Глава 6
«ПРОКЛЯТОЕ ДАЛЕКО»

 

«Надо держать камень за пазухой».

В 1900 году ссылка Владимира Ильича закончилась. В самый последний момент его освобождение чуть было не сорвалось: домой к Ульянову нагрянули с обыском жандармы, а ссыльный не позаботился вовремя спрятать запрещенную литературу. О происшедшем повествует один из хрестоматийных рассказов о Ленине: Надежда Константиновна вежливо предложила жандарму стул, чтобы ему было удобнее смотреть книжные полки. Он, естественно, начал проглядывать их сверху вниз... Владимир Ильич потом говорил: «Так и не дошли до нижней полки, а там-то все и было».

В июле 1900 года Владимир Ильич выехал за границу. Он говорил шутливо:

— Съездить один раз в ссылку — это можно, но ехать туда второй раз было бы глупо; за границей мы будем более полезны.

Вместе с товарищами Владимир Ульянов с пылом принялся за создание социал-демократической газеты «Искра». А в сентябре он написал небольшой текст под заголовком «Как чуть не потухла «Искра»?». Он выдержан в жанре дневниковой записи или мемуарного очерка (и был опубликован только после смерти автора). Ульянов описывает свою размолвку с Георгием Плехановым. Ссора имела скорее личный характер, и с исторической точки зрения значение ее невелико. Но для самого Ульянова она, видимо, имела немалое значение. Кроме того, в этом очерке как живой предстает он сам, со своей горячей эмоциональностью, бьющей через край. Несколько страничек запечатлели целую бурю чувств 30-летнего Ульянова!

«До такой степени тяжело было, — признается он, — что, ей-богу, временами казалось, что я расплачусь...» Что же случилось? Плеханов попытался командовать молодыми сотрудниками редакции (Ульяновым и А. Потресовым). Это было неожиданно для них, и, растерянные, они сперва подчинились. Но спустя несколько часов возмущение и протест взяли верх.

«Быть пешками в руках этого человека мы не хотим; товарищеских отношений он не допускает, не понимает... Трудно описать с достаточной точностью наше состояние в этот вечер: такое это было сложное, тяжелое, мутное состояние духа!.. И все оттого, что мы были раньше влюблены в Плеханова: не будь этой влюбленности, относись мы к нему хладнокровнее, ровнее, смотри мы на него немного более со стороны, — мы иначе бы повели себя с ним и не испытали бы такого, в буквальном смысле слова, краха, такой «нравственной бани»... Это был самый резкий жизненный урок, обидно-резкий, обидно-грубый. Младшие товарищи «ухаживали» за старшим из громадной любви к нему, — а он вдруг... заставляет их почувствовать себя не младшими братьями, а дурачками, которых водят за нос, пешками... И влюбленная юность получает от предмета своей любви горькое наставление: надо ко всем людям относиться «без сентиментальности», надо держать камень за пазухой... Ослепленные своей влюбленностью, мы держали себя в сущности как рабы, а быть рабом — недостойная вещь, и обида этого сознания во сто крат увеличивалась еще тем, что нам открыл глаза «он» самолично на нашей шкуре...»

«Мою «влюбленность» в Плеханова... как рукой сняло, и мне было обидно и горько до невероятной степени. Никогда, никогда в моей жизни я не относился ни к одному человеку с таким искренним уважением и почтением, veneration (преклонением, благоговением. — А. М), ни перед кем я не держал себя с таким «смирением» — и никогда не испытывал такого грубого «пинка».

«Возмущение наше было бесконечно велико: идеал был разбит, и мы