях продажной проституции... Противоречивы и запутаны формы брачного общения современности». «Так было, так это и будет! Ничего нет ошибочнее этой поговорки... Скрывать нечего: старая семья отмирает».

Ленин также считал, что «в области брака и половых отношений близится революция», созвучная революции социальной. Однако не только либералы, но и правые социалисты не одобряли чересчур широкий размах советской «сексуальной революции». Бывший эсеровский деятель Питирим Сорокин в 1922 году в одной из речей с тревогой отмечал, что семья «разлагается»: «Без здоровой семьи невозможно здоровое общество. Слишком далеко зашел здесь развал и духовный, и биологический, чрез половые болезни ускоряющий вымирание и вырождение русского народа. Пора остановить это бедствие».

В независимом петроградском журнале «Экономист» Сорокин тогда же поместил статью, где осудил «половое распутство, легкомысленное отношение к браку». Он отметил значительное число разводов в городе: 92 случая на 10 тысяч браков. «Цифра фантастическая... Эти цифры говорят, что современный легальный брак — форма, скрывающая по существу внебрачные половые отношения и дающая возможность любителям «клубники» «законно» удовлетворять свои аппетиты».

Ленин прочитал эту статью, и рассуждения о «клубнике» привели его в бурное негодование... Он напечатал ответ Сорокину, где обвинил его и журнал в проповеди «крепостничества». «Если г. Сорокину 92 развода на 10.000 браков кажется цифрой фантастической, то остается предположить, что либо автор жил и воспитывался в каком-нибудь... загороженном от жизни монастыре... либо что этот автор искажает правду в угоду реакции... Фактическое число фактических разводов... повсюду неизмеримо больше. Россия в этом отношении отличается от других стран только тем, что ее законы не освящают лицемерия».

Ленин отметил, что ни одна из западных демократий не смогла обеспечить свободу брака и развода, защитить все права внебрачных детей. Россия — первая страна в мире, которой это удалось. Что же касается сторонников семейного «крепостничества», то их давно пора «вежливенько препроводить» на Запад. «Там подобным крепостникам самое настоящее место». И это были не пустые слова — хотя журнал «Экономист» продолжал выходить и после этой «дискуссии», в течение года его сотрудников (и П. Сорокина) по указанию Ленина выслали за границу.

Высылки в 1922—1923 годах коснулись многих «старовеховцев» (их отвозили на Запад знаменитые «философские пароходы»). В связи с чем появился такой анекдот: «Философ-славянофил, которого высылают на Запад, говорит:

— Конечно, больно покидать Русь. Но чем лежать в родной святой земле с пулей в затылке, лучше уж топтать окаянные парижские бульвары»...

«Поскребите коммуниста — и вы найдете филистера».

Революция в целом упростила и сделала более свободным общение между полами. Границы речевой пристойности расширились, и стало возможным обсуждение прежде немыслимых, запретных тем. Мальчиков и девочек в школах начали обучать совместно (чего не было в царской России).

Сами привычные отношения между мужем и женой, по замыслу большевиков, подлежали полной перемене. «Во всех цивилизованных странах, — говорил Ленин, — даже самых передовых, положение женщин таково, что недаром их называют домашними рабынями». Женщины «остаются в «домашнем рабстве»... будучи задавлены самой мелкой, самой черной, самой тяжелой, самой отупляющей человека работой кухни».

В 1920 году Ленин замечал Кларе Цеткин: «К сожалению, еще по адресу многих наших товарищей можно сказать: «Поскребите коммуниста — и вы найдете филистера». Конечно, скрести нужно чувствительное место — его психику в отношении женщины. Существует ли более наглядное доказательство этому, чем то, что мужчины спокойно смотрят, как женщины изнашиваются на мелкой работе, однообразной, изнуряющей и поглощающей время и силы, — работе в домашнем хозяйстве; на то, как их кругозор при этом сужается, ум тускнеет, биение сердца становится вялым, воля слабой... Домашняя жизнь женщины — это ежедневное принесение себя в жертву в тысячах ничтожных мелочей... Мы должны вытравить старую рабовладельческую точку зрения до последних мельчайших корней ее...»

Эти слова вполне совпадали с общими настроениями 20-х годов. А об этих настроениях можно судить по популярным частушкам того времени:

 

Приду домой,
С наскока бухну:
Долой корыто,
Шитво и кухню!
Кто не зовет
Жену: товарищ, —
С таким дубьем
Воды не сваришь.
Чертям на небе
Будет жарко,
Коль государством
Правит кухарка!

 

А. Коллонтай писала об идеале новой женщины: «Перед нами не самка и тень мужчины, перед нами — личность, «Человек-женщина»...

Правда, в жизни этот бодрый размах порой увязал в непроходимом болоте. Даже в отношении такой яркой черты старого «домостроевского» быта, как домашние побои. Супружеский кулак для миллионов женщин оставался более ощутимой и гораздо более нерушимой властью, нежели власть самого царя. На рисунке И. Малютина в 1925 году рабочий колотит жену кастрюлькой прямо под портретом Ленина.

«— Оставь, ирод, душегуб! Забыл, что товарищ Ленин говорил?

— М-молчи, дура!.. Ленин, может, не знал, что я женатый».

Нельзя сказать, что революция совершенно искоренила домашнее рукоприкладство. Пожалуй, ей удалось добиться только «равноправия» супругов в этом вопросе. В 60-е и 70-е годы на страницах юмористической печати стала привычной новая фигура: жена, поджидающая пьяного мужа с кухонной скалкой в руках. Западный журналист Карл Кран приводил такие слова Никиты Хрущева, обращенные к женской аудитории: «В царские времена мужчина, предлагая вам руку и сердце, говорил: «Буду любить тебя, как душу, и трясти, как грушу...» Сегодня вы сами бьете своих мужей. Это доказывает, что мы находимся на пути к коммунизму».

«Еще не уничтожен обычай бить детей».

Большевики запретили обычай телесного наказания школьников (порку розгами), который существовал в России до 1917 года. Эта отмена оказалась окончательной (по крайней мере, вплоть до начала XXI века порка в школах так и не была восстановлена). Борьба с домашними телесными наказаниями детей оказалась гораздо менее успешной...

В 1920 году Ленин беседовал с двумя японскими журналистами. Он с любопытством спросил у них:

— Господа, а правда ли, что в Японии никогда не наказывают детей, не бьют их? Я читал об этом в одной книжке.

— Да, — отвечал один из его собеседников, — у нас не бьют детей. Берегут их больше, чем на Западе. Вообще в Японии в своем роде культ детей...

— Неужели даже шлепка не дают? — допытывался Ленин.

— Нет. Мы никогда не бьем детей.

— Да, это замечательный народ! — с воодушевлением воскликнул Ленин. — Это настоящая культура. Это весьма важно. Ведь в самых так называемых цивилизованных странах Европы, в Швейцарии например, еще не совсем уничтожен обычай бить детей в школах...

Владимир Ильич добавил, что он и его товарищи — «решительные противники всяких телесных наказаний, и прежде всего в отношении детей».

Конечно, революция в школьных стенах не ограничилась отменой березовых розог. Само поведение школьников на уроках стало гораздо раскованнее, свободнее. Была упразднена гимназическая форма (вновь введена в 40-е годы). Сатирик Доль в 1917 году в либеральном журнале «Лукоморье» описывал «революцию» среди детей:

Напугав свою мамашу.
Поднял знамя Коля: —
Прочь березовую кашу,
Раз настала воля!..
— Отменить без промедленья, —
Слышатся призывы, —
Всю таблицу умноженья,
Горы и заливы! —
Восьмилетние эс-деки
В требованьях стойки:—
Запретить скорей навеки
Все колы и двойки! —
Большевик того же класса
Вставил, полный пыла:—
Тлебовать, цтоб нам мамаса
Балабан купила!!! —
Воли радостные струи
В их сердца ворвались.
Как, учители-буржуи,
Вы еще не сдались ?!

«Безусловная отмена всех законов, преследующих аборт».

Большевики впервые в Европе узаконили аборты. Ленин еще в 1913 году выступал за «безусловную отмену всех законов, преследующих аборт». Он относил право на аборт к «азбучным демократическим правам гражданина и гражданки».

18 ноября 1920 года Ленин подписал декрет о разрешении абортов. Отныне все женщины получили право искусственно прерывать беременность в течение первых трех месяцев. Как считал Лев Троцкий, в будущем «самое понятие законодательства об абортах и разводе будет... звучать немногим лучше, чем воспоминания о домах терпимости или человеческих жертвоприношениях». Любые предписания закона в семейной и половой жизни станут излишни.

Печать с удовольствием смаковала модную тему, печатая статьи, стихи и рисунки о «праве на аборт» (далеко не всегда одобрительные). Некоторые журналисты с тревогой отмечали вспыхнувшую «пандемию абортов». Иногда тема абортов сочеталась со столь же модной темой богоборчества. Например, в 1924 году на карикатуре Константина Готова в журнале «Крокодил» беременная дева Мария рассматривала уличную театральную афишу. Спектакль назывался «Аборт». Богородица горестно восклицала; «Зачем, зачем я раньше не знала!..»

Правда, расхожая шутка оказалась обоюдоострой: вскоре такие анекдоты рассказывали уже про матерей вождей Советского государства...

Несмотря на право на аборт, рождаемость в красной России в 20-е годы возрастала. Этому способствовал и знаменитый «декретный отпуск» для женщин — он начинался за два месяца до рождения ребенка и заканчивался через полтора месяца после родов. Все это время женщина получала полную зарплату. В 1920 году на тысячу человек в российских городах родилось 21,7 младенца, а в 1923-м (после разрешения абортов) — 35,3. В 1927 году на тысячу человек приходилось уже 45 рождений.

«Свобода абортов» в СССР сохранялась до июня 1936 года, когда прерывание беременности вновь оказалось под запретом. Отныне женщине, сделавшей подпольный аборт, грозили общественное порицание или штраф, а совершивших его медиков ждало и более суровое наказание. Запрет привел к новому всплеску рождаемости: число новорожденных в Москве увеличилось на 65 процентов. Но резко возросло и количество убийств младенцев.

Писатель Андре Жид, посетивший в то время СССР, отнесся к закону неодобрительно. «Недавний закон о запрещении абортов, — писал он, — поверг в отчаяние всех, кому низкая зарплата не позволяет создать свой дом, завести семью. Он поверг в отчаяние многих и по другим причинам. Разве не обещали в связи с этим законом нечто вроде плебисцита, всенародного обсуждения, с результатами которого должны были посчитаться. Громадное большинство высказалось (правда, более или менее открыто) против этого закона. С общественным мнением не посчитались, и, к всеобщему изумлению, закон прошел. В газетах печатались, само собой разумеется, только одобрительные высказывания. В частных беседах, которые у меня были со многими рабочими, я слышал только смиренные упреки, робкие жалобы».

Ленин и нетрадиционные формы любви.

Один из декретов, подписанных Лениным, отменил старое царское Уложение о наказаниях, которое предусматривало каторгу за сексуальные отношения между мужчинами. Советская Россия стала одной из первых стран в мире, отменивших уголовное преследование за однополую любовь. Для сравнения: в Британии уголовное преследование гомосексуалистов отменили только в 1967 году, а в Западной Германии — в 1969 году.

В 1925 году советский врач Григорий Баткис в книге «Сексуальная революция в Советском Союзе» так разъяснял установившуюся точку зрения на гомосексуализм и содомию (половые сношения с животными): «Советское законодательство провозглашает абсолютное невмешательство государства в дела пола, пока никому не причиняется вреда и не затрагиваются ничьи интересы... Что касается гомосексуализма, содомии и различных других форм полового удовлетворения, считающихся по европейским законам нарушением общественной морали, то советское законодательство относится к ним точно так же, как и к так называемым «естественным» сношениям. Все формы полового сношения являются частным делом».

Поэт Иоанн Павлушин летом 1918 года в московской газете «Наша проповедь» развивал такой проект: для улучшения человеческой породы всему обществу надо на десять лет отказаться от деторождения. «Этими словами я не хочу сказать, что мы должны будем 10 лет не совокупляться — нет! Совокупляться можно и даже должно, но должны быть пущены в ход все предохранители, а давать детей должны только красивые... Дитя от трех красивых поколений должно стать достоянием государства и быть на положении заводской матки или заводского самца... Конечно, при таких реформах я заранее предвижу уклон человеческой любви в сторону животных, и даже с совокуплением с породами более изящными и интересными из них... Тогда только человек снова может почувствовать себя в раю и среди животных, которых он будет брать и которым будет в свою очередь отдаваться». О своих собственных любовных пристрастиях Павлушин признавался в стихах:

Мне женщина нужна как тело,
Красивый мальчик для восторга.
А для любви и для экстаза
Мне нужен чистокровный пес.

Пожалуй, наиболее известным сторонником однополой любви в 10-е и 20-е годы в России был поэт Михаил Кузмин (символист, потом акмеист). Он сознательно не скрывал характера своей интимной жизни, проповедовал ее в стихах и прозе, и вообще держал себя с необыкновенной для того времени раскрепощенностью. Кузмин приветствовал Февральскую революцию, а затем и Октябрьский переворот (даже назвал себя однажды большевиком). Революции 1917 года он посвятил стихи:

 

Русская революция, — юношеская,
целомудренная, благая —
Не повторяет, только брата видит во французе,
И проходит по тротуарам, простая,
Словно ангел в рабочей блузе.

«Журнал журналов» по этому поводу язвительно заметил, что «М. Кузмин до революции среди всех пролетариев отличал любовью только банщиков». И поместил такие стихи:

Он долго тешился с козой,
Он славил банщиков упрямо,
Хоть мы молили со слезой:
— Кузмин, неловко ведь! Здесь —дамы...

Теперь, огромный красный бант
К груди пришив блудливой музе,
Он славит, как влюбленный франт,
Лик «ангела в рабочей блузе»...

Самым первым близким другом Кузмина на рубеже XIX—XX веков был Георгий Чичерин, впоследствии известный большевик. Они дружили с гимназических лет, сохранилась их обширная переписка. Чичерин, потомок старинного дворянского рода, считался среди большевиков самым утонченным и «аристократичным». В последние годы жизни он написал книгу о Моцарте и замечал: «У меня была революция и Моцарт, революция — настоящая, а Моцарт — предвкушение будущего...» Как и Кузмин, Чичерин не скрывал своей нетрадиционной половой ориентации.

В мае 1918 года Ленин назначил Чичерина наркомом иностранных дел. Очевидно, в этом вопросе Владимир Ильич придерживался мнения, которое (по другому поводу) однажды выразил так: «Чудачество не есть нарушение обязанностей социалиста и демократа... Нельзя же в большой партии без больших чудаков!»

Правда, с Кузминым после революции Чичерин встретился только однажды, в 1926 году. Они беседовали как старые друзья, на «ты». Народный комиссар заботливо спрашивал: «Почему мало печатаешься? Мало пишешь?..»

В дневнике после этой встречи поэт записал: «Всеобщая сенсация с Чичериным. Все удивлены, что я ничего у него не попросил, но я думаю, что так лучше». В 1929 году Кузмин выпустил свою последнюю большую книгу стихов «Форель разбивает лед»...

Ленин не видел ничего дурного и в том, чтобы любоваться мужской красотой. Л. Фотиева вспоминала, что однажды у них зашла речь об одном наркоме. «Владимир Ильич спросил меня: «Это такой красивый?» — «Я не заметила, — ответила я. Другой раз Владимир Ильич долго стоял у постели спящего 13-летнего мальчика в квартире товарища и, отойдя, сказал: «Красивый мальчик».

Не все большевики разделяли терпимое отношение к однополой любви. Так, в 1907 году Максим Горький (бывший тогда большевиком) писал о творчестве поэтов-декадентов: «Все это — старые рабы, люди, которые не могут не смешивать свободу с педерастией, например, для них «освобождение человека» странным образом смешивается с перемещением его из одной помойной ямы в другую, а порою даже низводится к свободе члена и — только».

С середины 20-х годов отношение общества к однополой любви стало постепенно возвращаться к прежнему, дореволюционному. Теперь ее называли «болезнью». А с марта 1934 года она превратилась и в «преступление»: в СССР восстановили уголовное преследование за мужеложество. Отныне виновным грозило до пяти лет заключения, и этот закон широко применялся вплоть до 1993 года. Максим Горький (уже ставший беспартийным) в мае 1934 года с торжеством писал в «Правде»: «В стране, где мужественно и успешно хозяйствует пролетариат, гомосексуализм, развращающий молодежь, признан социально преступным и наказуемым, а в «культурной» стране великих философов, ученых, музыкантов (Германии. — А. М.) он действует свободно и безнаказанно. Уже сложилась саркастическая поговорка: «уничтожьте гомосексуалистов — фашизм исчезнет!».

Впрочем, ни Кузмина, ни тем более Чичерина новый закон не затронул. Оба они умерли в 1936 году.

«От теории «стакана воды» наша молодежь взбесилась».

К проституции Ленин, как и другие большевики, относился отрицательно. А. Коллонтай поясняла это отношение: «Ничто так не опустошает душу, как зло вынужденной продажи и покупки чужих ласк. Проституция тушит любовь в сердцах; от нее в страхе отлетает Эрос, боясь запачкать о забрызганное грязью ложе свои золотые крылышки».

Что-то похожее на проституцию Ленин видел в любой сексуальной связи без любви, будь это даже «законный брак». Между тем именно такое отношение к сексу победило в ходе революции. Людям «не хватало времени» на влюбленность, романтическую любовь. Родилась знаменитая теория о том, что к удовлетворению полового чувства надо относиться легко — примерно как к осушению стакана воды.

В 1918 году либеральная газета «Крик народа» с осуждением писала: «В настоящее время, как и в 1905 году, возник целый ряд союзов свободной любви. Члены союзов устраивают настоящие оргии, афинские ночи, где дают полную волю своим желаниям, являющимся, по их понятиям, «истинной свободой». Газета приводила гимн одного из таких союзов:

Прочь рассудок! Жгите тело,
Будет пестро, ярко, смело!
Дерзкий, юный грянет хор;
Все в пучину, все в костер!
Пусть кругом развал, пожары, —
В нашем сердце вихрь, угары!
В нашем сердце трепет ласки —
С лживых лиц спадают маски!..
Зверь проснется — громкий, властный —
Рвитесь в пляс зверино-страстный!
Кто безумен в наслажденьи,
Тот поймет, где есть забвенье!
Что нас ждет? И смерть, и голод!
Все в пучину, — ведь ты молод!..
Миг нам дорог! Пейте радость.
Есть пока в бокалах сладость!..
В час экстаза, в час желаний
Жизнь блеснет мильоном граней.
Лучше сжечь себя победно,
Чем погибнуть смертью бледной.
Так спадайте цепи с тела,
В праздник зверя бросьтесь смело!..
В грязь затоптано былое,
Так рождайте вновь святое!
Наши боги — миги, сказки,
Наши боги — взоры, ласки...
Красота и страсть — святое
Вот где боги, дно морское!..
Я кричу: под стяг забвенья,
В вихрь безумья, наслажденья!

Решительной противницей теории «стакана воды» выступала Александра Коллонтай. «Современному человеку некогда «любить», — с сожалением отмечала она в том же 1918 году. — В обществе, основанном на начале конкуренции, при жесточайшей борьбе за существование... не остается места для культа требовательного и хрупкого «Эроса»... На одни «свидания» уходит сколько ценных для «дела» часов!» Позднее, в 20-е годы, Коллонтай развивала эти мысли: «Перед грозным лицом великой мятежницы — революции — нежнокрылому Эросу («богу любви») пришлось пугливо исчезнуть с поверхности жизни. Для любовных «радостей и пыток» не было ни времени, ни избытка душевных сил». Поэтому, по Коллонтай, в дни революции и победил «общипанный, бескрылый Эрос» — «телесное влечение пола». Но время крылатого Эроса еше настанет. «Каков будет этот новый преображенный Эрос? Самая смелая фантазия бессильна охватить его облик».

Сожаление Коллонтай о смерти «крылатого Эроса», судя по всему, в чем-то разделял и Ленин. Его не устраивало то, что свобода любви обернулась «свободой без любви». Он говорил Кларе Цеткин:

«Мне, старику, это не импонирует. Хотя я меньше всего мрачный аскет, но мне так называемая новая половая жизнь молодежи — а часто и взрослых — довольно часто кажется... разновидностью доброго буржуазного дома терпимости. Все это не имеет ничего общего со свободой любви, как мы... ее понимаем. Вы, конечно, знаете знаменитую теорию о том, что будто бы в коммунистическом обществе удовлетворить половые стремления и любовную потребность так же просто и незначительно, как выпить стакан воды. От этой теории «стакана воды» наша молодежь взбесилась, прямо взбесилась. Эта теория стала злым роком многих юношей и девушек... Я считаю знаменитую теорию «стакана воды» совершенно не марксистской и сверх того противообщественной... Конечно, жажда требует удовлетворения. Но разве нормальный человек при нормальных условиях ляжет на улице в грязь и будет пить из лужи? Или даже из стакана, край которого захватан десятками губ?»

«Я не питаю ни малейшей симпатии к теории «стакана воды», хотя бы на ней и красовалась этикетка «освобожденная любовь». Вдобавок она и не нова... Вы, вероятно, помните, что эта теория проповедовалась в изящной литературе примерно в середине прошлого века как «эмансипация сердца». В буржуазной практике она обратилась в эмансипацию тела. Проповедь в то время была талантливее, чем сейчас; как обстоит дело с практикой — не могу судить».

Ленин сознавал, что по вопросам половой жизни он оказался в меньшинстве.

«Знаю, знаю, — замечал он, — меня тоже в связи с этим достаточно подозревают в филистерстве. Но я к этому отношусь спокойно. Желторотые птенцы, едва вылупившиеся из яйца буржуазных воззрений, всегда ужасно умны. Нам приходится с этим мириться, но «исправлять» себя мы не намерены».

В то же время он оговаривался: «Ничего не могло бы быть более ложного, чем начать проповедовать молодежи монашеский аскетизм и святость грязной буржуазной морали...»

Свой идеал в области половой жизни Ленин определял как «открытую свободную любовь». Пояснял его такими отрицательными примерами: «Не монах, не Дон-Жуан, но и не германский филистер, как нечто среднее». А от чего, собственно, должна быть свободна любовь? Ленин в одном из писем перечислял: прежде всего, от денежных расчетов и материальных забот (это главное), а кроме того:

— от предрассудков религиозных;

— от запрета папаши etc;

— от предрассудков «общества»;

— от уз закона, суда и полиции...

Свобода расторжения брака, введенная революцией, сохранялась в СССР до 1944 года, когда закон вновь сделал брак почти нерасторжимым. Разумеется, высказывания Ленина против теории «стакана воды» служили обоснованием этих новых мер. Забавно, что теперь авторство самой теории «стакана воды» приписывалось... Александре Коллонтай.

«Обещают хлеб, а дадут камень».

Вряд ли следует доказывать, что питание — далеко не последняя тема в любой революции. Среди революционных лозунгов непременно звучат и «кулинарные». Разумеется, так было и с Октябрьской революцией; матросы и красногвардейцы, штурмовавшие Зимний дворец, с удовольствием распевали частушку поэта-футуриста Владимира Маяковского:

Ешь ананасы, рябчиков жуй.
День твой последний приходит, буржуй.

Как видим, в ряды кулинарной «белой гвардии» революция сразу зачислила символически роскошные блюда (ананасы и рябчиков). Борьба с ними в то время облегчалась и общей нехваткой продуктов. Американский социалист Альберт Рис Вильяме рассказывал, что в московской гостинице «Националь», где в марте 1918 года поселился Ленин, изменилось меню: «Новый, советский режим прежде всего отменил здесь изысканные и дорогие блюда. Большое количество блюд, составлявших обед, было сведено к двум. Можно было получить либо суп и мясо, либо суп и кашу». Так, по словам Вильямса, действовало правило: «Никто не должен есть пирожных, пока все не получат хлеба».

Если пролистать советскую печать 1918—1919 годов, то бросается в глаза, что одна из основных тем для шуток и карикатур — пиша (вернее, ее недостаток). Характерная заметка: «Передают, что известный художник Б. И. Кусто-джиев, увлеченный одной темой, не может приступить к работе за отсутствием натуры.

— Мне нужна, — объясняет художник, — дебелая русская баба с ямочками на локтях.

Задача, действительно, трудная по нашему голодному времени»...

Самым роскошным блюдом вдруг сделалась конина. Газета меньшевиков «Всегда вперед!» в 1919 году эпически спрашивала в стихах Эльена:

Скажи, котлета из «конины»,
«Где ты росла, где ты цвела» ?
Какого зверя иль скотины
Живою частью ты была?..

Шутка: «В кухмистерской.

— Послушайте! Что эти котлеты из конского мяса, я ничего не имею, но почему они такие маленькие?

— Очень просто: они сделаны из пони».

«Лошади барона Клодта еще не съедены», — иронически сообщала летом 1918 года газета «Чертова перечница». Конине посвящена и популярная частушка того времени:

Ленин Троцкому сказал:
Пойдем, Лева, на базар.
Купим лошадь карюю,
Накормим пролетарию.

Любопытно, что именно в голодные 1918—1919 годы в столицах прославились знаменитые поэтические кафе: «Десятая муза», «Красный петух», «Музыкальная табакерка», «Стойло Пегаса» (и здесь тоже не обошлось без «конской» темы)... Пировали в них в основном подпольные торговцы и налетчики. Журналист Л. Василевский в 1919 году описывал, как выглядела эта роскошь эпохи «военного коммунизма»: стену московского кафе поэтов-имажинистов «Домино» украшал шокирующий лозунг «Господи, отелись!», а гвоздем убранства служили повешенные рядом черные штаны. «Мелькают элегантные, бледные, «кокаинного» типа девицы-кельнерши. Они пробираются между тесно по-коммерчески расставленных столиков, разносят мясные блюда, кофе, чай, печенье и самым буржуазным образом, хотя и сохраняя на лице маску небрежности и пресыщения, собирают чаевые деньги... На стойке высится холодная телятина, ломтики белого печения... Чьи желудки призваны удовлетворять все эти вещи? Присмотритесь к посетителям, и вам станет ясно, что литературы здесь крохотная горсточка — она жмется по углам и пьет пятирублевые стаканы чаю с сахарином. А «настоящий» гость, «сурьезный» — это кто угодно, только не писатели, не поэты, не люди духовных интересов...»

Но поэтические кафе все-таки обслуживали «элиту», а какой пищей мог в те годы порадовать себя простой человек? Московская эсеровская газета «Дело народа» в 1919 году рассказывала о знаменитом Сухаревском рынке — центре столичной торговли (очерк К. Буревого):

«Вот закусочный ряд... Люди трутся друг о друга; толкотня, давка. Приятно щекочущий запах жареного возбуждает аппетит. Кастрюльки, сковородки, целые баки шипят; варят, разогревают, поджаривают...

— Жареная колбаса горячая! Ветчина! Сало, сало!

— А вот горячая пшенная каша! Подходи! Давай, давай!..

Каша настоящая, хорошо так пахнет. Едят по 13—14 р. порцию. Можно достать рублей за 5—10 маленькую булочку, стакан горячего молока за 6—7 р., порцию жареной картошки с конским мясом за 15 р. Горячих пирожков и ватрушек очень много. Немало и охотников до этого лакомства... Встречаются даже самые настоящие белые лепешки и печенья. Много сала, ветчины... масла...

На столиках стоят громадные самовары, из которых публика угощается чаем и кофе. Сахар продается тут же: на двадцатку 8 кусков. Сластей много...

Пожилая дама в шляпе и пенсне продает картофельные лепешки:

— Берите, берите! 5 руб. штука!

А вот и краснощекие деревенские бабы. Они за хлеб наменяли уйму разнородных товаров и материй и с трудом, рассыпая и подбирая покупки, волокут их с сияющими лицами».

Продавая муку и хлеб, крестьяне и торговцы-перекупщики («мешочники») откровенно обогащались за счет обедневшего городского населения — и это вызывало у многих возмущение. Обыкновенный хлеб или муку купить было труднее всего. Сергей Раззява в 1919 году в том же «Деле народа» публиковал «Поэму о булке»:

Ах, булка, булка!
О ней, о пышной,
Горяченежной,
Как вздох степей,
Вздыхаю гулко,
Ропщу мятежно
(Хотя неслышно)
О ней, о ней!
Хочу упругой,
Стыдливо сдобной,
Румяно белой,
Что день, — сильней.
Слетаю вьюгой,
Куда угодно,
Как оголтелый,
За ней, за ней.
Отдам я слепо
И бестолково,
Сквозь смех и слезы,
Добро мое, —
И все совдепы,
И исполкомы,
И совнархозы, —
Все — за нее!

На карикатуре Алексея Радакова премьер Ленин (с ангельскими крылышками за спиной) по случаю Первомая 1918 года преподносил рабочему на блюде красный цветочек:

«— Вот, голубчик, кушай. Красная гвоздика. Твое любимое блюдо.

— Эх! К этому бы кушанью да гарнир из картошки, да говядины!!»

На рисунке художника Михайлова-Северного изможденная женщина в кокошнике (Россия) просила у Ленина: «Подай, кормилец, хлебца». Обложенный кипами подписанных декретов, тот отмахивался: «Подожди... Видишь, дело кипит».

Любопытно, что похожая сцена и вправду произошла во время одного из посещений Лениным бывшего завода Михельсона. Какая-то пожилая женщина сказала ему:

— Хлебушка бы нам дали побольше! Он ответил:

— Да, хлеба у нас сейчас нет. Это правда. Но он у нас будет... Вот мы разобьем белых — и тогда будет у нас хлеб... А кто вам обещает немедленно хлеб? Враги... Но смотрите в оба: обещают хлеб, а дадут камень.

Сам Владимир Ильич тоже не был совершенно чужд мыслям о «булке». В декабре 1919 года он мечтательно заметил в разговоре с одним самарцем: «Да, Самара... Помню, какие там чудесные калачи выпекали! И сейчас, наверное, самарцы едят настоящий хлеб, а нам приходится довольствоваться суррогатом...»

В газетах 1918 года еще можно встретить рекламы средств против ожирения: «Ваш живот растет непомерно. Вы обрюзгли, стали сутулым, неизящным. У Вас вялость желудка... Наденьте эластичный мужской пояс... ожирение уменьшится». В печати 1919 года таких реклам уже не найти. Фельетонист Отсоли в журнале «Красный дьявол» бодро писал: «Некоторые болезни, как-то: черезмерная полнота, отсутствие аппетита, хандра, сахарная болезнь и т. д. совершенно исчезли из среды буржуазного общества».

Большевик П. Лепешинский вспоминал, как летом 1918 года принимал у себя дома Владимира Ильича с супругой. Хозяин угощал гостей самым шикарным по тем временам блюдом — пельменями из конины. Ленин ничего не имел против конины, он часто ел ее еще в ссылке и эмиграции и находил, что это «очень вкусно». «Но увы, — продолжал Лепешинский, — ни Ильич, ни Надежда Константиновна и не притронулись к нашему «роскошному» угощению. Наличность белой муки свидетельствовала о том, что здесь дело, по-видимому, не обошлось без сделки с каким-нибудь мешочником — а это по тому времени было очень предосудительной вещью, — и, по всей вероятности, оба моих главных гостя решили не изменять своим скромным привычкам, приноровленным к эпохе жестокой борьбы с мешочничеством». Ленин вежливо объяснил, что ему нездоровится, и поэтому есть пельмени он не сможет.

О том, какое отношение летом 1918 года вызывала подпольная торговля хлебом, можно судить по такому случаю. (Его описал оппозиционный «Синий журнал».) Какая-то торговка вздумала помимо молока продавать на базаре печеный хлеб. Возмущенная толпа выхватила каравай из ее рук и швырнула в реку... Вслед за хлебом в воду едва не полетела и сама торговка.

Между прочим, еще одна народная частушка тех лет «уличала» Троцкого и Ленина именно в этом неприличном преступлении — мешочничестве.

Ленин Троцкому сказал: —
Я мешок муки достал.
Мне — кулич, тебе — маца,
Ламца-дрица, гоп-ца-ца.

Порой Ленину приходилось, как и многим в те годы, пить дома морковный чай. По цвету этот напиток напоминал крепко заваренный настоящий чай, в нем даже чувствовался слабый сладкий вкус. Вместо сахара в чай часто добавляли сахарин.

— А морковный разве не чай? — смеялся Ленин. — Тем более когда нет индийского. А горячий и совсем хорошо...

Работник Совнаркома Елизавета Кокшарова вспоминала такую сценку: один из встречавшихся с Лениным крестьян «вынул из котомки каравай хлеба и торжественно подал Владимиру Ильичу.

— Хлебом-то вы нуждаетесь здесь, — сказал крестьянин.

Владимир Ильич был очень смущен.

— У меня и времени не хватит, чтобы все это съесть, — пошутил он».

Этот стародавний обычай — дарить хлебный каравай — повелся еще со времен крепостного права, когда крестьяне почитали таким подарком своего барина, или даже самого батюшку-царя... Ленин и сам прекрасно понимал эту параллель. «Присылают, точно барину, — жаловался он на такие подарки. — Как от этого отвадишь? Отказаться, не принять — обидишь. А кругом все голодают. Ерунда». Соратникам Ленина крестьяне караваев не дарили.

Другую историю с хлебом, относящуюся к 1918 году, рассказывал В. Бонч-Бруевич. В то время хлеб по карточкам выдавали не каждый день — иногда его заменяли на овес. И буфетчица Лиза, подававшая чай главе правительства, однажды во всеуслышание горько пожаловалась:

— Ну как же я пойду к Владимиру Ильичу. Нет ни куска хлеба, и звонили, что и не будет сегодня...

Сетования девушки в белом фартуке услышал случайный посетитель Смольного — какой-то солдат.

— Как, — изумился он, — у Владимира Ильича нет хлебушка, чтобы чаю напиться?.. Ну, нет, этого не будет, с кем, с кем, а с нашим Владимиром Ильичей всем последним поделюсь...

«И он ловким движением плеча скинул сумку; из-за голенища достал складной большой нож, обтер его о голенище сапога, потом полой шинели, вынул из сумки круглую солдатскую ковригу хлеба, прижал к груди и одним взмахом отрезал хорошую увесистую горбушку».

— Вот, неси ему, скажи, что с фронта, от прохожего солдата...

«Лиза расцвела, заулыбалась, и торжественно, выпячивая вперед поднос, быстро, уточкой, понеслась к дверям кабинета». Через минуту оттуда выглянул сам Владимир Ильич:

— Спасибо, товарищ, это самый вкусный хлеб, который когда-либо я ел...

Подобные трогательные истории, вошедшие в советские хрестоматии, ядовито высмеивал фольклор 70-х годов:

«Война, зима, голод, холод. Заходит к Ленину Дзержинский и видит — сидит Ленин и пьет горячий чай вприкуску. Феликс Эдмундович говорит:

— А что это вы, Владимир Ильич, сахар в чай не положите?

— Так не растворяется больше!»

Или: «Приходят как-то ходоки к Ленину, жалуются:

— Владимир Ильич! Голодаем — сил нет! С голоду пухнем! Как жить?

— А вы травку кушайте.

— Так мы ж скоро замычим!

— Ну, батеньки! Вот мы вчера с Феликсом Эдмундовичем бочонок медку умяли — так ведь не жужжим!»...

«Нужен искусный повар». Несмотря на нехватку продуктов, Ленин заботился, чтобы его коллеги питались по возможности сытно и даже вкусно. Нарком продовольствия Александр Цюрупа в 1918 году в его присутствии пережил несколько голодных обмороков. Сам Цюрупа смущенно шутил: «Недоедает нарком продовольствия...»

За что получил письменный выговор от Ленина. Тот сочинил и подписал такой полушутливый текст: «За неосторожное отношение к казенному имуществу (2 припадка) объявляется А. Д. Цюрупе 1-е предостережение и предписывается немедленно ехать домой... Ленин». Следующая записка: «Дорогой А. Д.! Вы становитесь совершенно невозможны в обращении с казенным имуществом. Предписание: три недели лечиться!.. Ей-ей, непростительно зря швыряться слабым здоровьем». Любопытнее всего здесь мотивировка: Ленин призывает своих сотрудников беречь себя — пусть не ради себя самих, но ради дела (вполне по-рахметовски), как «казенное имущество». Он часто с улыбкой говорил им'. «Вас надо привлечь к ответственности за небрежное отношение к государственному добру — к себе!»

А своему секретарю Лидии Фотиевой Ленин сказал в 1919 году: «Присмотритесь к товарищам. Некоторые так отощали, что имеют просто невозможный вид... Отберите для начала человек тридцать наиболее отощавших, наиболее изголодавшихся, и организуйте столовую...»

Эта столовая была открыта, и глава Совнаркома внимательно следил за ее работой. Первое время готовили в ней весьма неважно. «Столовая была общая, — вспоминал Троцкий. — Кормились тогда в Кремле из рук вон плохо. Взамен мяса давали солонину. Мука и крупа были с песком. Только красной кетовой икры было в изобилии... Этой неизменной икрой окрашены не в моей только памяти первые годы революции...» Ленин говорил Горькому: «Люди работают буквально до обморока, их нужно кормить вкусно, чтобы они ели больше. Я знаю, что продуктов мало и плохи они, — тут нужен искусный повар».

«И, — писал Горький. — процитировал рассуждение какого-то гигиениста о роли вкусных приправ в процессе питания и пищеварения. Я спросил:

— Как это вы успеваете думать о таких вещах? Он тоже спросил:

— О рациональном питании?

И тоном своих слов дал мне понять, что мой вопрос неуместен».

В 1919 году Ленин как-то зашел на кухню кремлевских курсантов. Отведал щи с кониной и кашу из пшеницы.

— Первое ничего, вкусное, хотя и конина, а вот каша плохая... Намочите эту пшеницу кипятком хотя бы на сутки, тогда увидите, какая получится каша.

Спустя пару дней зашел снова:

— Ну, как каша? Попробовал."

— Ну вот, видите, очень хорошая каша.

Ленин раздражался, если замечал, что его стараются кормить более вкусно, чем коллег. «Помню, — писала Крупская, — как он рассердился на какое-то ведро халвы, которое принес ему тогдашний комендант Кремля тов. Мальков»...

Не одобрял Владимир Ильич и «излишества» своих коллег. Скульптор Натан Альтман, лепивший портрет Ленина, рассказывал такой литературный анекдот. Однажды летом 1919 года наркомы, сидя в Кремле, «пировали» — ели сало (по тем временам это был изысканный деликатес). Окна по случаю жары распахнули настежь, и посетители Кремля могли любоваться их трапезой. Об этом сообщили Ленину. Он вызвал к себе в кабинет участников пиршества и принялся их жестоко распекать. При этом, по рассказу Альтмана, возмущался: «В стране голод, разруха, положение архипоганое, и в это же самое время народные комиссары сидят и едят сало! Как не стыдно! Ведь вы же все большевики с дореволюционным стажем! Конспираторы! Неужели нельзя было занавеску задернуть? Народ не все должен знать!..»

С введением нэпа в обиход вернулись богатые, изысканные блюда. Переход от конины к более изысканной пище отразился в анекдоте: «Нэпман продает дешевые котлеты из рябчиков. Его спрашивают:

— Но рябчик — это же очень дорого. Как вы умудряетесь делать котлеты дешевыми?

— А я, знаете ли, пополам. Один рябчик, один конь...»

Фельетонист Свифт в 1922 году так описывал стиль жизни наступившей эпохи:

«— Где вы обедаете? — спросил меня знакомый из Мосторга.

Я назвал ресторан.

— Дрянь! — отрезал он.

— Совершенно верно, дрянь, а триста пятьдесят тысяч обед.

— Потому и дрянь, что так дешево. Зайдите лучше в «Ампир». Вчера мы там ужинали. Было нас четверо. Оставили четвертной.

— Два с половиной миллиона?

— Нет, двадцать пять. Выпили немножко. Ну, разумеется, икорка, балычок. В общем, недорого. Что такое двадцать пять миллионов!..»

Журнал «Бегемот» посвящал переменам в питании такие стихи:

Вспомним, братцы, про еду В девятнадцатом году. Были плохи прод-дела! — Вобла роскошью была.

Но годов минувших ряд Изменил на роскошь взгляд: — Нынче семга и балык Не считаются за шик.

Однако вместе с роскошными блюдами вернулось и прежнее неравенство в питании. В продуктовых лавках воцарилось изобилие, но далеко не всем это изобилие было по карману. Характерная для тех лет шутка Н. Зуба:

«У окна кондитерской.

— Сенька! смотри, торты-то какие великолепные, вот этот в вишеньях так бы и схряпал.

— Ну-у его! одна кислятина.

— А ты пробовал его, что ли?

— Да... я его через стекло лизнул».

Именно в годы нэпа развернулась особенно острая борьба против роскошных блюд. Конечно, прямых запретов на них, тем более в домашнем быту, никто не вводил (хотя истории такие примеры известны, например в Древнем Риме). Но эти кушанья постарались лишить главного — ореола желанности, неповторимого привкуса жизненного успеха. Тот, кто питался скромно и бедно, мог теперь чувствовать некое внутреннее превосходство над посетителем шикарного ресторана.

«Хорошо мне живется, — говорит нэпман на рисунке Тома в 1924 году. — Семья одета, обута, на столе и водочка, и наливочка, и семга, и балычок, и икорка... Чего мне не хватает?»

«Совести», — хмуро отвечает ему рабочий.

Возглавляли съедобную «белую гвардию» блюда, которые все-таки были доступны простым людям, — но только по праздникам: такие яства, как рождественский гусь, пасхальные куличи... Их высмеивали сильнее всего. Рождественские частушки 1924 года:

Предлагал мне милый чаю,
И гуся, и утки,
Я сказала: «не желаю,
Это предрассудки!»

Прежде жареного гуся
Мы едали в рождество.
А теперь моя Маруся
Аннулирует его.

Атаке подверглись и блины — одно из самых традиционных и древних блюд, ведущее свое происхождение еще из языческих времен. Совсем недавно господство блинов в русской кухне казалось вечным и незыблемым. В 1913 году был опубликован фантастический рассказ «Блинное видение». В нем описывалась казнь еретика, посмевшего отрицать блины. Но теперь такие еретики появились в реальности. Поэт Р. Волженин на Масленицу 1923 года писал (поставив в качестве эпиграфа к своим стихам слова Карла Маркса «Бытие определяет сознание»):

Я справедлив к блинам.
Я не травлю блины.
Блин только снедь — не больше, чем сосиски.
Но есть разряд людей, что влюблены в блины,
Блином захвачены, блином ослеплены.
А почему — мы разберем «марксистски».

Осетрина. Лососина. Золотые балыки.
Белотелые, румяные, ажурные блины.
Изумрудами в графинах загорелись травники.
Чувства, взоры, разговоры на блины устремлены.
В масле — губы. В семге — зубы. Шевелятся кадыки.
Под салфеткою расстегнут отягчающий жилет.
Рюмка-вилка, вилка-рюмка — не выходят из руки.
Блин. Зубровка. — Блин. Листовка. — Блин. Опорто. — Блин. Кчарет.

Все забыто у корыта в упоении жратвы.
Ест со смаком. Тусклым лаком покрываются глаза.
Слезы «братьев» ? Мозг свинячий этой жирной головы
Может тронуть только сыра аппетитная слеза.
Мысли (скисли!) тихо бродят над кусочком осетра,
Над икоркой и над коркой сладострастных кулебяк...

Я не травлю блины. Преступно ль блин испечь?
Я подхожу к анализу марксистски:
Где БЫТИЕ одно: нажраться, выпить, лечь,
Где о жратве идет с утра до ночи речь,
Там и сознание направлено по-свински.

Общественные настроения и вправду удалось изменить: теперь лакомиться изысканными деликатесами было хоть и по-прежнему приятно, но совсем непочетно, даже неловко. Вдвойне стыдно ставить на стол «религиозные» блюда вроде творожной пасхи, куличей или рождественского гуся. Роскошь была сброшена с «кулинарного престола» — на целых два десятка лет.

Триумфальное возвращение большинства «белогвардейских блюд» произошло только в конце 30-х годов, вместе со знаменитой «Книгой о вкусной и здоровой пище».

«Вы к вину не привыкли, а грузинам будет обидно».

На карикатуре ноября 1917 года пышно разодетая дамочка жалуется: «Уж если мой большевик меня прокормить не может — значит, в России действительно съестных припасов достать негде. Уж он бы добыл, потому что на все способен!»

Один из белогвардейских плакатов изображал советских граждан (как их представляли по ту сторону фронта) — иссохшие от голода скелеты толпятся у хлебной лавки, на которой красуется табличка: «Хлеба нет». На том же плакате изображен и Ленин. Он пирует за роскошно накрытым столом, уставленным разнообразными винами, блюдами с осетриной, курами, окороками... С бокалом в руке Владимир Ильич провозглашает тост: «Пью за тех, кого мы освободили от насилия и голода, кому дали возможность увидеть коммунистический рай».

Как же обстояло дело с винопитием в Кремле в действительности? Вино в Кремле было, хотя и поднимался вопрос о его запрете. Любопытный эпизод описал Лев Троцкий:

«В 1919 году я случайно узнал, что на складе у Енукидзе имеется вино, и предложил запретить.

— Слишком будет строго, — шутя сказал Ленин.

Я пробовал настаивать:

— Доползет слух до фронта, что в Кремле пируют, — опасаюсь дурных последствий.

Третьим при беседе был Сталин.

— Как же мы, кавказцы, — запротестовал он, — можем без вина?

— Вот видите, — подхватил Ленин, — вы к вину не привыкли, а грузинам будет обидно.

— Ничего не поделаешь, — отвечал я, — раз у вас нравы достигли здесь такой степени размягчения...»

«Думаю, — заключал Троцкий свой рассказ, — что этот маленький диалог в шутливых тонах характеризует все-таки тогдашние нравы: бутылка вина считалась роскошью».

Видимо, этот разговор не забылся и самому Ленину. В 1921 году, когда Сталину предстояла операция, Владимир Ильич направил записку его лечащему врачу: «Очень прошу послать Сталину 4 бутылки лучшего портвейна. Сталина надо подкрепить перед операцией»...

Ленин иногда выпивал немного вина на охоте. Его шофер Степан Гиль вспоминал такой случай: «У одного из нас оказалось немного вина. Владимир Ильич первый предложил:

— Надо подкрепить силы. Выпейте-ка, товарищи!

Некоторые стеснялись пить. Ильич это заметил:

— Если пьете, нечего стесняться. Пожалуй, и я с вами выпью за компанию...».

Что же касается более крепких напитков, чем вино, то они и в Кремле, и по всей стране оставались под запретом. Как это ни забавно, но большевики не решились отменить «сухой закон», введенный еще императором Николаем II. Газета «Вечерние вести» писала в 1918 году: «Ждали от советской власти отмены романовского запрета, как красного яичка к светлому празднику. Убежденные алкоголики готовы были прекратить всякий саботаж и признать советскую власть. Миг един, и нет волшебной сказки...»

Когда в морозы чинили мост через Волгу, то потребовалось разрешение самого Ленина, чтобы выдать рабочим спирт. Он встревожился: стал доказывать, что спирт не греет, а охлаждает, и поэтому в швейцарских горах при восхождении на вершины совершенно запрещается брать с собой спиртные напитки как способствующие замерзанию.

— Другой выпьет, — говорил он, — захмелеет, пойдет на эту ужасную высоту, да еще сорвется и расшибется! Что мы тогда будем делать? И это несчастье совершится из-за нашего решения выдавать спирт.

В конце концов Ленин уступил, но распорядился выдавать спирт только после работы. Он спрашивал у инженера:

— А как вы выдавали спирт рабочим?

— После работ.

— По скольку?

— По полстакана.

— И пили?

— Пили весьма охотно.

— И не обжигались?

— Нет, не обжигались... Сейчас же закусывали хлебом.

— А пьянели?

— Почти никто... «Для сугрева...» — говорили рабочие.

— «Для сугрева»... — раздумчиво повторил Ленин, качая головой. — А все-таки лучше бы горячих щей с мясом, да кашу, да чай... Это было бы посытней и потеплей... Ведь все это только плохая привычка, предрассудок.

Казалось, пройдет немного времени — и этот «предрассудок» уйдет в прошлое. Журнал «Смехач» в фельетоне описывал воображаемый 1994 год. В этом будущем водка сохраняется только в качестве экспоната в музее старого быта.

«Крестьяне нюхали самогонку, содрогаясь от омерзения.

— Если такой отвратительный запах, — проговорил молодой крестьянин, — какова же она на вкус?

— Вкус убийственный, — ответил профессор».

Но вышло иначе... «Сухой закон» в России ненадолго пережил самого Ленина: уже осенью 1924 года он был отменен. «В Москве событие, — записывал в дневник писатель Михаил Булгаков, — выпустили 30-градусную водку, которую публика с полным основанием назвала «рыковкой» (в честь нового главы Совнаркома Рыкова. —А. М.). Отличается она от «царской» водки тем, что на десять градусов... слабее, хуже на вкус и в четыре раза ее дороже». Вскоре после начала продажи «рыковки» появился такой анекдот:

«Встречает на том свете Николай II Ленина:

— Что, Владимир Ильич, и вы водочку выпустили? А сколько градусов? Тридцать? Эх, Владимир Ильич! И стоило вам из-за десяти градусов революцию делать! Ведь можно было столковаться...»

«Шкрабы голодают».

Речь Ленина хорошо узнаваема, и дело тут не только в рассыпанных по ней характерных словечках вроде «батенька». (Еще одно его излюбленное слово — «гвоздь»: «В чем гвоздь и суть этой борьбы?..» «В этом гвоздь дела». «Вот тут-то и гвоздь!» «А в этом весь гвоздь вопроса».)

Бросается в глаза, что Владимир Ильич очень непринужденно, раскованно обращался с языком. В его сочинениях мы то и дело встречаем такие, например, своеобычные выражения: никчемушние речи... пустяковиннейшая вещь... ничего-ничевошеньки... злостное зубозаговариванье... долбня... топырщатся же подобные слизняки... присосеживающиеся к революции старые бабы... и т. п. «Подумайте капельку, чуточку, крошечку, — уговаривает он товарищей. — Подумайте малюсечку...»

Для создания новых слов Ленин сотни раз пользовался приставкой «архи». Кажется, нет слова, которое Владимир Ильич не сумел бы украсить своей любимой приставкой: архискандал, архиглупость, архинагоняй, архирадует, архисклочно, архивредно, архимахровый, архипошлый, архиядовитый, архивздор, архибезобразие... Чуть реже он использовал приставку «сверх»: сверхмного, сверхподлость, сверхнаглость, сверхчудовища...

Очевидно, Ленина следует считать одним из авторов таких слов, как «большевики» и «меньшевики». Он даже пытался улучшать эти слова — урезал их до «беков» и «меков», но такую замену язык уже не принял. А сторонников ПДР (либеральной Партии демократических реформ) Ленин уже с откровенной издевкой именовал «педераками»... Между прочим, партийная кличка Ульянова тоже порождала новые слова. «Синий журнал» вскоре после Февраля называл Ленина «родоначальником 27 новых слов (ленинцы, ленинизм, ленинщина, по-ленински и проч. и проч.)».

Язык в те годы вообще легко рождал новые слова. Еще до 1917 года были придуманы такие сокращенные слова, как эсеры, эсдеки, кадеты и т. д. После Февраля новые слова обрушились на страну настоящим валом. Джон Рид передавал ворчание одного петроградского швейцара в дни революции: «Ох, что-то будет с несчастной Россией!.. Сорок пять лет живу на свете, а никогда столько слов не слыхал».

Ритм жизни невероятно ускорился, и старые названия вещей и явлений казались теперь чересчур длинными, медлительными, вялыми. Скажем, выражение «потерпеть крах» Ленин заменял бойким глаголом «крахнуть»... Сокращалось и обрубалось все, что только можно: сберегательные кассы превращались в сберкассы, заработная плата — в зарплату, Рождественский Дед — в Рождеда и даже бывший великий князь — в бывшего велкнязя. По свидетельству Корнея Чуковского, вместо старомодного оборота «честь имею кланяться» появилось бодрое восклицание «Чик!». А влюбленные в Москве в 20-е годы назначали друг другу свидания коротко — «Твербуль Пампуш!», что означало по-старому: на Тверском бульваре у памятника Пушкину. Появился шуточный стишок:

На Твербуле у Пампуша
Ждет меня миленок Груша.

Журнал «Новый Сатирикон», сохранявший верность старому правописанию, всячески издевался над происходившим в языке переворотом. Вот одна из ехидных заметок, помещенных журналом в июле 1918 года: «Золотые россыпи. Как определить наиболее толково и точно Россию в пятнадцати словах? Вот: Совдеп, Кредеп, Совнарком, Совнархоз, Исполком, Викжедор, Продуправа, Комзем, Земком, Уземком, Компрод, Уисполком, Продотдел, Молуисполком, Уеземельком. О, богатый русский язык... Обеднел бы ты, что ли?»

На карикатуре августа 1918 года один священник жаловался другому: «И не говорите, о. Евмений, как не прочитаешь утром газет, так и не знаешь, кого поминать: Совнарком, Исполком или Совнархоз».

Жаркие споры о судьбах языка не утихали и позднее. Так, независимый журнал «Вестник литературы» в 1919—1920 годах пестрел заголовками: «Изуродованный русский язык», «Искалеченный русский язык», «К толкам о порче языка» и т. п. «Речь уже не льется плавно, — сокрушался публицист В. Кривенко, — а подпрыгивает, тяжело переваливается, точно телега по бревенчатой гати».

Писательница Евгения Гинзбург вспоминала слушанные ею в 20-е годы университетские лекции лингвиста Руд-де: «Профессор переходит к характеристике сокращенных слов, введенных революцией. Сначала... язвит. Дескать, теперь лирический пейзаж с описанием лунной ночи будет выглядеть так: «Лунночь вся была нежистома...» Это... вызывает только смех. Но вот лектор обрушивается всей своей эрудицией на наши неологизмы и с такой силой предрекает гибель русского литературного языка, что дрожь берет. Лихорадочно ищешь в уме, но не находишь достаточно веских возражений и не можешь никак разложить все по полочкам».

«Реакционные тупицы утверждают, — отвечал на подобные суждения Лев Троцкий, — что революция если не погубила, то губит русский язык... Реакционные тупицы ошибаются, однако, насчет судеб русского языка так же, как и насчет всего остального. Из революционных потрясений язык выйдет окрепшим, омоложенным, с повышенной гибкостью и чуткостью». Сам же Ленин признавался в 1920 году: «Я за время своего советского опыта привык относиться к разным названиям, как к ребячьим шуткам, ведь каждое название — своего рода шутка». «Русский язык прогрессирует в сторону английского», — замечал он.

По каким-то загадочным законам в языке не приживались одни слова, вроде бы ловко изобретенные, а другие, пущенные неизвестно кем, — оставались надолго. «Обидно футуристам, обидно имажинистам, обидно поэтам, — писал в 1922 году литературный критик Аркадий Горнфельд. — Люди волнуются, надрываются, пыжатся, мир хотят перевернуть, сочиняют у письменного стола такие удачные словечки, и эти превосходные словоновшества умирают, а шкурники и мешочники, танцулька и массовка здравствуют». Ленина этот странный выбор языка тоже немало поражал. «Посмотрите, — говорил Владимир Ильич, — как распространяются во всем мире наши уродливые слова вроде слова «большевизм». Несмотря на то, что... название «коммунист» является научным, общеевропейским, оно в Европе и других странах меньше распространено, чем слово «большевик».

Октябрь 1917 года резко упростил правописание — исключил из языка буквы «ять», «фита», «ижица»; отменил твердые знаки в конце слов. Эту реформу разработали еще при царе, но только у большевиков хватило смелости провести ее в жизнь. Журналист Осип Слицан в 1917 году шутливо прощался с упраздненными буквами: «Девушка без «ять», победа — через «е»!.. Кто полюбит бедную девушку через «е», кому нужна бесславная, худосочная победа... А этот несчастный контръ-адмиралъ, сразу лишившийся своих обоих твердых знаков... Старый, закаленный в бурях морской волк втайне не одну слезу уронит над необдуманным циркуляром...

— Исключить букву «i» с заменой ее через «и» (Россия).

Быть может, через «и» и крепче будет, и экономнее, а все ж как-то милее, уютнее и теплее наша прежняя Росс1я, не экономившая на лишней букве...»

Константин Бальмонт иронически заявил: «Слово без твердого знака на конце похоже на собаку с отрубленным хвостом».

А поэт Остроглаз в 1918 году посвятил твердому знаку целую ностальгическую оду:

Прощаюсь, ангел мой, с тобою,
О, твердый знак, о, твердый знак!
На смерть ты обречен судьбою,
Исчезнуть — как исчез пятак.
Мне жаль тебя, мне жаль до боли,

Хотя ты не имел лица,
И не играл заметной роли,
И жался скромно у конца.
Теперь, в всеобщем кавардаке,
В крушеньи всех кругов и сфер, —
Мы только, только в твердом знаке
Имели твердости пример!

Судьба буквы «i» решилась почти случайно. Все соглашались, что двух «и» в русском языке быть не должно. Но какую из них сохранить? Большевик Павел Лебедев-Полянский вспоминал." «Когда голосовали проект о новом правописании, составленный еще при Временном правительстве... долго обсуждали вопрос об i и и. Многие высказывались за 1, указывая на Запад. Большинством случайного одного голоса гражданские права получило и»... Любопытно, что в одной из статей Ленина сквозит некоторое сожаление об этой отмене — ведь теперь по слову «мир» стало невозможно понять, о каком мире идет речь — отсутствии войны (мире) или окружающем мире (Mipe).

Глава революции, разбудившей всю эту языковую бурю, не всегда радовался ее плодам. «На каком языке это написано? — возмущался он иногда. — Тарабарщина какая-то. Волапюк, а не язык Толстого и Тургенева». Нарком просвещения Анатолий Луначарский вспоминал, что однажды прочитал Ленину телеграмму, которая кончалась словами: «Шкрабы голодают».

— Кто? Кто? — переспросил Ленин.

— Шкрабы, — пояснил Луначарский, — это новое обозначение для школьных работников.

«С величайшим неудовольствием он ответил мне:

— А я думал, это какие-нибудь крабы в каком-нибудь аквариуме. Что за безобразие назвать таким отвратительным словом учителя!»

Вскоре по распоряжению Луначарского слово «шкрабы» вывели из официального оборота. Впрочем, в языке оно жило еще несколько лет — в советской печати тех лет можно встретить такие, например, частушки:

Милый нюнит, словно баба,
Продал брюки и жилет,
Не любите, девки, шкраба,
В Наркомпросе денег нет...

К тому же настроению Ленина относится его знаменитая заметка «Об очистке русского языка» (подзаголовок: «Размышления на досуге, т. е. при слушании речей на собраниях»). «Русский язык мы портим, — возмущается Владимир Ильич. — Иностранные слова употребляем без надобности. Употребляем их неправильно. К чему говорить «дефекты», когда можно сказать недочеты или недостатки или пробелы?.. Не пора ли нам объявить войну употреблению иностранных слов без надобности? Сознаюсь, что если меня употребление иностранных слов без надобности озлобляет (ибо это затрудняет наше влияние на массу), то некоторые ошибки пишущих в газетах совсем уже могут вывести из себя. Например, употребляют слово «будировать» в смысле возбуждать, тормошить, будить. Но французское слово «bouder» (будэ) значит сердиться, дуться. Поэтому будировать значит на самом деле «сердиться», «дуться». Перенимать французски-нижегородское словоупотребление значит перенимать худшее от худших представителей русского помещичьего класса, который по-французски учился, но, во-первых, не доучился, а во-вторых, коверкал русский язык. Не пора ли объявить войну коверканью русского языка?»

Позднее (спустя десятилетия) эта короткая заметка Ленина стала едва ли не «знаменем контрреволюции» в области языка. Может показаться, что она вполне совпадала с настроениями либералов 1918 года. Но это, конечно, не так. Ленин вовсе не был в этом вопросе «ретроградом» (что видно по его собственным текстам), просто, как революционер, привычно бичевал любую действительность, в том числе и революционную.

В феврале 1921 года Ленин беседовал с молодыми художниками. Ему прочли стихи Маяковского, на что он заметил, что сокращения, которые употребляет поэт, засоряют русский язык.

«Да вы же первый, — возразил ему художник Сергей Сенькин, — ввели эти сокращения — Совнарком и т. д.».

«Владимир Ильич начал очень комично каяться в своих грехах, — вспоминал Сенькин, — что и он повинен в этом, что испортил великий, могучий русский язык тем, что сам допустил наименования «Совнарком», «ВЦИК». Мы, наоборот, взяли под свою защиту сокращения, доказывая их удобства».

Разумеется, борьба Ленина за переделку языка отразилась и в фольклоре. Вот один из анекдотов 70-х годов:

«Однажды Ленину прислали телеграмму из провинции: «Шкрабы голодают».

— Кто, кто? — не понял Ленин.

— Шкрабы, — сказали ему, — это новое обозначение для школьных работников.

— Что за безобразие называть таким отвратительным словом учителя! — возмутился Владимир Ильич.

Через неделю пришла новая телеграмма: «Учителя голодают».

— Вот — совсем другое дело! — обрадовался Ленин».

«Ленин матом не ругался».

У революции хватило смелости замахнуться (правда, не очень успешно) даже на «святая святых», наиболее сокровенную часть русского языка — проще говоря, на матерную брань. Как к матерщине относился сам Владимир Ильич? Хотя мы знаем, что он очень любил крепкие, сочные и энергичные выражения, в его сочинениях невозможно обнаружить мата. «Ленин матом не ругался, — замечал В. Молотов. — Ворошилов — матерщинник. И Сталин — не прочь был».

Почему же, без стеснения употребляя словечки вроде «говно» или «говняки», Владимир Ильич так деликатно сторонился мата? На первый взгляд это может показаться загадкой. Но никакой загадки здесь нет: весьма многие большевики считали, что матерная брань насаждает в обществе дух неравенства (в первую очередь — в половой сфере, в отношениях между мужчиной и женщиной). И поэтому старательно избегали ее. Очевидно, такого мнения придерживался и Владимир Ильич.

Наиболее подробно эту точку зрения выразил Лев Троцкий, который писал в 1923 году: «Можно сказать, что по общему правилу, — конечно, исключения бывают, — сквернослов и ругатель презрительно относится к женщине и без внимания к ребенку... Брань есть наследие рабства, приниженности, неуважения к человеческому достоинству, чужому и собственному, а наша российская брань — в особенности. Надо бы спросить у филологов, лингвистов, фольклористов, есть ли у других народов такая разнузданная, липкая и скверная брань, как у нас. Насколько знаю, нет или почти нет. В российской брани снизу — отчаяние, ожесточение и прежде всего рабство без надежды, без исхода. Но та же самая брань сверху, через дворянское, исправницкое горло, являлась выражением сословного превосходства, рабовладельческой чести, незыблемости основ... Два потока российской брани — барской, чиновницкой, полицейской, сытой, с жирком в горле, и другой — голодной, отчаянной, надорванной — окрасили всю жизнь российскую омерзительным словесным узором. И наследство такое, в числе многого другого, получила революция».

Троцкий призвал искоренить матерную брань. Это начинание было с удовольствием подхвачено печатью. Одна из карикатур того времени изображала матерщину в виде царицы — «Ея величества ругани», которая еще «царит» в казармах, на заводах и в общежитиях. Но вокруг трона уже толпятся возмущенные люди с плакатами: «Долой царицу!» Поэт Черский писал в журнале «Военный крокодил»:

В казарме нам доныне сплошь и рядом
Тяжелый мат откликнется в ушах.
Нам Троцкий указал бороться с этим ядом
И объявил ему упорный, грозный шах.

В иных шутках явственно сквозила ирония по поводу развернувшейся кампании. На рисунке Ивана Малютина два рабочих под портретом Троцкого играют в шахматы, и один из них с досадой говорит другому: «Эх, Саша, объявил бы я тебе сейчас мат, да нельзя... Троцкий не велит».

На другом рисунке в журнале «Красный перец» под таким же портретом собралась целая «лига по борьбе с руганью». Матрос и извозчик сидят, боязливо зажав ладонями рты, чтобы нечаянно не вылетело словечко. «Звездочкой отмечено место представителя грузчиков. Не вытерпел — ушел»...

Атака на матерщину довольно быстро захлебнулась. Мат продолжал «царить» и в казарме, и на заводах, и в быту. Однако революция все-таки добилась в этом отношении совсем неожиданной, и даже, наверное, нежеланной «победы». Из речевого оборота напрочь исчезло матерное богохульство. Правда, произошло это только потому, что сам священный ореол вокруг таких слов, как «Бог», «Христос» или «Святой Дух», сильно потускнел, померк. Они стали в большинстве случаев «неприличными», были официально поставлены едва ли не ниже самих ругательств.

Революция в одежде.

«Революцию в одежде» в России начал не Ленин, она развернулась сразу после Февраля. Еще Керенский шокировал многих своей простой одеждой: френчем защитного цвета, рабочей курткой — совершенно непривычными одеяниями для министра. Это была революционная одежда — символ всеобщего равенства. И. Гуревич в мае 1917 года опубликовал такую заметку под заголовком «Удивление»: «Одна бывшая «ее высокопревосходительство», жена видного сановника старого режима, сказала:

— Я могу все понять, но не понимаю только, как это жена министра допускает, чтобы он появлялся всюду в простой рабочей куртке... Если у него нет камергерского мундира, то фрак же он может сшить!.. Если у него нет лент, звезд и орденов, то он может же выхлопотать у французского или американского президента!»

Тотчас за попыткой «революции» против фраков и мундиров последовала и «контрреволюция». По крайней мере в настроениях. В июне 1917 года либеральный сатирик Аркадий Аверченко посвятил этому вопросу целый фельетон. Любопытно, что по зрелом размышлении он фактически принимал сторону старорежимной сановницы. «Вы помните, — спрашивал он, — что такое были министры старого, проклятого Богом и людьми режима? Помните, какими они Юпитерами, какими Зевсами громовержцами держались. Перед ними ходили на цыпочках, перед ними склонялись... В чем же дело?!!!! Я вам скажу, только вы на меня не обижайтесь: все дело было в их мундирах, орденах, лентах и золотом шитье. И когда они в таком чучельном виде выходили перед толпой, все почтительно склоняли перед ними головы и по рядам несся благоговейный шепот: «Министр идет, министр»... И важно проходил этакий позолоченный идол с каменным лицом, весь расцвеченный разноцветными балаболками, ленточками, крестиками, расшитый, расписанный, разрисованный — точь-в-точь та знаменитая писаная торба, которая, по свидетельству пословицы, так мила дурню.

Граждане! Товарищи! Братья! Сделайте вывод: раз коллективному всероссийскому дурню нужна писаная торба... — так дайте ему эту «писаную торбу». Министры! снимайте ваши скромные рабочие куртки, которые так умиляли первое время — снимайте свои затрапезные пиджаки!.. Свободные русские товарищи еще не доросли до того, чтобы уважать благородную бедность наряда. Они недостойны этого символа братского единения с ними... Дайте им убогую роскошь наряда, нацепите на себя фунтов десять золота, увешайтесь «Белыми Орлами», «Красными Подвязками» и «Зелеными Крокодилами», и, когда вы в таком попугаечьем виде прибудете на митинг, перед вами растянут красный ковер, возведут под руки на трибуну и скажут: «Говорите, ваше высокородие». И никто не хлопнет вас по плечу, не попросит сигарку, и даже сам товарищ Троцкий уберет ноги со стола и привстанет при вашем появлении...»

Мундиры не сдавались просто так, без боя. Американский социалист Джон Рид приводил такую историю: «Любопытный случай произошел с сенатором Соколовым, который в самом разгаре революции как-то явился на заседание сената в штатском костюме. Ему не позволили принять участие в заседании, потому что на нем не было предписанной ливреи слуги царя!»

Октябрь довел революцию в одежде до конца. Фраки и расшитые золотом мундиры окончательно стали частью театрального или карнавального гардероба. Иностранные журналисты посвящали целые статьи необычно простой одежде советских «министров». Дипломат Иван Залкинд вспоминал: «Очень мил был также один американский корреспондент, приносивший мне свои депеши на просмотр: этот господин о самой революции, ее целях и условиях вообще не писал ни слова; что его занимало — это были костюмы Ленина и Троцкого: факты, что Троцкий выступил как-то на митинге без воротничка, а Ленин переменил клетчатый пиджак на серый, давали ему темы для телеграмм в 200 слов...»

Впрочем, не чуралась таких тем и отечественная печать. Скажем, газета «Вечерняя жизнь» в мае 1918 года помещала очерк Д. Болховитинова «Ленин». «Одевается старомодно, — отмечал журналист, — не то из своеобразного щегольства, не то оттого, что, великий разрушитель и потрясатель в области социальной, он большой консерватор в повседневном быту. Обычно — простенький пиджачок (почти всегда двубортный). Изредка сюртук такого покроя, как носили наши деды (не редингот, не подумайте, ради Бога!). Жакет ненавидит. Смокинга не признает. Не носит желтых или лакированных ботинок, каких-нибудь там модных полосатых брюк. И я дорого заплатил бы человеку, который видел его в цилиндре или во фраке».

Генерал Михаил Бонч-Бруевич не без удивления вспоминал, как одевался Ленин в 1918 году: «Скромный, едва ли не перелицованный, пиджак, галстук в белый горошек». Отдыхая в Горках в 1922 году, Ленин обычно ходил в линялой сатиновой рубашке. Своим внешним видом Владимир Ильич как бы показывал: нет ничего постыдного в том, чтобы ходить в дешевой, потертой, поношенной одежде. Так же вели себя и многие другие революционеры старшего поколения. Михаилу Булгакову запомнилась при его единственной встрече с Крупской в 1921 году ее «вытертая меховая кацавейка». Когда одна английская газета напечатала очерк о Крупской под заголовком «Первая леди», Ленин шутливо заметил, что правильнее было бы назвать очерк иначе, а именно «Первая оборванка».

Сам Владимир Ильич облачался во фрак и цилиндр последний раз, вероятно, еще тогда, когда выступал адвокатом в царских судах. Но, как ни странно, он не отвергал напрочь эту «буржуазную» одежду. После Октября даже оркестранты в Большом театре перестали надевать фраки и смокинги, а носили какие-то простонародные наряды, порой нарочито карикатурные. Немецкий дирижер Оскар Фрид в 1922 году посетил Россию. «Я сомневался, — рассказывал он, — уместно ли будет выступить перед новой пролетарской публикой во фраке». Беседуя с Лениным, дирижер завел разговор на эту тему: «Я счел удобным задать вопрос о костюме. Ленин, не задумываясь, нашел правильный ответ:

— Но, конечно же, дорогой господин дирижер. Подход к нашей пролетарской публике не должен быть хуже, чем подход к старой буржуазии. И почему бы дирижеру, управляя оркестром, не выступить, как всегда, в праздничном костюме — во фраке?»

Не отвергал Ленин целиком и форменную одежду. Когда после Октября зашла речь о создании новой милиции, Владимир Ильич сразу спросил:

— А форма для милиции предусмотрена?

Его собеседники замялись: любая форма казалась им вредным пережитком старого режима.

— Нет, товарищи, — сказал Ленин, — милиционеру без формы нельзя! Милиционер должен отличаться от обывателя. Подумайте над этим.

Среди мужских головных уборов победу (вплоть до 40-х годов) одержала рабочая кепка с козырьком. В июне 1917 года на столичных демонстрациях очень четко разделились два потока — «кепок» и «шляп». Ленин иронически говорил «оборонцам»: «Ваши лозунги носят, как видите, только те, кто ходит в шляпках и цилиндрах».

С 1917 года серенькая кепка стала любимым головным убором Ленина (а зимой он обычно носил шапку-ушанку из черного каракуля). Кепку стали надевать даже университетские профессора. Н. Устрялов описывал Москву 1925 года: «"Кэпка" стала положительно вездесущей... Сначала немножко странно бывало встречать старых своих знакомых в новом, «орабоченном» наряде. Но, конечно, скоро привык. Диктатура кэпки настолько универсальна, что даже самого скоро как-то потянуло ей подчиниться».

А европейские костюмы повсюду сменились полувоенными френчами, первый пример чему подал еще Керенский. Френчи серого или зеленого цвета в 20-е годы охотно надевал и Владимир Ильич. Характерная деталь — пуговицы на одном из таких френчей были разнокалиберными: очевидно, Ленин не придавал значения такой мелочи... Другой типичной комиссарской одежды — блестящей кожаной куртки «на рыбьем меху» — Ленин не носил, предпочитая черное демисезонное пальто (сквозь подкладку которого пробивалась вата). Хотя одно время черная кожанка служила настоящим символом большевиков. «В первый по-октябрьский период, — отмечал Троцкий, — враги называли коммунистов, как известно, «кожаными», — по одежде».

С наступлением нэпа френчи были сильно потеснены иными нарядами. Журнал «Крокодил», например, в 1922 году печатал такие стихи В. О.:

Френчи всюду страшно надоели, —
Их носить становится неловко.
Нэпо-франты уж давно одели
Помесь из богемки и толстовки.

Но Владимир Ильич до последних дней сохранил верность френчу, в коричневом френче лег и в фоб. В английский костюм его переодели только в 40-е годы, когда революционный френч окончательно отошел в область истории. (Правда, в народном Китае полувоенные френчи носили вплоть до конца XX века, а в Северной Корее — даже и в XXI веке. Но уже мало кто вспоминал, что парадное одеяние Ким Чен Ира ведет свое прямое происхождение от скромного френча Керенского).

«За изуродование портрета арестовывать нельзя».

В 1924 году различные советские издания с удовольствием перепечатывали необычную фотографию, сделанную Л. Леонидовым: Москва, великолепные кремлевские чертоги, посредине зала — царский трон династии Романовых. А на троне, по-хозяйски закинув ногу на ногу, непринужденно расположился какой-то чернокожий человек. Он весело улыбается, а над его головой красуется увенчанный пышной короной императорский герб... Подпись в одной из публикаций гласила: «Тов. Люнионь, член V Конгресса Коминтерна, представитель самой угнетенной, самой порабощенной части трудящихся — французских колониальных негров — отдыхает на... троне, на древнем троне русских царей, сохранившемся в качестве музейного экспоната в Кремле. Сейчас это — обыкновеннейшее кресло».

Попытаемся понять, какую же мысль хотел донести до читателей фотограф? Разумеется, вовсе не ту, что царский престол на Руси теперь занимает данный африканец. Он хотел с наибольшей яркостью выразить примерно следующее: отныне этот престол принадлежит всем и каждому, а вместе с тем — никому («это обыкновеннейшее кресло»). Невозможно представить себе, чтобы на месте безвестного африканца с такой же довольной улыбкой разместился, например, сам Ленин.

Фельетонист А. Меньшой с удовольствием описывал и других «посидельцев» того же трона. Вот на нем нежно обнимается и шепчется парочка — русокудрая девушка из Мюнхена («она вся в белом и улыбается блаженно-счастливо») и советский парень («буйно-черно-кудрый, смуглый, с бархатистыми глазами... в черной косоворотке, в штанах трепаных... сандалии на босу ногу»). «Давайте уйдем, — деликатно замечает журналист, — мы им мешаем...» «Так странно, — рассуждает он, — на фоне позолоты царской — позолоты и тяжелых шелковых портьер, драпри, балдахинов, — на фоне величественности царской, — эти люди с бородками а lа Ленин... в расстегнутых на груди косоворотках... люди из масс, из народа... эти люди в тронном зале!»

Ленин попытался раз и навсегда разрушить священное обаяние власти, уничтожить «благоговейный трепет», который она внушала. Он начал эту ломку задолго до 1917 года, в кругу своих товарищей. Любопытное свидетельство на этот счет оставил Иосиф Сталин. В 1924 году Сталин рассказывал о своей первой встрече с Лениным на съезде социал-демократической партии: «Принято, что «великий человек» обычно должен запаздывать на собрания, с тем, чтобы члены собрания с замиранием сердца ждали его появления, причем перед появлением «великого человека» члены собрания предупреждают: «тсс... тише... он идет». Эта обрядность казалась мне не лишней, ибо она импонирует, внушает уважение. Каково же было мое разочарование, когда я узнал, что Ленин явился на собрание раньше делегатов и, забившись где-то в углу, по-простецки ведет беседу, самую обыкновенную беседу с самыми обыкновенными делегатами... Не скрою, что это показалось мне тогда некоторым нарушением некоторых необходимых правил». Сходным чувством от знакомства с Лениным делился и Максим Горький: «Я ожидал, что Ленин не таков. Мне чего-то не хватало в нем. Картавит и руки сунул куда-то под мышки, стоит фертом. И вообще, весь — как-то слишком прост, не чувствуется в нем ничего от «вождя».

Пожалуй, каждой своей черточкой — низкий рост (165 см), картавость, смешливость, рабочая кепка на лысой голове... — Ленин опровергал привычный образ «вождя»... Вождь меньшевиков Юлий Мартов писал в 20-е годы: «Элементов личного тщеславия в характере В. И. Ульянова я никогда не замечал».

Один из хрестоматийных рассказов о Ленине гласил, что, когда ходоки в Смольном спросили у него «кто здесь главный?», глава правительства с хитрой улыбкой показал на них самих (они стали растерянно оборачиваться) и объявил: «А вот он, главный-то!..»

Правда, на уровне всей страны эта «революция стиля» началась еще до Ленина, в Феврале 1917 года. В дни революции предметом шумного и даже скандального обсуждения стал совсем как будто незначительный поступок Александра Керенского. Только что назначенный министром юстиции, впервые придя на службу, он за руку поздоровался с самыми младшими работниками министерства — швейцаром и курьером. Работник министерства С. Мили-цын записал тогда в дневник: «Мне кажется, что Керенский сказался весь при первом посещении министерства. Он, говорят, вбежал, пожал руку швейцару... и пренебрежительно бросил: «Ну что, чинушки еще не пришли?» Наши сторожа сразу переменили свой тон...»

Между прочим, самого старика-швейцара (его фамилия была Моисеев) такое новшество совсем не порадовало.

«Ну что это за министр, — недовольно ворчал он, — если он со мной здоровается за руку?..»

А писатель-сатирик Аркадий Аверченко, обращаясь к еще облеченному властью Керенскому, писал: «Ваше падение, Александр Федорович, началось именно с того, казалось бы, умилительного момента, когда вы в марте, приехав первый раз в министерство, поздоровались с курьером за руку... Вы пожали ему руку, и в этот момент раздался характерный всплеск: это впервые в России престиж власти шлепнулся в лужу. Безумец вы! Разве может министр жать руку курьеру в той стране, где сотни лет все строилось на зуботычине, начальственном окрике и начальнической фуражке с кокардой... Да ответь вы только этому курьеру на поклон милостивым наклонением головы, — ведь он бы счастлив был!.. Приветливый кивок головы — вот что нужно было всероссийскому забитому курьеру».

Спустя несколько лет, уже в эмиграции, Аверченко вновь возвращался к этой мысли и писал еще резче: «Знаете ли вы, с какого момента Россия пошла к погибели? С того самого, когда вы, глава России, приехали в министерство и подали курьеру руку. Ах, как это глупо было и, — будь вы другой человек, — как бы вам должно быть сейчас мучительно стыдно! Вы тогда думали, что курьер такой же человек, как вы. Совершенно верно: такой же... Но руки ему подавать не следовало... Не спорю, может быть, персонально этот курьер — обворожительно светский человек, но вы ведь не ему одному протянули руку для пожатия, а всей наглой, хамской части России...»

Ленин сумел довести до логического конца то, что начал Февраль: скажем, в 1920 году никому бы и в голову не пришло удивляться тому, что глава правительства здоровается за руку с простым курьером или швейцаром. А как же иначе? Владимир Ильич имел привычку всегда здороваться первым — с красноармейцами, швейцарами, уборщицами... Вежливо усаживал кремлевских лакеев и швейцаров на стул при разговоре (а они привыкли стоять). Кстати, комендант Московского Кремля Павел Мальков оставил любопытные воспоминания именно о швейцарах, ежедневно общавшихся с главой Совнаркома: «Прелюбопытный народ были эти самые швейцары... Жили старики в Кремле испокон веков, помнили не только Николая II, но и Александра III, к обязанностям своим относились чрезвычайно ревностно... К советской власти большинство из них относилось поначалу с открытой неприязнью: какая, мол, это власть? Ни тебе пышности, ни величавости, с любым мастеровым, любым мужиком — запросто...

— Не то! — вздыхал порой тот или иной старик швейцар, глядя на быстро идущего по Кремлю Ильича в сдвинутой на затылок кепке или Якова Михайловича в неизменной кожаной куртке. — Не то! Благолепия не хватает. Ленин! Человек-то какой! Трепет вокруг должен быть, робость. А он со всеми как равный. Нет, не то».

П. Лебедев-Полянский описывал поведение других старых чиновников: «Низшие служащие относились недоверчиво; курьеры привскакивали и вытягивались в струнку, когда приходили ответственные работники, и никак не могли понять, когда им товарищески разъясняли, что этого не надо делать, что теперь новые времена. Такое обращение им было непонятно, и они считали нас «не настоящим начальством», приказы которого они привыкли выполнять молча, почтительно».

Когда у одного из коллег Владимир Ильич заметил признаки горделивого поведения, он публично отчитал его: «Кто вы такой? Откуда у вас эта чванливость, эти повадки вельможи? Народ посадил вас в государственное кресло. Но он же, народ, может и дать вам пинка...»

Кремлевская уборщица Анна Балтрукевич вспоминала, как вместе с главой правительства смотрела спектакль «На дне»: «Кончился спектакль, пошли домой. Настроение хорошее, веселое. Владимир Ильич схватил вдруг Якова Михайловича Свердлова, стал с ним бороться и посадил в сугроб снега. А потом Свердлов изловчился и повалил в снег Ленина. Потом он и меня посадил на снег, а я его. И так мы смеялись и так разыгрались, что Владимиру Ильичу мы насыпали снегу за воротник». Можно ли вообразить подобную сцену с участием Николая II или даже Керенского?

Казалось, еще немного — и власть окончательно «упадет на землю», растворится среди рядовых граждан. Ведь самый простой человек теперь мог побывать, например, в кресле вершителя правосудия (народного заседателя). Завтра и более высокие должности станут столь же доступны... Фельетонист В. Ардов в середине 20-х годов описывал 1976 год. С экрана в этом воображаемом будущем зрителям строго напоминают: «Гражданин, не пропускай своей очереди исполнять обязанности наркома! Где бы ты ни был, справься о сроках твоего дежурства!»

О том же были и знаменитые слова, что «каждая кухарка должна научиться управлять государством». Их приписывали Ленину. (В действительности он писал осторожнее: «Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством».) Любопытно, что уже в 20-е г оды фразу о кухарке стали мягко вышучивать в советской печати. Поэт Ф. Благов писал в 1926 году:

Во щи всыпалась зола,
Подгорели бублики,
Потому — жена ушла
Управлять в республике...

(А в последние десятилетия СССР «кухарка, управляющая государством», в фольклоре и вовсе превратилась в излюбленную «грушу для битья»...)

Малейшие проявления «священного трепета» перед властью вызывали у Ленина раздражение. Дело было тут, как мы понимаем, вовсе не в его личной скромности — такое возвышение противоречило всему смыслу революции. По воспоминаниям Владимира Бонч-Бруевича, в 1918 году выздоровевший после покушения Ленин искренне возмущался реакцией общества на свою болезнь.

«Мне тяжело читать газеты, — жаловался он. — Куда ни глянешь, везде пишут обо мне... А эти портреты? Смотрите, везде и всюду... Да от них деваться некуда!.. Зачем все это?..»

Газета «Правда» 1 сентября вышла под шапкой: «Ленин борется с болезнью. Он победит ее! Так хочет пролетариат, такова его воля, так он повелевает судьбе!» Владимир Ильич негодовал:

— Смотрите, что пишут в газетах?.. Читать стыдно... Пишут обо мне, что я такой, сякой, все преувеличивают, называют меня гением, каким-то особым человеком, а вот здесь какая-то мистика... Коллективно хотят, требуют, желают, чтобы я был здоров... Так, чего доброго, пожалуй, доберутся до молебнов за мое здоровье... Ведь это ужасно!.. И откуда это? Всю жизнь мы идейно боролись против возвеличивания личности, отдельного человека, давно порешили с вопросом героев, а тут вдруг опять возвеличивание личности! Это никуда не годится. Я такой же, как и все... В какие-то герои меня произвели, гением называют, просто черт знает что такое!

Один из участников этого разговора, старый большевик П. Лепешинский, пошутил:

— А патриарх Тихон, пожалуй, чего доброго, причислит вас к лику святых. Вот уж доходный будет святой. Мне так и хочется вспомнить Женеву и нарисовать все это...

— Вот это правильно, — подхватил Владимир Ильич, — Пантелеймон Николаевич, разутешьте... Нарисуйте, как всегда, хорошую карикатуру на тему «ерои» и толпа, к тому же и народников вспомните с Михайловским во главе...

Луначарский так передавал слова Ленина в тот день: «С большим неудовольствием я замечаю, что мою личность начинают возвеличивать. Это досадно и вредно. Все мы знаем, что не в личности дело. Мне самому было бы неудобно воспретить такого рода явление. В этом тоже было бы что-то смешное, претенциозное. Но вам следует исподволь наложить тормоз на всю эту историю».

Незадолго до покушения, летом 1918 года, Ленин с Крупской были в гостях дома у Лепешинского. «Ильич с удовольствием «угостил» себя моими карикатурами, — вспоминал тот. — На одной из них фигурировал он сам в качестве юпитера-громовержца... Ильич с удовольствием хохотал над этими и прочими карикатурами». Но вот Ленину в руки попала карикатура, где одна из участниц беседы была изображена в виде «тучной коровы». Владимир Ильич тотчас спрятал рисунок, отказавшись передавать его этой даме.

Она возмутилась, но он строго отчеканил:

— Нет, нет, это не для вас.

И безропотно принял на себя все ее справедливое негодование... Потом объяснил:

— Зачем обижать человека?..

В ноябре 1918 года на бывшем заводе Михельсона Ленин увидел памятник... самому себе. Рабочие украшали кумачом деревянную колонну, увенчанную глобусом, на том месте, где двумя месяцами ранее в Ленина стреляли.

— Что вы здесь делаете? — спросил Владимир Ильич. Рабочие ответили, что они огородили место, где его ранили, и поставили деревянный обелиск. Ленин поморщился:

— Напрасно, это лишнее... Пустяками занимаетесь! Владимир Ильич испытывал неловкость, когда его встречали аплодисментами. «Он просто не знал в это время, что ему на трибуне делать, — замечал большевик Андрей Андреев. — Он то показывал делегатам на свои часы: мол, время уходит, но аплодисменты только усиливались, то вытаскивал носовой платок, хотя в этом не было надобности, искал что-то в карманах жилета и т. п.». Он укоризненно качал головой, звонил в колокольчик, а иногда грозил с трибуны пальцем или даже кулаком, если видел, что знакомые ему люди кричат «ура!». Мог сердито выкрикнуть в разгар оваций: «Довольно!» Как-то прочел слушателям целую нотацию: «Допустимо ли, чтобы на никому не нужные аплодисменты вы потратили почти пять минут! Вы у меня отняли пять минут. Нехорошо так с вашей стороны. Надо пенить время. Теперь я вынужден сократить свой доклад...»

Однажды он сам опоздал на заседание. «Помню один случай, — писал большевик Степан Данилов, — когда даже т. Ленин опоздал. Пробило 6 ч., а его не было, что немало удивило собравшихся на заседание. Появился он только в 7—8 минут седьмого, покрасневший, смутившийся, словно провинившийся школьник. Он попросил товарищей извинить его, так как был задержан на заседании ЦК. В ответ на его извинение раздался взрыв хохота и крики: «не принимаем», «отклонить», «занести в протокол», что еще больше смутило т. Ленина».

Бывали случаи, что в порыве воодушевления толпа подхватывала Ленина на руки и так вносила на трибуну. «Товарищи, тише, что вы, товарищи!» — унимал он буйный восторг. Однажды пошутил: «Не сбейте с меня кепку»...

Летом 1920 года Владимир Ильич в очередной раз оказался посреди восторженной толпы, и раздался выкрик: «Качать, качать товарища Ленина!»

«Не тут-то было, — вспоминал очевидец этого эпизода С. Зорин. — Ленин заупрямился.

— Только не это... Только не качать... Я вас очень прошу...

И, уже сидя в автомобиле, он говорил:

— До чего вредна эта буржуазная культура. Как заразительна она. Я никогда не думал, чтобы этот гимназический прием качанья мог проникнуть в массы рабочих. Откуда у них эта интеллигентская затея?..»

Один раз Ленин пошел на концерт послушать пение Шаляпина. Увидев его в зале, публика принялась бурно аплодировать и кричать «Ленин!». Он встал и быстро вышел из зала. Все подумали, что он перешел в ложу, спрятался так от оваций. На следующий день писательница Софья Виноградская пересказала эту сценку Марии Ульяновой.

«Никуда он не спрятался! — воскликнула та. — Он ушел, совсем ушел. Так Шаляпина и не слушал... Не дали послушать... Ильич вернулся домой взбешенный. «Наша публика, — сказал он, — совершенно не умеет вести себя в концерте. Идут слушать Шаляпина, а устраивают овации Ленину! Какое неуважение к артисту!»

Когда в апреле 1920 года отмечалось 50-летие Ленина, на одном заседании кто-то предложил «почтить его». «Зал хохочет, — вспоминал В. Молотов. — Ленин ему машет руками. Кого почтить? Только память чтят». Но другое юбилейное заседание все-таки состоялось. Ленин попросил освободить его от выслушивания речей. Потом, явившись на собрание, глава Совнаркома передал по рядам полученную им в этот день карикатуру, ядовито высмеивавшую юбилейные празднества. Причем заметил, что это удивительно хорошая карикатура... Когда к тому же юбилею решили выпустить собрание сочинений Ленина, он стал возражать: «Зачем это. Ни к чему. Мало ли, что писалось за тридцать лет. Не стоит».

Как-то он увидел, что Карл Радек смотрит томик его старых статей. «Его лицо покрылось хитрой улыбкой и он, хихикая, сказал:

— Очень интересно читать, какие мы были дураки».

Однажды в 1919 году из Царицына пришло известие, что некую Валентину Першикову арестовали только за то, что она намеренно изуродовала портрет Ленина, вырванный из книжки. Ленин счел необходимым немедленно вмешаться. И отправил телеграмму: «Царицын, Мышкину. За изуродование портрета арестовывать нельзя. Освободите Валентину Першикову немедленно, а если она контрреволюционерка, то следите за ней». Попросил известить его об освобождении арестованной, а весь материал о деле — «отдать фельетонистам».

«Когда Владимир Ильич находил в помещении для работы свои портреты, — писала Л. Фотиева, — он немедленно давал указание убрать их».

В начале 1923 года журнал «Красный перец» решил припомнить художнику Дени его давний грех — участие в кампании против большевиков и Ленина. Журнал перепечатал в виде загадки старый рисунок Дени — уродливый человек, похожий на трактирного забулдыгу, с нацепленной на голову царской короной. Рисунок первоначально появился в журнале «Бич» в конце 1917 года с подписью «Владыка дней наших. Его Величество Хам I». Картинку сопровождала многозначительная подпись: «Печатая этот рисунок, «Красный Перец» предлагает всем читателям поломать голову над следующими тремя вопросами:

1. Кто нарисовал?

2. Когда нарисовал??

3. Кого нарисовал???»

Когда про эту историю рассказали самому Ленину, он был раздосадован: какими пустяками люди занимаются!

«Выходит, что Моисей — это я?»

Советская печать начала 20-х годов пестрит карикатурами на вождей революции. Любопытно заметить, что почитание Ленина пробивало себе дорогу именно через эти шутки, карикатуры, анекдоты. Похвалить Ленина с улыбкой, как бы шутя, с ноткой гротеска казалось допустимым. Его рисовали в виде Ильи Муромца, смотрителя маяка коммунизма, футболиста, шахматиста... На одной из карикатур Ленин древком флага протыкал пузатого буржуя...

Особенно часто вождей рисовали в виде святых, богов и православных священников. Видимо, само уподобление главных безбожников планеты святым в те годы бесконечно веселило как вершина абсурда. Например, одна из карикатур изображала Владимира Ильича в образе супруга Девы Марии — праведного Иосифа, с нимбом вокруг головы (а роль Богородицы играл Лев Троцкий)...

Большевик Л. Сосновский вспоминал такой эпизод: «Однажды в 1918 году мы зашли как-то с Я. М. Свердловым и Демьяном [Бедным] к Владимиру Ильичу. Демьян прихватил с собой только что написанную им тогда поэму «Земля обетованная», где, пользуясь библейским сказанием о выходе евреев из страны фараоновского гнета, изображал первые шаги пролетарского октябрьского исхода из страны капиталистического рабства. Ильич суетился вокруг керосинки (или спиртовки), на которой он сам разогревал себе на ужин оставшиеся от обеда солдатские щи (тогда Ильич питался из общего котла кремлевского гарнизона и питался довольно-таки отвратительно), а вместе с тем внимательно слушал чтение автором стихов. В некоторых местах Ильич весело и заразительно хохотал, увлекая нас. И вдруг с детски-наивным выражением лица прищурился на Демьяна:

— Позвольте, выходит, что Моисей — это я?

И снова закатился своим беззвучным очаровательным смехом».

В то же время народное сознание вполне серьезно видело в Ленине святого, наподобие прежних православных святых. Вот любопытный «Заговор от всех болезней», сочиненный 24-летней солдаткой Марьей Недобежкиной. Он был опубликован «Крокодилом» в 1924 году — с явным молчаливым неодобрением. Болезни красная колдунья изгоняла священными именами Троцкого и Ленина:

Вы не лезьте ко мне, боли и хвори
Головные и ножные,
Животные и спинные.
Отриньте, отзыньте,
Как неприятели заграничные.
Ты, голова моя — Ленин,
Ты, кровь моя — армия красная,
Спасите, сохраните меня
От всякой боли и хвори,
От всякой болезни и недуга...

Как видим, дело зашло даже дальше, чем предполагал Ленин: он ожидал только молебнов за свое здоровье, а люди принялись исцелять собственные хвори его святым именем...

Печать в те годы едко высмеивала случаи, когда почитание революционеров выливалось в привычную старую форму почитания икон: их портретами напутствовали красноармейцев, благословляли новобрачных и т. п. Но постепенно настроения менялись. В 1925 году журнал «Прожектор» напечатал снимок деревенской избы. В подписи к нему говорилось: «На нашей фотографии заснято убранство крестьянской избы, характерное для многих десятков тысяч. В первом углу избы еще старое довлеет над новым. Здесь еще ютятся иконы в то время, как левый угол украшен вождями нашей великой революции». Журнал уже примирился с тем, что портреты Ленина займут в душе крестьянина место икон. Любопытно, что ближе всего к иконам хозяин избы повесил портрет Ленина в фобу, а изображение живого Ильича — чуть подальше...

Удивительно, что почитали Ленина даже те крестьяне, которые хорошо знали его при жизни. «Та крестьянка (в Шушенском. — А. М), на квартире которой он жил, — рассказывал Г. Кржижановский в 1924 году, — и до сих пор хранит его портрет в переднем углу, обвешанном полотенцами, как то делается для икон святых. Эта крестьянка, оказывается, весьма нерасположена к коммунистам, но вынуждена делать для В. И. исключение, ибо по образу его жизни он был, по ее мнению, поистине святым человеком».

Анекдот того времени: «Крестьянин заходит в сельскую лавку и просит:

— Продайте мне вожжей.

— Вождей? Вот, пожалуйста, есть товарищ Ленин, есть товарищ Троцкий. Вам кого?

— Да нет, мне не тех вожжей, которых вешают, а тех, которыми правят...»

Другой анекдот 20-х годов: «Получил рабочий за хорошую работу награду — портреты Ленина и Троцкого. Приходит в голую, пустую комнатку с тюфяком на полу и одним гвоздем в стене и размышляет: «Ленина повесить, а Троцкого поставить к стенке, или лучше повесить Троцкого, а к стенке — Ленина?».

Иногда домашние иконы и портреты начинали между собой форменную «войну». В 1923 году в печати описывался такой случай. Некий коммунист выступал с речью против религии. «Молодежь поставила ему упрек, что у него дома имеются иконы. Организатор молодежи, злой, вернувшись домой, сбросил и разбил иконы. Жена, разъяренная, бросилась к портретам Маркса, Ленина и пр. и разорвала их. Перемирие состоялось на том, что жена отказалась от икон, а муж от портретов Маркса, Ленина и др.».

Вот довольно типичные для тех лет частушки (из журнала «Красный ворон» за 1923 год) — характерное сочетание юмора и похвалы:

Мне не надо лимонада,
Не хочу я мармелада:
Открой, милый, портмонет -
Купи Ленина портрет.

«Ленин был враг всяких этикетов и чинности».

По словам Крупской, Ленин «ненавидел до глубины души всякое мещанство, условность». Большевик Михаил Кедров вспоминал, как непринужденно Владимир Ильич повел себя в Учредительном собрании 1918 года: «Ильич тотчас по приходе примостился на покатых, покрытых ковром ступеньках, невдалеке от трибуны, и в таком положении остается до конца собрания... В наиболее интересные моменты, особенно во время речи выбранного председателем собрания Чернова, прерываемой почти на каждом слове шутливыми хоровыми репликами большевистских скамей, Ильич неудержимо хохочет. Ильич был враг всякого лицемерия, всяких этикетов и показной чинности». О том же случае писал и шведский журналист Отто Гримлунд: «Он сидел на лестнице, которая вела к трибуне. Полчаса просидел он так, в одиночестве, о чем-то размышляя. Никто ему не мешал». Порой Ленин закрывал глаза и, казалось, засыпал на этом красном ковре. Председатель Учредительного собрания правый эсер Виктор Чернов позднее возмущался его поведением — тем, как «разлегшись во всю длину и принимая вид уснувшего от скуки человека», Ленин демонстрировал свое неуважение к собранию.

Владимир Ильич не скрывал, что на заседании «Учредиловки» ему неинтересно. «А ведь скучно, — признался он. — Что-то старое витает тут».

Однако его поведение объяснялось, скорее всего, не неуважением, а обычной раскованностью. Во всяком случае, подобная же сценка повторилась летом 1921 года на III конгрессе Коминтерна. Слушая ораторов, Ленин тоже уселся на свое излюбленное местечко — на ступеньки трибуны. На коленях он держал бумаги, в которых делал записи, а размышляя, задумчиво покусывал свое «вечное перо».

«Мы вычистили этот навоз...».

Октябрь 1917 года окончательно отменил в России не только монархию, но и сословные титулы и звания. Князья, графы, бароны, потомственные почетные граждане — все теперь стали просто «гражданами». Канул в Лету весь пышный букет светских титулов: от «Вашего благородия» до «Вашей светлости»...

Позднее Ленин язвительно писал о правых социалистах: «Эти трусы, болтуны, самовлюбленные нарциссы и гамлетики махали картонным мечом — и даже монархии не уничтожили! Мы выкинули вон всю монархическую нечисть, как никто, как никогда. Мы не оставили камня на камне, кирпича на кирпиче в вековом здании сословности (самые передовые страны, вроде Англии, Франции, Германии, до сих пор не отделались от следов сословности!)».

Более того, простые люди получили некоторые привилегии. По карточкам «первой категории» они могли теперь купить больше продуктов, чем бывшие «сливки общества». Из фельетона А. Волкова (в либеральной петроградской газете «Современное слово» за июнь 1918 года):

«— А все-таки недурно быть ассенизатором. Никогда этим унылым людям не завидовал, а теперь завидно... Лицо как-никак первой категории...

— Котлочистам, костовщикам и дровоколам тоже неплохо...

— В детстве я колюшек в Лебяжьей канавке ловил — нельзя ли за рыболова сойти...»

Революция полностью упразднила петровскую табель о рангах. В армии исчезли все воинские чины, от ефрейтора до генерала. Отныне никаких пожизненных званий в обществе (кроме научных и церковных) вообще не осталось — только временные должности. Ленин замечал:

«Как одно белогвардейское издание выразилось: 400 лет собирали навоз в наших государственных учреждениях; а мы вычистили этот навоз за четыре года, — это величайшая наша заслуга. А что же сделали меньшевики и эсеры? Ничего».

Глава Совнаркома всегда здоровался с часовыми у своего кабинета, пожимал им руку, иногда угощал чаем. Однажды в 1920 году в ответ на его приветствие часовой молодцевато рявкнул:

— Здравия желаю, ваше... ство!..

Владимир Ильич рассердился:

— Это что за «вашество»? Я такого слова в русском языке не знаю. Нет такого слова, нет...

Даже обращение «товарищ Предсовнаркома» Ленину не понравилось: «Что, что? К чему так пышно, голубчик? Называйте-ка вы меня по фамилии или по имени-отчеству. Ведь это куда проще!»

Отмена титулов оказалась довольно прочной и долговременной: даже в 90-е годы из всех светских титулований воскресло лишь обращение к судьям («Ваша честь!»)...

Что же касается отмены военных чинов, то это революционное новшество продержалось только до середины 30-х годов. Тогда в Красной армии появились маршальские и другие пожизненные звания, следом возродились генералы и адмиралы, а в 1943 году ожило и словечко «офицеры». Военная форма украсилась золочеными погонами, золотыми и серебряными аксельбантами, расцветилась алыми лампасами... Автору этих строк пересказывали довольно характерный разговор одной из «бывших» (профессора) с коммунистом, происшедший в 1943 году.

— Объясните, — удивленно спрашивала профессор, — с какой целью правительство вводит погоны в Красной армии? Сначала офицерские звания, теперь погоны — что же получается, все как до революции?

— Это делается для укрепления авторитета руководства.

— Так. А не следует ли теперь, для укрепления авторитета руководства, ввести должность царя?

Коммунист расстроился и возмутился:

— Как вы можете так говорить!..

Спор о «канарейке».

Как известно, одним из главных лозунгов революции была борьба со всеми видами «дармоедства». Вполне естественно, что ярким символом такого «дармоедства» стали внешне бесполезные домашние животные — декоративные собачки, кошечки, певчие птицы. Официально их, правда, никто не запрещал. Но держать их теперь считалось как бы «неприличным», дурным тоном, проявлением барства.

В прессе 20-х годов можно встретить, например, возмущенное письмо читателей, которые жалуются, что их соседи завели в коммунальной квартире пса — Полкана. Как не стыдно занимать жилую площадь собакой при нынешней-то тесноте! Карикатура Ю. Анненкова в журнале «Мухомор» в 1922 году изображала закутанную в меха богатую столичную барышню, из одежды которой выглядывает симпатичная комнатная собачка. Барышня горестно вздыхает: «Ах, как это ужасно... на Волге кушают собачек».

Характерная шутка из печати тех лет — на улице встречаются двое знакомых, один из них выгуливает декоративного песика:

— Что же это вы, тов. Пискунов, — сознательный работник, а собачку водите, — буржуазный предрассудок!

— Что же, что буржуазный предрассудок? Ведь он же у меня на цепи!..

Уцелевшие дворяне в 20-е и 30-е годы, вопреки всему, создавали клубы любителей собаководства, проводили выставки борзых собак. Это была одна из немногих разрешенных форм объединения бывшего «благородного сословия».

Не случайно Владимир Маяковский в качестве главных врагов, несущих революции погибель, увидел некую апокалипсическую канарейку и... котенка:

На стенке Маркс. Рамочка ала.
На «Известиях» лежа, котенок греется.
А из-под потолочка
верещат оголтелая канареица.
Маркс со стенки смотрел, смотрел...
И вдруг разинул рот, да как заорет:
«Опутали революцию обывательщины нити.
Страшнее Врангеля обывательский быт. Скорее
головы канарейкам сверните — чтоб коммунизм канарейками не был побит!»

А вождь сменовеховцев Николай Устрялов, напротив, решительно становился на сторону зловещей «птицы Апокалипсиса», явившейся поэту в образе маленькой желтой пичужки. Чтобы подчеркнуть резкое отличие своего видения, он уподоблял ту же канарейку... Царствию Божию, которое «внутри нас». Устрялов писал в 1923 году в беспартийном журнале «Россия»: «Поэт зенитных достижений революции, бунтом и хаосом вдохновенный Маяковский из последних сил обличает канарейку, виденную им в квартире некоего коммуниста, одного из многих... Увы, не так-то легко свернуть канарейке шею! Это не Деникин, не Колчак, даже не Антанта. Ибо канарейка — «внутрь нас есть...». «Когда... скворец и уютная канарейка насвистывают «Интернационал», — замечал сменовеховский публицист, — невольно начинает мерещиться, что причесанная буря перестает быть бурей».

Трудно оспорить, что в конечном счете большевизм «склевала» именно такая с виду безобидная птичка... На чьей же стороне был Ленин в этом великом «споре о канарейке»? Если судить по внешним признакам, то похоже, что не на стороне Маяковского. Владимир Ильич очень любил домашних животных. «Его всегда тянуло поиграть с красивым пушистым котенком, — замечал Лепешинский, — (кошки, это — его слабость)». «Он не мог равнодушно пройти мимо кошки без того, чтобы не погладить и не поиграть с ней», — добавляла Ольга Лепешинская. «Его любимцы — дети и котята, — писал Луначарский. — С ними он может подчас играть целыми часами».

Находясь в эмиграции, Ленин как-то говорил: «Особенно любит у нас животных Надежда Константиновна. У нас в доме почти что зверинец: и котята, и щенята. Прямо так и бегут к нам. Однажды пришла к нам даже целая лошадь...»

Сохранил Ленин эту привязанность и после революции. Клара Цеткин вспоминала 1920 год, когда она гостила в его доме: «Когда пришел Ленин и когда несколько позже появилась большая кошка, весело приветствуемая всей семьей, — она прыгнула на плечи к «страшному вождю террористов» и потом свернулась в удобной позе на коленях у него». «Когда он [Ленин] был уже больной, — рассказывала М. Ульянова, — ему кто-то достал маленького щенка, ирландского сеттера. Одного достали — заболел чумой и погиб. Потом другого достали. В 1922 году, когда он был болен, он немало возился с ним». Кличка этого сеттера была Айда.

Американская журналистка Луиза Брайант в 1921 году спрашивала у Крупской, правду ли пишет иностранная печать, что Ленин держит дома целых семь кошек. Крупская засмеялась: «Вот великолепный пример того, как все, касающееся России, преувеличивается. Правда же такова: и мой муж и я любим животных, но сейчас никто в России не заводит себе любимцев из-за продовольственных трудностей... У нас всего один кот. Но для сенсации американскому репортеру нужно, чтоб их было не менее семи!»

Позднее эта «филистерская» черта Владимира Ильича оказалась очень подходящей ко всему духу позднесоветского времени. Рассказы о трогательной любви Ленина к домашним животным вошли в школьные хрестоматии. Что было совсем неудивительно — ведь «канарейка» теперь с триумфом побеждала по всем фронтам...

Крупская отзывалась об этом с плохо скрытым негодованием: «Меньше всего был Ильич... с его страстным отношением ко всему, тем добродетельным мещанином, каким его иногда теперь изображают: образцовый семьянин — жена, деточки, карточки семейных на столе, книга, восточный халат, мурлыкающий котенок на коленях, а кругом барская «обстановочка», в которой Ильич «отдыхает» от общественной жизни. Каждый шаг Владимира Ильича пропускают через призму какой-то филистерской сентиментальности. Лучше бы поменьше на эти темы писать».

«Революции — праздник...»

Сам Ленин считал революцию радостным, веселым временем. Он называл революции вообще «праздником угнетенных». Еще в 1906 году он писал: «Весело жить в такое время, когда политической жизнью начинают жить народные массы». А после Октября в жизни утверждались новые праздники — 1 Мая, день Октябрьской революции, день Февральской революции, день Парижской коммуны...

Газета «Правда» писала накануне первой годовщины Октября: «Первый праздник за тысячи лет — рабоче-крестьянский праздник! Первый! Он должен быть отпразднован как-то особенно, чтобы совсем не было похоже на то, как раньше устраивались празднества. Должно быть сделано как-то так, чтобы весь мир видел, слышал, удивлялся, хвалил и чтобы обязательно люди во всех странах захотели сделать и у себя то же самое».

В этот день в столице открыли более десятка памятников, в том числе Достоевскому, Каляеву, Софье Перовской, Человеческой мысли... На одном из зданий в центре Москвы вывесили большую картину с изображением Стеньки Разина. Торжественно сжигали эмблемы старого строя, выпускали ракеты, устраивали фейерверки. Бело-красные аэропланы разбрасывали над городом листовки. Но главными событиями праздника были, конечно, парад и народное шествие на Красной площади. «Никогда еще Москва не видала такой огромной манифестации, — отмечала «Правда». — Мимо проходят работницы; на переднем плакате у них написано: «Мы путь земле укажем новый. Владыкой мира станет труд». Идут женщины, много их, лица веселые, задорные и во весь голос поют «Дубинушку», дружно, звонко и громко подхватывая «Эй, ухнем!». И потом смеются от возбуждения, удовольствия, а некоторые — от смущения».

Ленин считал важным, чтобы праздничные демонстрации ни в коем случае не проходили «казенно», неискренне.

В. Бонч-Бруевич вспоминал свой разговор с Лениным 1 мая 1918 года: «Он стал расспрашивать меня, что говорят между собою демонстранты, какое настроение в массах на площади, не относятся ли они по-казенному к демонстрации? Не идут ли вынужденно? Нет ли чувства, что выполняют приказ?» Газета «Вечерние вести» описывала забавную сценку на этой первомайской демонстрации: рабочие несли портрет Карла Маркса, сделанный наподобие хоругви. «Какая-то божья старушка истово крестится и говорит:

— Что же это, голубчики, святой какой, што ли?..

— Чудотворец, бабушка...»

В течение 20-х годов в официальном календаре наряду с «днями революции» сохранялись и старые «красные дни» — Рождество, Пасха, другие православные праздники... Люди могли выбирать, что они предпочитают праздновать. Автор «Биржевых ведомостей» Лидия Лесная язвительно замечала по этому поводу (в 1918 году):

Каждый день на митингах революционным слогом
Мы говорим о том, что не верим в Бога.
Но чтобы, Боже сохрани, работать нам
В день «Св. духа» или «Введения во храм» ?! Ни за что!

Все 20-е годы продолжалась эта своеобразная «война праздников». Больше всего в печати обличали рождественскую елку. Ее не запрещали, но всячески высмеивали. Популярная детская частушка тех лет:

Комсомольцы, комсомолки,
Мы обходимся без елки. Во-
И боле ничего!

А вот более пространные «анти-елочные» стихи 1923 года (они тоже обращены к детям):

Вместо песен нынче — речи.
Стал для вас хлопушкой — кольт.
Блекнут елочные свечи
Перед лампой в тыщу вольт.
Вы к иным привыкли звукам.
Вы иных взалкали грез.
Не сродни октябрьским внукам
Старомодный Дед-Мороз.
Вы не кружитесь без толку
В темпе полек: раз и два...
Так — берите, братцы, елку
И рубите на дрова!
Чтоб, смеясь, испеплить в печке
В хвойном брызжущем жару
Звезды, гроздья, блестки, свечи —
Всю Христову мишуру!

Столь же крепко доставалось и Деду Морозу... На карикатуре И. Малютина мальчик в красном галстуке снисходительно спрашивал у Деда, рассматривая принесенные им подарки (елку, куклу, духи, белые рубашки, крестик, веер): «Что ты нам, дедушка, всякую дрянь ненужную принес?»

А увидев в подарке игрушечных солдатиков, пионер разочарованно восклицал: «Ах, это белогвардейцы!..»

Изображенный Борисом Ефимовым рабочий отвешивал пинки под зад и Деду Морозу с елкой, и голому младенцу — Новому году. Они летели кубарем, а он напутствовал их: «Надоело мне каждый год смотреть на вас на страницах журналов! Довольно!»

Еще более мрачный конец Рождественскому Деду предрекал журнал «Дрезина» в 1923 году. На рисунке Дед с мешком подарков благодушно стучался в дверь, а жильцы, опасаясь налетчиков, уже приготовились его встречать — кто с кочергой, кто с зонтом, кто с топором...

В 20-е годы сторонники рождественской елки окончательно «ушли в оппозицию» — многие наряжали ее дома, но в школах или детских садах никаких елок больше не устраивалось.

Ну, а как сам Владимир Ильич относился к празднику рождественской елки? Судя по всему, он не видел в нем ничего зазорного. В январе 1919 года налетчики напали на его автомобиль, как раз когда он направлялся на такой праздник в «Лесную школу». (Об этом случае рассказано выше.) Несмотря на такую неприятность, Ленин все-таки приехал на елку и от души там повеселился. То обстоятельство, что парой часов ранее он стоял под дулами двух направленных ему в виски револьверов, нимало не омрачало его настроения.

«Владимир Ильич совершенно углубился в дело детского праздника, — писал В. Бонч-Бруевич. —Дружный смех и шутки переливались по залу. Владимир Ильич радостно смеялся, и, казалось, он забыл все на свете...»

«Что же это мы все стоим? — спросил он у детей. —Даром теряем время!.. Сейчас давайте водить хоровод вокруг елки, петь будем, а потом в кошки-мышки...»

«И Владимир Ильич схватил за руки стоявших возле него детей и мигом понесся вокруг елки, увлекая за собой решительно всех... Все подхватили песню про елку и закружились вокруг нее... Все детишки запели, запел и Владимир Ильич. За пением последовали игры. Владимир Ильич принимал в них самое живейшее участие и не только увлекался, но впадал в азарт... и тотчас же возмущался, если кто-либо фальшивил в игре... Как увлеченно играет он, не пропуская кота, защищая мышь!»

В доме Владимира Ильича рождественские елки наряжали и в последующие годы, когда в печати уже вовсю кипела борьба с ними. На Рождество 7 января 1924 года для детей из соседних деревень тоже был устроен праздник — наряжена пятиметровая елка. На празднике присутствовал и сам Владимир Ильич. «Елка в те времена была необычайным явлением, — замечал Н. Семашко. — Естественно, что крестьянские малыши, в первый раз в жизни видя блиставшую огнями и подарками елку, развеселились, расшалились... Лезли к нему на колени, приставали». Родные Ленина попытались унять чересчур буйное веселье и беготню детворы, однако Владимир Ильич знаками показал, чтобы детям не мешали... Журналист Михаил Кольцов, побывавший в доме Ленина сразу после его смерти, писал: «Стоит неубранная елка, в бусах, свечечках и ватном инее — последняя забава маленьких друзей...»

Новогодняя елка торжественно вернулась в Страну Советов только в 1936 году. По пути она сменила восьмиугольную Вифлеемскую звезду на пятиконечную красную, а Рождественский Дед окончательно превратился в светского Деда Мороза. Конечно, былое участие Ленина в елках как бы благословляло возрожденный праздник, и об этом часто вспоминали в последующие годы. В 70-е годы появился анекдот: «Владимир Ильич Ленин любил ходить на новогодние утренники. Но как-то нелепо смотрелась лысая бородатая снежинка вместе с танцующими детьми!!!»...

Что же касается революционных праздников, то их отменяли постепенно, начиная с 30-х годов. Главные праздники — 1 Мая и 7 Ноября — дожили до XXI века, когда над Кремлем уже вновь стал развеваться трехцветный флаг. (7 Ноября отменили в 2004 году.)

«Труд должен стать радостью».

Каждой революции необходим свой, идеальный образ труженика, «простого человека». Ему старательно подражает рожденная революцией элита. В эпоху Цезаря такую роль играл пастух (знаменитые пастушеские поэмы Вергилия), в годы французской революции — санкюлот (то есть простолюдин, одетый в длинные брюки американского образца), а российская революция провозгласила своим идеалом пролетария, рабочего.

И если в Древнем Риме император, чтобы причаститься к физическому труду, порой на своей спине таскал обломки сгоревших зданий, то в России эту символическую роль сыграл первомайский субботник 1920 года. Субботник — придуманный революцией день добровольной, бесплатной работы, «праздник труда». Ленин на этом субботнике собственноручно переносил мусор и бревна во дворе Кремля. Это событие произвело на современников неизгладимое впечатление...

Поведение Владимира Ильича в этот день, каждое брошенное им словечко много раз описаны во множестве мемуаров. Ему попытались рапортовать, но он не принял рапорт:

— На субботнике все равны.

И сам попросил:

— Вы мне указывайте, что нужно делать.

— Не вреден ли вам такой тяжелый физический труд, ведь вы после ранения? — спросил кто-то.

— Ничего, поработаем... Физический труд полезен.

— Мы здесь сами управимся, а у вас есть дела поважнее.

— Сейчас это — самое важное.

Перенося мусор и кирпичи, Владимир Ильич ходил быстро, почти бегал, как бы задавая окружающим высокий темп работы. Он подхватывал дубовые бревна и весело командовал:

— Взяли! Еще раз взяли!

Запретил фотографировать себя за работой:

— Что за комедия? Я пришел работать, а не сниматься. Мы работаем не для показа...

Один плохонький снимок все же потихоньку сделали — на нем Ленин вместе с пятью курсантами несет большое бревно, стоя под комлем. Его уговаривали брать бревно за более тонкую и легкую вершинку. Один из его напарников сказал:

— Вам пятьдесят лет, а мне двадцать восемь.

— Вы признаёте себя младшим, - весело возразил Ленин, — значит, слушайтесь старших и идите вперед.

Каждый из участников субботника хотел побывать в паре с Владимиром Ильичем, и среди них возникла негласная очередь. Потом шутили, что ленинское бревно в мемуарах тащило такое количество людей, что этим бревном можно было бы свободно дотянуться до Луны...

Устроив перекур, участники субботника уселись на бревнах и пригласили Ленина «подымить» вместе с ними. Он отказался:

— В этой забаве не нахожу интереса... Помню, когда был гимназистом, один раз вместе с другими так накурился, что стало дурно. Каждый раз курение вызывало тошноту. Так вот с тех пор и не курю и вам не советую.

Зато он с удовольствием спел вместе со всеми песню: «Над миром наше знамя реет...» — первым подхватил ее.

«Он много смеялся в тот день, заразительно, весело!» — вспоминал большевик Петр Заславский. Всего на субботнике Ленин в этот день провел четыре часа. Перед тем как уйти, попросил разрешения у командира.

Это был не единственный, а только самый известный случай, когда глава советского правительства занимался физическим трудом вместе со всеми. Так, осенью 1920 года он разгружал дрова на Москва-реке. Не раз и с азартом занимался уборкой снега в Кремле.

— Вышел свежим воздухом подышать, — объяснил он однажды, когда кремлевские курсанты застали его за чисткой снега, — а тут смотрю, столько снегу намело...

— Да мы сами уберем.

— А я разве не житель Кремля?..

«Труд должен стать радостью», — говорил Ленин.

В начале 20-х годов почитание рабочего и культ труда еще выглядели свежо и неожиданно. Один из советских плакатов изображал простого рабочего, впервые поднятого на высоту трона... С годами культ труда и труженика становился все более неживым и неискренним, вызывал ехидные насмешки, чтобы окончательно сойти на нет в начале 90-х.

Но еще за двадцать лет до этого в советском фольклоре появилось немало анекдотов на тему субботника:

«— Какие существуют пасхи?

— Еврейская — в память исхода евреев из Египта, христианская — в память о воскресении Иисуса, и советская — в память о том, как Ленин бревно таскал».

«Бревно в своем глазу Ильич и не заметил». «Дзержинский звонит Ленину:

— Владимир Ильич, вы пойдете завтра на субботник?

— Нет, я занят.

— Тогда одолжите мне ваше надувное бревно».

Ленинские имена.

Революция небрежно опрокидывала то, что выглядело гораздо прочнее любых царских тронов — повседневные обычаи. Именно они всегда представляются людям по-настоящему незыблемыми и вечными. Кажется, что может быть устойчивее бытовых привычек и традиций?

Ярким проявлением этой «бытовой революции» стала захлестнувшая страну волна «новых имен». Разумеется, никто не мешал людям по старинке называть детей привычными именами из православных святцев. Большинство родителей так и поступали. Но многим эти имена уже казались пошлыми, устаревшими и мещанскими. Новая власть всего лишь РАЗРЕШИЛА давать детям нетрадиционные имена — и этого оказалось вполне достаточно для буйного разгула народной фантазии. На одном партийном совещании в 1923 году партработница по фамилии Гордон рассказывала:

— Недавно мы разговаривали и пришли к заключению, что какого черта мы будем называть наших детей по именам, которые даются святцами. Каждое имя — это название какой-нибудь вещи на иностранном языке... Давайте сделаем и тут революцию и будем называть другими именами, которые нам подходят...

Эти настроения отразила тогдашняя карикатура Бориса Ефимова — на ней Ленин вытряхивал вверх тормашками с календарного листка святых Мартирия, Ансеталия и Маркиана. Этим святым особенно не повезло — их память выпала на день революции, 25 октября... Однако вставал вопрос: если не называть детей прежними именами, то как?

— Предлагали даже имя Крокодил, — замечала Гордон.

Другой участник того же совещания, Осипов, говорил:

— Знаю один случай, когда предложили назвать Ильичей. Потом отец пришел обратно и спрашивает: можно ли прибавить Ленин? Сказали: можно. Ну, говорит, так и назовем: Ильич Ленин...

И вот, независимо от воли самого Владимира Ильича, его имя, отчество и партийный псевдоним послужили богатой пищей для народного творчества. Вот только некоторые имена 20-х годов, «родоначальником» которых невольно оказался глава Совнаркома:

Вилич, Владич — Владимир Ильич;

Виден, Вил, Виль — В. И. Ленин;

Владилен, Владилена — Владимир Ильич Ленин;

Виулен — В. И. Ульянов-Ленин;

Владлен, Владлена — Владимир Ленин;

Ленул — Ленин-Ульянов;

Нинель — «Ленин», прочитанное наоборот.

Из этой плеяды имен наиболее долгоживущими оказались Вилен и Владлен. Их продолжали давать детям и в XXI веке, когда остальные ленинские имена уже давно «превратились» в отчества или вовсе забылись. Правда, многие родители теперь искренне считали, что Вилен и Владлен — старинные, исконно славянские имена. В 2004 году на одном интернет-форуме можно было прочитать такое сообщение: «Нам понравилось имя Вилен, но как только узнали, что это сокращение от Владимир Ильич Ленин, сразу отпало!» Журналист Ростислав Бардокин описывал такой случай: «В свое время спорил со своим знакомым из-за имени его дочери. «Вилена — это старое красивое русское имя», — говорил приятель. «Окстись, — разочаровал я его, — имя, может, и красивое, но никак не старое, ему от силы лет семьдесят. Вилена — Владимир Ильич Ленин». Товарищ возмущался, бегал смотреть словари, но затем смирился: спорь не спорь, а дочь свою он назвал в честь вождя мирового пролетариата»...

Постепенно создатели новых имен «осмелели», и пищей для их творчества стали популярные в 20-е годы лозунги. Такие, например, как:

Велор — великий Ленин — организатор революции;

Вилор — В. И. Ленин — организатор революции;

Вилюр — Владимир Ильич любит рабочих;

Винун — Владимир Ильич не умрет никогда;

Дележ — дело Ленина живет;

Изаида — иди за Ильичем, детка;

Изиль — исполняй заветы Ильича;

Ледруд — Ленин — друг детей;

Лелюд — Ленин любит детей;

Ленгенмир — Ленин — гений мира;

Ленора — Ленин — наше оружие;

Леундеж — Ленин умер, но дело его живет;

Луиджи — Ленин умер, идеи живы;

Луник — Ленин умер, но идеи крепки;

Лунио — Ленин умер, но идеи остались;

Люблен — люби Ленина;

Мотвил — мы от В. И. Ленина;

Польза — помни ленинские заветы;

Роблен — родился быть ленинцем;

Яслен — я с Лениным;

Ясленик — я с Лениным и Крупской...

Конечно, эпитеты типа «гений мира», скорее всего, заставили бы самого Владимира Ильича вскипеть от негодования («гением называют, просто черт знает что такое!»). Но он уже не был хозяином собственного имени... Революция от «термидора» стихийно перерастала к эпохе империи, с ее непременным возвеличиванием одного лица. И при всем нежелании играть эту роль Ленин ничего не мог тут поделать...

Ленинские имена составляли лишь часть общего потока революционных имен. Были имена троцкистские (Ледав, Ледат — Лев Давидович Троцкий), сталинские (например, Статор — Сталин торжествует) и всевозможные иные: Рева и Люция, Баррикада, Граната, Утопия, Анархия, Террор... Но даже только один список ленинских имен (разумеется, неполный) поражает воображение:

Арвиль — армия В. И. Ленина;

Арлен — армия Ленина;

Варлен — великая армия Ленина;

Видлен — великие идеи Ленина;

Вилиор — В. И. Ленин и Октябрьская революция;

Вилиорика — В. И. Ленин, Интернационал, Октябрьская революция и Красная армия;

Вилан — В. И. Ленин, Академия наук;

Вилиан — В. И. Ленин и Академия наук;

Вилорик — В. И. Ленин — освободитель рабочих и крестьян;

Вилорд — В. И. Ленин — организатор рабочего движения;

Вилорк — В.И.Ленин —организатор революционной коммуны;

Вильким — Владимир Ильич — коммунистический идеал молодежи;

Вильнур — «В. И. Ленин нуры» (по-арабски «свет В. И. Ленина»);

Вильсор — Владимир Ильич — создатель Октябрьской революции;

Волен — воля Ленина;

Идлен — идеи Ленина;

Ильком — Ильич, коммуна;

Лемир — Ленин и мировая революция;

Ленар — ленинская армия;

Лениз — ленинские заветы;

Леник — Ленин и коммунизм;

Ленинид — ленинские идеи;

Ленинизм — Ленин и знамя марксизма;

Ленинир — Ленин и революция;

Лениор — Ленин и Октябрьская революция;

Ленмарк — Ленин, Маркс;

Лента — ленинская трудовая армия;

Лентрош — Ленин, Троцкий, Шаумян;

Ленэра — ленинская эра;

Лорикс — Ленин, Октябрьская революция, индустриализация, коллективизация, социализм;

Лориэрик — Ленин, Октябрьская революция, индустриализация, электрификация, радиофикация и коммунизм;

Лэри — Ленин, электрификация, революция, индустриализация;

Марксилен — Маркс и Ленин;

Марлен — Маркс, Ленин;

Марсэлина — Маркс, Энгельс, Ленин, Интернационал, народная армия;

Мэлор — Маркс, Энгельс, Ленин, Октябрьская революция;

Орлетос — Октябрьская революция, Ленин, труд —основа социализма;

Плинта — партия Ленина и народная трудовая армия;

Правлен — правда Ленина;

Радиэль — ради Ленина, радио Ленина;

Силен — сила Ленина;

Томил, Тормил — торжество Маркса и Ленина;

Тролен — Троцкий, Ленин;

Элен — эра Ленина;

Эрик — электрификация, радиофикация, индустриализация, коммунизм;

Эрлен — эра Ленина...

Волна революционных имен распространилась в 20-е годы и на животных: лошадей в кавалерии и даже... беговых рысаков на ипподромах (хотя в последнем случае это выглядело уже как насмешка — и не прижилось).

Большевики чрезвычайно упростили и перемену фамилии, для чего в прежнее время требовалось просить позволения у самого государя-императора. Правда, предвидя появление целых полчищ новых «Лениных», фамилию «Ленин» в 1924 году принимать запретили. Фамилиями и кличками всех остальных вождей (Каменева, Сталина и других) называться тогда разрешалось, чем многие охотно пользовались. На юмористическом рисунке Ивана Малютина прохожий спрашивал:

«— Гражданка, не знаете, где тут Иван Евстигнеевич Зюзюкин живет?

— Нет теперь таких. По нашей улице все Каменевы живут и все Лев Борисычи...»

Революционные имена давались не только в России, это поветрие охватило весь мир. Советский врач Олег Зубов, работавший в 80-е годы на островах Зеленого Мыса, вспоминал: «Прием идет. Жозе Карлош... Сидонио Переш... И вдруг — стоп! ЛЕНИН Родригес! В дверях в сопровождении мамы появляется пятилетнее создание...

— Интересно, сеньора, почему вы выбрали для своего сына такое имя?

— Отец так назвал, он читал книги Ленина... Впоследствии я не раз встречал юных зеленомысцев, которые наряду со своими именами — Жозе, Карлош — гордо носили и бессмертное имя Ленин (имена у зеленомысцев часто двойные)».

В честь Ленина получил свое имя чилийский писатель-коммунист Володя Тейтельбойм. В 40-е годы, когда в СССР мода на революционные имена уже угасала, в Венесуэле родились три брата — Владимир, Ильич и Ленин. Из них больше всех прославился Ильич Рамирес Санчес, ставший международным террористом левого толка. Позднее, отбывая пожизненное заключение во французской тюрьме, Ильич принял ислам и примкнул к сторонникам Усамы Бен Ладена...

Любопытно сравнить положение с новыми именами в России 20-х годов (когда чиновники безропотно принимали самые причудливые порождения народной фантазии) и начала XXI века. Характерный случай произошел, когда родители одного московского мальчика попытались дать своему сыну придуманное ими имя — БОЧ рВФ 260602 (что означало «Биологический Объект Человек рода Ворониных-Фроловых, родившийся 26 июня 2002 года»). Но работники ЗАГСа наотрез отказались записывать ребенка с подобным именем...

«Мы снесем весь этот хлам».

«Газета футуристов» в марте 1918 года негодовала, что революция пока совершенно не затронула «области Духа» — то есть искусства. Не изменился даже внешний облик городских улиц! «По-прежнему памятники генералов, князей — царских любовниц и царицыных любовников тяжкой, грязной ногой стоят на горлах молодых улиц», — возмущались поэты (В. Маяковский, Д. Бурлюк и В. Каменский). Назрела третья революция после Февраля и Октября — «революция Духа».

Примерно тогда же подобные мысли стал высказывать и Владимир Ленин (вовсе не бывший поклонником футуристов). «Владимир Ильич, — писал В. Бонч-Бруевич, — очень скоро предложил подумать о таком украшении нашей Красной столицы, которое сразу бы придало ей совершенно иной, по сравнению с другими городами Европы, внешний облик».

Почему Ленин считал это дело особенно срочным и важным? «Останемся ли у власти или будем сброшены, — объяснял его позицию Троцкий, — предвидеть нельзя... Он добивался, чтоб как можно больше поставлено было революционных памятников... во всех городах, а если можно, то и в селах: закрепить в воображении масс то, что произошло; оставить как можно более глубокую борозду в памяти народа».

«Давно уже передо мною носилась эта идея, — говорил Ленин Луначарскому, — которую я вам сейчас изложу. Вы помните, что Кампанелла в своем «Солнечном государстве» говорит о том, что на стенах его фантастического социалистического города нарисованы фрески, которые служат для молодежи наглядным уроком по естествознанию, истории, возбуждают гражданское чувство — словом, участвуют в деле образования, воспитания новых поколений. Мне кажется, что это далеко не наивно и с известным изменением могло бы быть нами усвоено и осуществлено теперь же... Я назвал бы то, о чем я думаю, монументальной пропагандой... Наш климат вряд ли позволит фрески, о которых мечтает Кампанелла. Вот почему я говорю, главным образом, о скульпторах и поэтах. В разных видных местах... можно было бы разбросать краткие, но выразительные надписи... Пожалуйста, не думайте, что я при этом воображаю себе мрамор, гранит и золотые буквы. Пока мы должны все делать скромно... Еще важнее надписей я считаю памятники: бюсты или целые фигуры, может быть, барельефы, группы. Надо составить список тех предшественников социализма или его теоретиков и борцов, а также тех светочей философской мысли, науки, искусства и т. п., которые хотя и не имели прямого отношения к социализму, но являлись подлинными героями культуры... Особое внимание надо обратить и на открытие таких памятников... Пусть каждое такое открытие будет актом пропаганды и маленьким праздником...»

Такое предложение Ленина тревожной весной 1918 года прозвучало совершенно неожиданно. «По правде сказать, — признавался Луначарский, — я был совершенно ошеломлен и ослеплен этим предложением. Оно мне чрезвычайно понравилось... Осуществление, однако, пошло немножко вкривь и вкось... В Москве, где памятники как раз мог видеть Владимир Ильич, они были неудачны. Маркс и Энгельс изображены были в каком-то бассейне и получили прозвище «бородатых купальщиков». Всех превзошел скульптор Королев. В течение долгого времени люди и лошади, ходившие и ездившие по Мясницкой, пугливо косились на какую-то взбесившуюся фигуру, закрытую из предосторожности досками. Это был Бакунин в трактовке уважаемого художника. Если я не ошибаюсь, памятник сейчас же по открытии его был разрушен анархистами, так как при всей своей передовитости анархисты не хотели потерпеть такого скульптурного «издевательства» над памятью своего вождя».

Впрочем, анархисты вообще не одобряли ленинскую затею с памятниками. 3 мая 1918 года московская газета «Анархия» призывала: «Да исчезнут всякие памятники!.. И идиотские фигуры самодержцев, и прочих, прочих: Пушкина, Федорова, Минина, Ленина, Бакунина... Для чего эти нелепые бронзовые идолы, смешные куклы, может быть, работы талантливых людей?.. Живите настоящим! Поклоняйтесь живым кумирам, творцам, гениям, изобретателям!.. Довольно поклоняться покойникам!.. Долой памятники и всякую память о смерти, а то скоро мир превратится в море с удушливым запахом, и так уже задыхаемся от зловонных музеев!». 1 июня публицист Владимир Шокин писал в «Анархии»: «Большевики свергают с площадей старые кумиры, украшающие площади, кумиры увядающего в письменах истории века. Но взамен старых хотят поставить новые кумиры, новые идолы... перед которыми заставят толпу благоговеть и поклоняться... Как все это старо, смешно, шаблонно и пошло... Долой идолов с идолопоклонством, долой преклонение перед пустой вещью, когда святыня — Жизнь!»

С другой стороны, плану Ленина досталось и от меньшевиков. Близкая к ним газета «Вечер Москвы» язвительно писала в ноябре 1918 года: «Советские деятели торопятся... Поступившие на содержание советской республики футуристы и прочие бездарности лихорадочно творят «пролетарское искусство». Налажено массовое производство, и сразу, целыми пачками, наспех открываются памятники великим деятелям человечества. Нужды нет, что памятники эти мизерны, что в них нет величия, красоты, силы... Дешевенькие произведения дешевенького искусства... Торопятся жить, не полагаясь на свой завтрашний день».

Скульптор Сергей Меркуров настойчиво добивался у Ленина одобрения экстравагантного проекта памятника «Карл Маркс, стоящий на четырех слонах»... Все это вызывало у Ленина досаду. «Он как-то с неудовольствием сказал мне, — замечал Луначарский, — что из монументальной пропаганды ничего не вышло».

Ставились памятники и мифическим персонажам — в основном героям-богоборцам и вольнодумцам, таким, как Прометей (мятежного титана обычно изображали с обрывками цепей на руках и ногах). Датский писатель Хеннинг Келлер вспоминал, как в 1918 году в городе Свияжске наблюдал церемонию открытия памятника Иуде Искариоту. Местные власти долго спорили, кто из богоборцев больше заслуживает увековечения — Каин, Люцифер или же Иуда Искариот. В конце концов решили, что памятник Люциферу противоречил бы идее отрицания Бога, а Каин — слишком уж легендарная личность... В день открытия, когда покров упал на землю, собравшиеся увидели скульптуру Иуды Искариота в полный рост, буро-красного цвета. Человек с лицом, обращенным вверх, грозил небесам поднятым кулаком, судорожно срывая с шеи веревочную петлю. По случаю торжества у памятника устроили парад двух полков Красной армии...

Разумеется, помимо возведения новых памятников, революция крушила памятники прошлого. Первые из них рухнули уже после Февраля: в Киеве была сброшена с пьедестала скульптура Петра Столыпина. Сам снос обставили как эффектное театральное действие: фигуру царского премьера обмотали за шею железными цепями и так подняли в воздух подъемным краном... На одной из карикатур, посвященных этому событию, дух Столыпина говорил с небес, наблюдая за «повешением» своей скульптуры: «Как это удачно вышло, что я свой «столыпинский» галстук применял к другим еще при жизни, а на мне его применили только спустя несколько лет после моей смерти...»

Но настоящий массовый снос памятников начался в 1918 году. «Владимир Ильич, — писал комендант Московского Кремля П. Мальков, — вообще терпеть не мог памятники царям, великим князьям, всяким прославленным при царе генералам... По предложению Владимира Ильича в 1918 году в Москве были снесены памятники Александру II в Кремле, Александру III возле храма Христа Спасителя, генералу Скобелеву... Мы снесем весь этот хлам, заявлял он».

Скобелевскую площадь после сноса памятника переименовали в Советскую. Шуточный «подслушанный разговор» по поводу этого сноса (из газеты «Баба-Яга»):

«На советской площади.

— Это, Митюха, что ж такое за здание?

— А эфто, говорят, памятник Скобелеву.

— А где же он, генерал?

— Да, должно, слез с лошади.

— А лошадь-то где?

— Лошадь-то... Да уж не померши ли.

— Должно, померши. Овса-то, говорят, совсем в Москве нет...»

Советская площадь надолго стала тем местом, где возвышался наиболее наглядный символ текущей эпохи. Место царского генерала заняла символическая женская фигура — Свобода! Она простояла здесь все 20-е и 30-е годы. В 40-е годы Свободу сняли. Затем, в 1954 году, на «освободившемся» месте появилась конная статуя князя Юрия Долгорукого, основателя Москвы. Тогда это выглядело шокирующе и почти скандально — памятник князю при советской власти! Да еще взамен Свободы... И тем не менее это очень точно отражало постепенную, тихую реставрацию традиционных ценностей, которая стала явной для всего мира в 90-е годы...

Ленин и сам принял участие в сносе одного из памятников. Мальков вспоминал первомайский субботник 1918 года в Кремле: «Вышел Владимир Ильич. Он был весел, шутил, смеялся. Когда я подошел, Ильич приветливо поздоровался со мной, поздравил с праздником, а потом внезапно шутливо погрозил пальцем.

— Хорошо, батенька, все хорошо, а вот это безобразие так и не убрали. Это уж нехорошо. — И указал на памятник, воздвигнутый на месте убийства великого князя Сергея Александровича». Ленин ехидно поинтересовался у Матькова:

— Очевидно, вам нравится, что перед зданием Советского — вы слышите? — Советского правительства торчит один из представителей дома Романовых?

Комендант стал оправдываться, что у него нет рабочих и он не знает, как быть.

— Ах, вы не знаете, что делать? Тащите-ка сюда веревки. П. Мальков: «Я мигом сбегал в комендатуру и принес веревки. Владимир Ильич ловко сделал петлю и накинул на памятник...

— А ну, дружно! — задорно командовал Владимир Ильич.

Ленин, Свердлов, Аванесов, Смидович... впряглись в веревки, налегли, дернули, и памятник рухнул на булыжник.

— Долой его с глаз, на свалку! — продолжал командовать Владимир Ильич.

Десятки рук подхватили веревки, и памятник загремел по булыжнику к Тайницкому саду».

— На этом месте, — заявил Владимир Ильич, — революционный пролетариат должен воздвигнуть памятник смелому борцу Каляеву, который уничтожил одного из отвратительнейших представителей Романовых.

Ленина не смущало то, что террорист Иван Каляев, взорвавший бомбой великого князя, был эсером — то есть товарищем по партии Керенского и Фанни Каплан... Бюст Каляева и вправду был поставлен возле здания бывшей городской думы. Также в Москве появилась Каляевская улица (переименована в Долгоруковскую в 1990-е годы)...

Ленину особенно нравилось переосмыслять старые памятники, вкладывать в них новое значение. Писатель Герберт Уэллс, посещавший Москву в 1920 году, писал: «Церкви открыты; толпы молящихся усердно прикладываются к иконам... Особенной популярностью пользуется знаменитая часовня чудотворной Иверской Божьей матери возле Спасских ворот; многие крестьянки, не сумевшие пробраться внутрь, целуют ее каменные стены. Как раз напротив нее на стене дома выведен в рамке знаменитый ныне лозунг: «Религия — опиум для народа». Эта лепная надпись была сделана по предложению Ленина... На фронтоне бывшей Московской городской думы появилась другая надпись: «Революция — вихрь, отбрасывающий назад всех, ему сопротивляющихся!»...

В Кремле Владимир Ильич однажды спросил у Бонч-Бруевича:

— Где отлучали Толстого от церкви?..

— В Успенском соборе...

— Вот и хорошо, самое подходящее его убрать, — он показал на памятник Александру II, — а здесь поставить хорошую статую Льва Толстого, обращенную к Успенскому собору. Это будет как раз кстати.

«Эта идея Владимира Ильича не осуществилась еще до сего времени», — писал Бонч-Бруевич. (Не исполнилась она и позже.)

Особенное впечатление на общество произвело открытие памятника «Стеньке Разину с ватагой» на Красной площади. Открывал этот монумент сам Ленин 1 мая 1919 года, причем произнес речь с Лобного места.

Памятник разбойнику, атаману голытьбы! И как раз там, где он был некогда четвертован, — на Лобном месте. Место казни превращалось в место славы. Среди разинской ватаги была изображена и персидская княжна, согласно преданию, брошенная атаманом в Волгу. Журнал «Новый Сатирикон» на карикатуре противопоставлял памятники Разину и Карлу Марксу. Маленький Маркс скромно притулился в тени огромного, самоуверенно подбоченившегося колосса Разина. Маркс говорит: «Мы с Разиным, кажется, не похожи друг на друга, но как нас поразительно смешивает добрый русский народ...»

А по поводу намерения установить на советские деньги памятник Марксу на его могиле в Лондоне журнал ядовито отмечал: «В этом проекте много здравого смысла и истинной любви к покойному. А именно: так как Марксу, по милости большевиков, придется еще не один раз перевернуться в гробу, то во избежание этого и ставится на могилу русский памятник. Придавят — не перевернешься». Газета «Чертова перечница» летом 1918 года смеялась: «Поставлен памятник Карлу Марксу в Елабуге. Население приносит жертвы, мажет губы медом и поет около памятника подблюдные песни».

В апреле 1918 года Ленин подписал декрет, по которому подлежали сносу «памятники, воздвигнутые в честь царей и их слуг». Однако, когда из Петрограда Владимира Ильича запросили, как следует поступать с многочисленными памятниками царям, он ответил неожиданно: «Все памятники должны оставаться на месте. Пускай будущее поколение видит тех, которые угнетали народ, в том изображении, какое им придала эпоха».

Благодаря этому распоряжению в городе на Неве не тронули даже памятник императору Николаю 1, отправившему на казнь декабристов. Однако «оставаться на месте» отнюдь не означало «оставаться предметом почитания». И очень характерно в этом смысле революция обошлась со знаменитым конным памятником Александру III в Петрограде на Знаменской площади. По решению Петросовета в 1922 году на нем высекли стихи Демьяна Бедного, озаглавленные «Пугало». Четверостишие было написано как бы от имени покойного царя:

Мой сын и мой отец при жизни казнены.
А я пожал удел посмертного бесславья:
Торчу здесь пугалом чугунным для страны.
Навеки сбросившей ярмо самодержавья.

Ленин одобрил и приветствовал эту надпись. Хотя о Демьяне Бедном он высказывался по-разному: с одной стороны, ценил его, называя «тараном нашей революции». Но порой отзывался о его стихах без особенного восторга: «Грубоват. Идет за читателем, а надо быть немножко впереди»; «Вульгарен, ах, как вульгарен; и не может без порнографии».

«Как бы заставить куранты исполнять «Интернационал»?

Во время боев в Москве между красной, черной и белой гвардиями в кремлевские куранты угодил орудийный снаряд, и часы остановились. Прохожие могли наблюдать, безусловно, яркую символическую картинку: стрелки на главных часах Российского государства застыли в неподвижности... Летом 1918 года Ленин озабоченно спрашивал: «Как бы нам все-таки починить часы на Спасской башне и заставить куранты исполнять «Интернационал»?.. Надо, чтобы и эти часы заговорили нашим языком».

И вот в сентябре того же года куранты были исправлены и пошли вновь. Теперь вместо «Коль славен наш Господь в Сионе» они стали поочередно вызванивать другую музыку — «Интернационал» и «Похоронный марш» («Вы жертвою пали...»). Впервые услышав эти мелодии, Ленин был искренне растроган... В эти дни он как-то принимал в своем кабинете Луначарского, который в свое время сильно переживал по поводу разрушений в Кремле. (А потом — возражал против переезда в древнюю столицу.) Тут заиграли куранты — в кабинет донеслись звуки «Интернационала». Владимир Ильич поднял палец и весело спросил: «Слышите? Пошли часы-то!»

Н. Устрялов считал это одним из ярчайших проявлений перерождения большевиков: «Природа берет свое... Нам естественно казалось, что национальный флаг и «Коль славен» более подобают стилю возрожденной страны, нежели красное знамя и «Интернационал». Но вышло иное. Над Зимним дворцом, вновь обретшим гордый облик подлинно великодержавного величия, дерзко развевается красное знамя, а над Спасскими воротами, по-прежнему являющими собою глубочайшую исторически-национальную святость, древние куранты играют «Интернационал». Пусть это странно и больно для глаз, для уха, пусть это коробит, — но, в конце концов, в глубине души невольно рождается вопрос:

— Красное ли знамя безобразит собою Зимний дворец, — или, напротив, Зимний дворец красит собою красное знамя? «Интернационал» ли нечестивыми звуками оскверняет Спасские ворота, или Спасские ворота кремлевским веянием влагают новый смысл в "Интернационал"?»

И в середине 40-х годов ожидания Устрялова сбылись: древняя символика Московского Кремля взяла верх над символикой революции и стала вытеснять ее. Революционные гимны зазвучали нестерпимо фальшиво в атмосфере наступившей эпохи. И колокола курантов настроили заново — они заиграли теперь иную, величаво-торжественную мелодию...

«За новым искусством нам не угнаться».

Ленин не был равнодушен к искусству, но никогда серьезно не занимался им. Его больше интересовала связь искусства с историей и жизнью. К примеру, показывая товарищам архитектуру Парижа, построенные при Наполеоне III громадные кварталы, разрезанные красивыми, широкими улицами, Владимир Ильич хитро спрашивал: «И как вы думаете, для чего?» — И сам же отвечал: «Для продольного артиллерийского огня...»

Так оно и было: широта улиц облегчала войскам борьбу с народными восстаниями...

Один из товарищей Ленина вспоминал, как в Лувре у статуи Ники Самофракийской тот шепотом говорил ему: «Смотрите... на это чудо древней эллинской культуры. Изумительное, нечеловеческое создание!..»

В годы первой русской революции Ленин однажды заночевал в квартире, где была целая коллекция хороших изданий о лучших художниках мира. Владимир Ильич так заинтересовался этими книгами, что просидел над ними ночь напролет. Наутро он заметил Луначарскому: «Какая увлекательная область — история искусства... Вчера до утра не мог заснуть, все рассматривал одну книгу за другой. И досадно мне стало, что у меня не было и не будет времени заняться искусством».

После Октября в Советской республике победили самые передовые направления искусства: кубизм, футуризм... В 1922 году в московском альманахе «Шиповник» искусствовед Абрам Эфрос так описывал эту победу: «Футуризм стал официальным искусством новой России... Футуризм шел по всей Руси как бы на гребне советских декретов, ворошивших снизу доверху старый быт и наполнявших паникой. «...К 1-му мая украсить город формами нового революционного искусства... старое буржуазное искусство отменено революцией... пролетариату не нужна реалистическая жвачка...» — приблизительно так гласили выступления местных «ИЗО». На площадях поднялись гипсовые, прилежно раскошенные, старательно деформированные по левым канонам, Марксы и Ленины... революционные надписи были разорваны на ряд кусков и перетасованы, как детские кубики: влево, вправо, вверх, вниз: в зале Народного дома в Пензе, где я бывал в эти годы, лозунг: «Да здравствует Советская Республика» был идеально разнесен по две-три буквы по всем четырем стенам и по потолку, так что его можно было не столько прочесть, сколько угадать, но и эти отдельные буквы наполовину поглощались, наполовину выбрасывались на поверхность цветных геометрических фигур, покрывавших зал. А на другом конце Федерации, в Витебске, Марк Шагал (комиссар Марк Шагал!) расписал все вывески шагалесками и поднял над городом стяг, изображающий его, Шагала, на зеленой лошади, парящего над Витебском и трубящего в рог: «Шагал — Витебску».

Независимый (близкий к либеральной оппозиции) журнал «Вестник литературы» в 1919 году возмущался тем, что в первую годовщину Октября «столичные улицы были испакощены футуристскими плакатами, изображавшими уродливые, перекошенные тела и зеленые физиономии геометрических людей с вывихнутыми ногами в сочетании с какими-то военными доспехами и предметами кухонного и домашнего обихода».

Владимир Ильич по этому вопросу тоже оставался в «оппозиции». «Кому нужны эти формы, которые зрителю ничего не говорят?» — риторически спрашивал он. Существует легенда, что еще до революции художники-дадаисты в разговорах упрекали его:

— Отчего вы недостаточно радикальны?

— Я радикален настолько, — возражал Ленин, — насколько радикальна сама действительность.

В 1920 году Ленин говорил о своих взглядах Кларе Цеткин: «Мы чересчур большие «ниспровергатели в живописи». Почему надо преклоняться перед новым, как перед богом, которому надо покориться только потому, что «это ново»? Бессмыслица, сплошная бессмыслица!.. Я же имею смелость заявить себя «варваром». Я не в силах считать произведения экспрессионизма, футуризма, кубизма и прочих «измов» высшим проявлением художественного гения. Я их не понимаю. Я не испытываю от них никакой радости».

Его собеседница согласилась и заметила, что не понимает, зачем тело человека изображать как «какой-то мягкий бесформенный мешок, поставленный на двух ходулях, с двумя вилками по пяти зубцов в каждой». «Ленин от души расхохотался», — вспоминала она.

— Да, дорогая Клара, — сказал он, — ничего не поделаешь, мы оба старые. Для нас достаточно, что мы, по крайней мере в революции, остаемся молодыми и находимся в первых рядах. За новым искусством нам не угнаться, мы будем ковылять позади.

Вместо красок художники творили теперь самыми неожиданными подручными материалами. На карикатуре в «Московском звонаре» летом 1918 года живописец с палитрой в руках, задумчиво покусывая кончик кисти, говорит: «Напишу-ка самую дорогую в России картину; рисовать буду гуталином и хлебным мякишем на сливочном масле и изображу настоящую французскую булку!..»

В 1921 году один художник показывал Ленину свою картину — выкрашенную в белый цвет фанеру, к которой он приклеил тарелку, вилку, нож, а к тарелке — две сухие рыбы, покрашенные в золотистый цвет. Владимир Ильич сказал, указывая на рыб:

— Это не искусство, а бессмысленное расточительство.

Автор вскочил на стол и поднял картину над головой:

— Посмотрите теперь, товарищ Ленин.

Владимир Ильич не нашёл никаких изменений.

— Товарищ Ленин не понимает этого! — разочарованно воскликнул художник.

— Возможно, что я и не понимаю этого, — ответил Ленин, — но если рыбу, нарисованную на полотне, не считают искусством, тогда и приклеенная на тарелку она не может быть таковым и не может питать ни ум, ни желудок. Подумайте об этом хорошо... Подумайте...

Германский коммунист Фриц Геккерт рассказывал о таком эпизоде: «В гостинице «Континенталь» была устроена маленькая выставка так называемых «революционных» художников. Там фигурировало на фоне пестрой мазни всякое старое тряпье, черепки, кусок печной трубы и т. п., прибитые к полотнам, — и вся эта ерунда должна была представлять новое искусство. Я был просто возмущен... Ленин, стоя сзади меня и покачивая головой, сказал мне:

— Вот видите, товарищ Геккерт, и у нас такое бывает!»

1 мая 1920 года Ленин посетил выставку проектов памятников, которые должны были заменить свергнутую фигуру Александра III возле храма Христа Спасителя. Ленин спросил, осматривая скульптуры:

— Это футуризм?

— По всей вероятности, — отвечал Луначарский.

— Я тут ничего не понимаю, — кротко сказал Владимир Ильич, — спросите Луначарского.

Нарком просвещения сказал, что не видит ни одного достойного памятника. Ленин обрадовался:

— А я думал, что вы поставите какое-нибудь футуристическое чучело.

Владимир Ильич пришел в негодование, когда на Первомай художники-футуристы раскрасили яркими красками вековые липы вокруг Кремля. Их стволы и ветви стали красными, синими, лиловыми... Так изуродовать его любимые деревья!

«Кто разрешил, — возмущался он, — кто позволил сделать это издевательство над деревьями Александровского сада, которые окрашены в фиолетовый, красный и малиновый цвета?..»

Владимир Ильич потребовал «смыть эту паршивую краску с очаровательных деревьев». Увы, сделать это было невозможно: краска уже въелась в древесную кору и постепенно сходила с лип еще несколько лет.

Как правило, сохраняя свое мнение, Ленин не вмешивался в борьбу направлений в живописи. Он говорил: «Каждый художник, всякий, кто себя таковым считает, имеет право творить свободно, согласно своего идеала, независимо ни от чего».

«Я себя за специалиста в вопросах искусства не выдаю», — говорил Ленин. «Он всегда сознавал себя в этом отношении профаном, — писал Луначарский, —и так как ему всегда был чужд и ненавистен всякий дилетантизм, то он не любил высказываться об искусстве». Все же Ленин счел возможным однажды посоветовать архитектору Ивану Жолтовскому: «Делайте красиво, но только помните, без мещанства!»

«Невмешательство» Ленина в искусство отразилось и в позднем советском фольклоре. О чем свидетельствует один из немногих положительных по отношению к Ленину анекдотов 60-х годов: «Ленин и Луначарский на выставке художников-футуристов в 1920 году.

— Ничего не понимаю! — говорит Ленин.

— Ничего не понимаю! — говорит Луначарский.

Это были последние советские вожди, которые ничего не понимали в искусстве».

Футуризм оставался преобладающим направлением в советском искусстве вплоть до середины 30-х годов, когда серия знаменитых статей в «Правде» — «Сумбур вместо музыки», «Какофония в архитектуре», «О художниках-пачкунах»... — возвестила о победном возвращении старого, «белогвардейского» искусства — реализма.

«Я в этом ничего не понимаю».

Терпимость Ленина к «новому искусству» доходила до того, что в мае 1920 года он разрешил скульптору-футуристу Натану Альтману делать с него портрет. Правда, потом, когда работа уже началась, вежливо спросил, будет ли его голова «футуристической». «Я объяснил, — писал Альтман, — что в данном случае моей целью является сделать его портрет и что эта цель диктует и подход к работе. Он просил показать ему «футуристические» работы. Когда я ему показал, Ленин сказал: «Я в этом ничего не понимаю, это дело специалистов». Как можно догадаться, показанные работы Альтмана Ленину не понравились.

Альтман продолжал: «Солнце проникало сквозь окна и сушило глину. Ее приходилось усиленно поливать». Скульптор попросил в свое отсутствие самого Владимира Ильича следить за увлажнением глины. Из-за чего произошел следующий забавный случай, описанный большевиком Николаем Мшпотиным. «Однажды я зашел по какому-то поводу в секретариат Ленина. Вдруг слышим из кабинета громкий, заливчатый смех Владимира Ильича. Через минуту оттуда пулей вылетела Наташа Лепешинская, сотрудница секретариата, вся пунцовая, чуть не плача. После долгих расспросов она рассказала, что произошло в кабинете. Скульптор Альтман в то время лепил из глины голову Ленина. С согласия Владимира Ильича скульптор работал в кабинете Ленина, но с условием — не отрывать его от занятий. В перерывах скульптура накрывалась мокрой тряпкой, чтобы глина не сохла.

Уходя, Альтман попросил Владимира Ильича намочить вечером тряпку. Владимир Ильич позвал Наташу и велел принести чайник холодной воды, а сам, сидя за столом, углубился в работу. Наташа принесла воду. Владимир Ильич, не отрываясь от работы, сказал:

— Вылейте, пожалуйста, на мою голову.

Растерянная, недоумевающая Наташа с чайником в руках боязливо подходит к Владимиру Ильичу сзади и останавливается в нерешительности: лить или не лить?

Владимир Ильич обертывается, с удивлением смотрит на Наташу, а затем принимается хохотать, хватаясь за бока:

— Да не на эту, а вон на ту голову! Показывает на скульптуру и хохочет».

«Шуты гороховые вроде Маяковского».

М. Горький вспоминал разговоры с Лениным о современной поэзии: «К Маяковскому относился недоверчиво и даже раздраженно:

— Кричит, выдумывает какие-то кривые слова, и все у него не то, по-моему, — не го и мало понятно. Рассыпано все, трудно читать. Талантлив? Даже очень? Гм-гм, посмотрим!»

Между прочим, один раз Ленин и Маяковский беседовали лично — глава правительства поздно вечером позвонил в Российское телеграфное агентство (РОСТА):

— Кто у вас есть?

— Никого, — отвечал поднявший трубку Маяковский.

— Заведующий здесь?

— Нет.

— А кто его замешает?

— Никто.

— Значит, нет никого? Совсем?

— Совсем никого.

— Здорово!

— А кто говорит?

— Ленин, — ответил председатель Совнаркома, вешая трубку.

Маяковский долго не мог опомниться после этого разговора...

А. Луначарский отмечал, что «Сто пятьдесят миллионов» Маяковского Владимиру Ильичу определенно не понравились. Он нашел эту книгу вычурной и штукарной». Ленин писал об этой поэме: «Вздор, глупо, махровая глупость и претенциозность. По-моему, печатать такие вещи лишь 1 из 10 и не более 1500 экз. для библиотек и для чудаков».

Подтверждала это отношение Ленина и Крупская: «Новое искусство казалось Ильичу чужим, непонятным. Однажды нас позвали в Кремль на концерт, устроенный для красноармейцев. Ильича провели в первые ряды. Артистка Грозовская декламировала Маяковского «наш бог — бег, сердце — наш барабан» и наступала прямо на Ильича, а он сидел, немного растерянный от неожиданности, недоумевающий, и облегченно вздохнул, когда Грозовскую сменил какой-то артист, читавший «Злоумышленника» Чехова.

Раз вечером захотелось Ильичу посмотреть, как живет коммуной молодежь. Решили нанести визит нашей вхутемасовке — Варе Арманд. Было это, кажется, в день похорон Кропоткина, в 1921 году. Был это голодный год, но было много энтузиазма у молодежи. Спали они в коммуне чуть ли не на голых досках, хлеба у них не было, «зато у нас есть крупа!» — с сияющим лицом заявил дежурный член коммуны — вхутемасец. Для Ильича сварили они из этой крупы важнецкую кашу, хоть и была она без соли. Ильич смотрел на молодежь, на сияющие лица обступивших его молодых художников и художниц — их радость отражалась и у него на лице. Они показывали ему свои наивные рисунки, объясняли их смысл, засыпали его вопросами. А он смеялся, уклонялся от ответов, на вопросы отвечал вопросами.

— Что вы читаете? Пушкина читаете?

— О, нет! — выпалил кто-то, — он был ведь буржуй! Мы — Маяковского!

Ильич улыбнулся:

— По-моему, Пушкин лучше».

— Я вот Маяковского несколько раз пробовал прочесть, — признался Ленин, — и никак больше трех строчек не смог, все засыпаю. Уж как-нибудь соберусь, заставлю себя выдержать... А как вы считаете Некрасова?

Молодые художники заспорили между собой, но под конец сошлись на том, что для нового времени Некрасов уже устарел:

— Нам теперь нужно другое.

Владимир Ильич стал защищать Некрасова:

— Ведь на Некрасове целое поколение революционеров училось.

Студенты дали Ленину посмотреть свою стенную газету, и он нарочито медленно прочитал лозунг из Маяковского: «Мы, разносчики новой веры, красоте задающей железный тон. Чтоб природами хилыми не сквернили скверы, в небеса шарахаем железобетон». Шутливо запротестовал:

— Зачем же в небо шарахать? Железобетон нам на земле нужен... «Шарахаем» — да ведь это, пожалуй, не по-русски, а?..

«Владимир Ильич отшучивался от них, — писал Луначарский, — насмехался немножко, но и тут заявил, что серьезно говорить о таких предметах не берется, ибо чувствует себя недостаточно компетентным». Сказал, что должен почитать литературу о футуризме в живописи и поэзии, затем приедет еще раз и тогда обязательно всех переспорит.

— Ну, — смеялся Ленин, — я теперь прямо боюсь с вами спорить, с вами не сладить, а вот почитаю, тогда посмотрим.

— Мы вам, Владимир Ильич, доставим литературу, — пообещал ему художник Сергей Сенькин. — Мы уверены, что и вы будете футуристом. Не может быть, чтобы вы были за старый, гнилой хлам, тем более что футуристы пока единственная группа, которая идет вместе с нами, все остальные уехали к Деникину.

«После этого Ильич немного подобрел к Маяковскому, — заключала свой рассказ Крупская. — При этом имени ему вспоминалась вхутемасовская молодежь, полная жизни и радости, готовая умереть за советскую власть, не находящая слов на современном языке, чтобы выразить себя и ищущая этого выражения в малопонятных стихах Маяковского».

Выступая с речью 6 марта 1922 года, Ленин даже похвалил стихотворение Маяковского «Прозаседавшиеся»: «Вчера я случайно прочитал в «Известиях» стихотворение Маяковского на политическую тему. Я не принадлежу к поклонникам его поэтического таланта, хотя вполне признаю свою некомпетентность в этой области. Но я давно не испытывал такого удовольствия, с точки зрения политической и административной. В своем стихотворении он вдрызг высмеивает заседания и издевается над коммунистами, что они все заседают и перезаседают. Не знаю, как насчет поэзии, а насчет политики ручаюсь, что это совершенно правильно».

Эта похвала входила почти во все книги о Маяковском — с начала 30-х годов, когда поэт получил посмертное официальное признание. Менее известно, что уже после разговора во Вхутемасе Ленин (в разговоре с П. Красиковым) как бы продолжал начатый там спор: «Совершенно не понимаю увлечения Маяковским. Все его писания штукарство, тарабарщина, на которую наклеено слово «революция». По моему убеждению, революции не нужны играющие с революцией шуты гороховые вроде Маяковского. Но если решат, что и они ей нужны, — пусть будет так. Только пусть люди меру знают и не охальничают, не ставят шутов, хотя бы они клялись революцией, выше «буржуя» Пушкина и пусть нас не уверяют, что Маяковский на три головы выше Беранже».

После смерти Маяковского, как известно, объявили «классиком». «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи», — заявил Сталин. Такое отношение в целом сохранялось вплоть до 90-х годов. Но «восстановили в правах» и Пушкина. Столетие гибели поэта в 1937 году отмечалось с грандиозным, небывалым размахом. Намерение футуристов «сбросить Пушкина с Парохода современности» окончательно предали забвению. Хотя некоторые в разгар этого пушкинского чествования мрачно шутили: «Живи Пушкин в наше время, он тоже бы умер в 37-м году».

«Все театры советую положить в гроб».

Традиционные театры после Октября 1917 года стали одним из островков канувшей в Лету дворянской культуры. Неудивительно поэтому, что в печати они подвергались постоянной критике. Характерная шутка начала 20-х годов:

«— Почему этот театр называется: Большой Государственный Академический?

— Ну, что же непонятного. Большой — потому, что рядом с Малым, Государственный — потому, что государственные деньги зря переводит, а насчет Академического — так это просто так, для затемнения...»

Ленин во многом разделял подобный критический настрой. Хотя сам и любил театр. «Оперу любил больше балета», — замечала о нем Крупская. В 1901 году Владимир Ильич писал матери: «Был на днях в опере, слушал с великим наслаждением «Жидовку»: я слышал ее раз в Казани (когда пел Закржевский), лет, должно быть, 13 тому назад. но некоторые мотивы остались в памяти». Однако, возможно, именно потому, что Ленин питал личную слабость к опере, теперь он считал своим долгом добиваться ее закрытия.

«Должны ли мы, — риторически спрашивал Ленин в 20-е годы, — небольшому меньшинству подносить сладкие, утонченные бисквиты, тогда как рабочие и крестьянские массы нуждаются в черном хлебе?.. В то время как сегодня в Москве, допустим, десять тысяч человек, а завтра еще новых десять тысяч человек придут в восторг, наслаждаясь блестящим спектаклем в театре, — миллионы людей стремятся к тому, чтобы научиться по складам писать свое имя и считать, стремятся приобщиться к культуре, которая обучила бы их тому, что земля шарообразна, а не плоская и что миром управляют законы природы, а не ведьмы и колдуны совместно с «отцом небесным».

«Да, — соглашался Ленин, — балет, театр, опера, выставки новой и новейшей живописи и культуры — все это служит для многих за границей доказательством того, что мы, большевики, вовсе не такие ужасные варвары, как там думали... Но, признаюсь, мне больше по душе создание двух-трех начальных школ в захолустных деревнях, чем самый великолепный экспонат на выставке».

В феврале 1921 года, когда Ленин был в гостях у студентов Вхутемаса, он спросил:

— Ну, а в оперу ходите?

— Там уж совсем для нас нет ничего интересного!

— Как же так, - лукаво удивился Ленин, — а вот товарищ Луначарский очень бьется за то, чтобы сохранить оперу.

Зашла речь об опере «Евгений Онегин». Все пылко выступили против:

— Все мы единодушны против «Евгения Онегина». «Евгении Онегины» нам в зубах навязли...

— Вот как, — засмеялся Ленин, — вы, значит, против «Евгения Онегина»? Ну, уж мне придется тогда быть «за», я ведь старый человек.

— Да, Владимир Ильич, мы надеемся, что и вы с нами будете против этого нытья. Теперь для этого просто времени не хватает.

— А я, — признался Ленин, — грешным делом, люблю слушать эту оперу.

Трудно сказать, повлиял ли на Ленина этот спор, но летом того же 1921 года он внес в Политбюро предложение о закрытии Большого театра. Он пояснял: «Неловко содержать за большие деньги такой роскошный театр, когда у нас не хватает средств на содержание самых простых школ в деревне».

«Я на одном из заседаний, — вспоминал Луначарский, — оспаривал его нападения на Большой театр. Я указывал на несомненное культурное значение его. Тогда Владимир Ильич лукаво прищурил глаза и сказал: «А все-таки это кусочек чисто помещичьей культуры, и против этого никто спорить не сможет!»... Специфически помещичьим казался ему весь придворно-помпезный тон оперы». Предложение Луначарского сохранить Большой театр Ленин назвал «совершенно неприличным». «Все театры советую положить в гроб», — категорично заявил Владимир Ильич.

И Ленин... проиграл, остался в меньшинстве. Вот как описывал эту историю В. Молотов: «Летом 1921 года Ленин предлагал закрыть Большой театр. Говорит, что у нас голод, такое трудное положение, а это — дворянское наследство. В порядке сокращения расходов можем пока без него обойтись... И провалился Ленин. Большинство — против... Я помню, что я тогда и голосовал в числе тех, которые не согласились... Единственный раз, когда я голосовал против Ленина».

Метр, литр, грамм и новый календарь.

После Октября взамен старинных аршинов, верст и фунтов в России утвердились новые единицы: метры, километры и килограммы. В свое время они были введены еще в революционной Франции. Из всех перемен революции эта встретила, пожалуй, меньше всего сопротивления. Хотя среди простого народа ее приняли не сразу. Характерная шутка из печати того времени:

«Метрическое.

— Прихожу в молочную, дайте, говорю, молока...

— Литр вам?

— Не литр, а молока...

— Литр?

— Да молока же...

— Литр?!!!

— Ну, дайте хоть литр...

Дали этого самою литра, а оно, оказывается, ни дать ни взять — молоко...»

Гораздо большее противодействие вызвало в обществе введение григорианского календаря. Согласно подписанному Лениным декрету, после 31 января 1918 года наступало не 1 февраля, а 14-е. Россия, таким образом, догнала по календарю Европу, от которой отставала в XX веке на 13 суток.

Однако православная церковь не пожелала подчиняться этому декрету и переходить на новый стиль. Таким было общее настроение верующих, изменить которое не удавалось. В столь упорном неповиновении власти усматривали явный вызов и старались его сломить. Часть духовенства в 20-е годы все-таки перешла на новый стиль. Шутки 1923 года (из журнала «Дрезина»):

«Успевают.

— А Успение вы, батюшка, как праздновали, по старому или по новому?

— А и так, и сяк, милая.

— Как же это вы успеваете?!

— А на то, милая, оно и Успение... Хе-хе-хе».

«— Трудно договориться насчет рождества! Бабушка желает праздновать по старому стилю. Маменька по новому, а папаша — по Петротекстилю: говорит, — когда жалованье выдадут, тогда и праздник!»...

В конце концов, однако, государство смирилось с тем, что церковь живет по старому, юлианскому стилю. Острая борьба с церковью не утихала вплоть до 40-х годов, но шла уже по другим вопросам.

«Талантливая книжка озлобленного белогвардейца».

Ленин очень любил читать черносотенную и другую правую печать. Он считал, что она выражает взгляды врагов гораздо откровеннее, честнее, чем умеренная. «Жаль, — замечал он, — что социал-демократы не ловят этих искорок правды у черной сотни». В 1917 году, скрываясь от ареста, Ленин спрашивал товарищей: «Нельзя ли достать газет крайних правых партий?»

«Приходилось доставать, - вспоминал журналист Юкка Латукка. — Особенно набрасывался Ильич на черносотенные газеты».

Эту свою привязанность к писаниям врагов Ленин сохранил и после Октября. М. Скрыпник вспоминала, как он читал кадетские газеты: «Вот он взял свежий номер «Речи»... Читая... Ленин не раздражался, наоборот, посмеивался с довольным видом... Глядя на него в эти минуты, я вспоминала известные слова Бебеля: «Если нас поносят наши враги, значит, мы поступаем правильно». Однажды она спросила, почему кадетские газеты до сих пор продолжают выходить.

«Закроем газеты, — отвечал Ленин, — не будем знать, что думают о нас наши враги».

Впрочем, в августе 1918 года, когда гражданская война заполыхала вовсю, либеральные газета в красной России все-таки закрыли, и они перекочевали в Россию белую. Однако независимые издания в Советской республике выходили и позднее, вплоть до середины 20-х годов, и Ленин их внимательно читал.

В 1921 году русский сатирик и юморист Аркадий Аверченко выпустил в Париже сборник рассказов «Дюжина ножей в спину революции». Вскоре Ленин напечатал в «Правде» свой отзыв, озаглавленный «Талантливая книжка». «Это, — писал Ленин, — книжка озлобленного почти до умопомрачения белогвардейца Аркадия Аверченко... Большая часть книжки посвящена темам, которые Аркадий Аверченко великолепно знает, пережил, передумал, перечувствовал. И с поразительным талантом изображены впечатления и настроения представителя старой, помещичьей и фабрикантской, богатой, объевшейся и объедавшейся России. Так, именно так должна казаться революция представителям командующих классов. Огнем пышущая ненависть делает рассказы Аверченко иногда — и большей частью — яркими до поразительности. Есть прямо-таки превосходные вещички, напр., «Трава, примятая сапогами», о психологии детей, переживших и переживающих гражданскую войну.

До настоящего пафоса, однако, автор поднимается лишь тогда, когда говорит о еде. Как ели богатые люди в старой России, как закусывали в Петрограде — нет, не в Петрограде, а в Петербурге — за 14 с полтиной и 50 р. и т. д. Автор описывает это прямо со сладострастием: вот это он знает, вот это он пережил и перечувствовал, вот тут уже он ошибки не допустит. Знание дела и искренность — из ряда вон выходящие».

Ленин пересказывает содержание одного из рассказов («Осколки разбитого вдребезги»), где два «бывших» — директор завода и сенатор — тоскуют о прошлом. «Оба старичка вспоминают старое, петербургские закаты, улицы, театры, конечно, еду в «Медведе», в «Вене» и в «Малом Ярославце» и т. д. И воспоминания перерываются восклицаниями: «Что мы им сделали? Кому мы мешали?»... «Чем им мешало все это?»... «За что они Россию так?»... Аркадию Аверченко не понять за что. Рабочие и крестьяне понимают, видимо, без труда и не нуждаются в пояснениях».

В сборнике Аверченко был и рассказ, высмеивавший лично самого Ленина. Он изображал его в виде «мадам Лениной», взбалмошной и капризной супруги товарища Троцкого. По этому поводу Ленин высказался так: «Когда автор свои рассказы посвящает теме, ему неизвестной, выходит нехудожественно. Например, рассказ, изображающий Ленина и Троцкого в домашней жизни. Злобы много, но только непохоже, любезный гражданин Аверченко! Уверяю вас, что недостатков у Ленина и Троцкого много во всякой, в том числе, значит, и в домашней жизни. Только, чтобы о них талантливо написать, надо их знать. А вы их не знаете». Свой отзыв Ленин завершал пожеланием: «Некоторые рассказы, по-моему, заслуживают перепечатки. Талант надо поощрять». Это пожелание было исполнено: рассказы из «Дюжины ножей...» вошли в советский сборник Аверченко «Осколки разбитого вдребезги» (1926). В книгу включили и довольно хлесткие оценки советской власти (сатирик, например, приписывал чекистам лозунг «Палачи всех стран, соединяйтесь!»).

Впрочем, Аверченко был далеко не единственным белогвардейцем, чьи книги охотно печатали в Советской России. Например, в 20-е годы выходили мемуары генерала Антона Деникина. На полях этой книги Ленин оставил пометку: «Автор подходит к классовой борьбе, как слепой щенок». Печатали воспоминания монархиста Василия Шульгина (их тоже с интересом читал Ленин). Шульгин так передавал свои чувства при виде революционной толпы в Феврале 1917 года: «Боже, как это было гадко!.. Так гадко, что, стиснув зубы, я чувствовал в себе одно тоскующее, бессильное и потому еще более злобное бешенство... Пулеметов — вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе и что только он, свинец, может загнать обратно в его берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя... Увы — этот зверь был... его величество русский народ...» В 20-е годы Шульгин выдвинул лозунг (вполне серьезно, в отличие от Аверченко): «Фашисты всех стран, соединяйтесь!»...

А в 60-е годы Василий Шульгин, сохранивший свои монархические взгляды и приверженность Столыпину, стал заметной общественной фигурой в СССР. Шульгин снялся в посвященном ему документальном кинофильме, выпустил сборник новых статей («Письма к русским эмигрантам») и даже был приглашен в качестве гостя на XXII съезд КПСС... Шульгин считал, что многие из «белых идей», о победе которых он мечтал в годы гражданской войны, стали в послевоенном Советском Союзе реальностью.

«Какой чудовищный филистер!».

Ленин считал, что революционеру необходимо сочетать реализм с фантазией. «Эта способность [фантазия] чрезвычайно ценна, — говорил он в одной из речей. — Напрасно думают, что она нужна только поэту. Это глупый предрассудок! Даже в математике она нужна, даже открытие дифференциального и интегрального исчислений невозможно было бы без фантазии». «Я вам по секрету скажу: мы должны уметь фантазировать, уметь мечтать, оставаясь при этом архиреалистами».

В октябре 1920 года Ленин встретился с самым известным фантастом своего времени — английским писателем Гербертом Уэллсом. На фотографии этой беседы у Владимира Ильича необыкновенно мечтательное выражение лица. Он с удовольствием рассуждал на самые далекие от повседневной жизни темы. Уэллс писал в своей записной книжке: «Ленин сказал, что, читая роман «Машина времени», он понял, что все человеческие представления созданы в масштабах нашей планеты: они основаны на предположении, что технический потенциал, развиваясь, никогда не перейдет «земного предела». Если мы сможем установить межпланетные связи, придется пересмотреть все наши философские, социальные и моральные представления; в этом случае технический потенциал, став безграничным, положит конец насилию как средству и методу прогресса».

В разговоре Владимир Ильич, между прочим, поделился с Уэллсом своим планом электрификации России. Забавно, но британскому фантасту этот план показался чересчур фантастическим. Позднее Уэллс писал, что Ленин «впал в утопию, утопию электрификации... Можно ли представить себе более дерзновенный проект в этой огромной равнинной, покрытой лесами стране, населенной неграмотными крестьянами... Осуществление таких проектов в России можно представить себе только с помощью сверхфантазии. В какое бы волшебное зеркало я ни глядел, я не могу увидеть эту Россию будущего, но невысокий человек в Кремле обладает таким даром». Вернувшись на родину, Уэллс издал книгу «Россия во мгле», где снисходительно называл Ленина «кремлевским мечтателем».

(Как известно, позднее план Ленина был осуществлен, и электрические лампочки среди крестьян получили название «лампочек Ильича».)

«Помню очень хорошо то впечатление, которое вынес Владимир Ильич из беседы с Уэльсом, — вспоминал Троцкий. — «Ну и мещанин! Ну и филистер!» — повторял он, приподымая над столом обе руки, смеясь и вздыхая тем смехом и тем вздохом, какие у него характеризовали некоторый внутренний стыд за другого человека». «Какой чудовищный мещанин! — повторял Ленин, покачивая головой. — Ай-я-яй, какой филистер!»

Н. Устрялов в статье, посвященной памяти Ленина, замечал: «Бывают эпохи, когда жизнью правят фантасты, а «люди реальной жизни», отброшенные и смятые, погружаются в царство призраков. Мечтатели и фантасты становятся реальнейшим орудием судьбы... Обычно эти эпохи потом называют — «великими»...

«Будут врать без конца».

Задумывался ли Ленин, каким его собственный образ останется в веках? Однажды в 1920 году ему пришлось посмотреть английский художественный фильм... о самом себе. Правда, он не сразу об этом догадался. Пленку привез из Англии Леонид Красин — специально в качестве сюрприза Владимиру Ильичу. Большевичка Елизавета Драбкина так описывала этот просмотр:

«По аллее старинного парка шло некое существо... Не сразу стало ясно, что это мужчина, ибо одето оно было в длинный до пят кафтан, украшенный черкесскими газырями, и высокую боярскую шапку, из-под которой выбивались длинные волосы. Но спасибо титру, он объяснил, что это «Рппсе Lenoff», сын богатого помещика, владелец нескольких тысяч крепостных.

Войдя в беседку, князь Ленофф достал из-под полы своего собольего кафтана толстую книгу — и титр сообщил, что это «forbidden foreign books" и что князь Ленофф читает сии запрещенные иностранные книги потому, что он «одержим странной идеей равенства»...

Он покидает отчий дом!.. Он в Петербурге... Идет по набережной реки. «Volga, Volga», — поясняет титр. В Петербурге князь Ленофф предается заговорщической деятельности (черные очки, черная пелерина, черные зонтики, черные парики). В каморке, под крышей он начиняет бомбы. Вздрагивает, оборачивается к двери. Она падает под напором тяжелых кулаков: полиция! Князя Леноффа сажают в карету и везут в тюрьму... И в эту минуту в зале раздался веселый, неудержимый смех Владимира Ильича, ибо сейчас он понял, что под именем князя Леноффа выведен он. Понял это и весь зал — и тоже залился хохотом».

Л. Троцкий вспоминал, что по какому-то поводу заметил Ленину:

«— Надо бы это записать, а то потом переврут.

Он с шутливой безнадежностью махнул рукою:

— Все равно будут врать без конца».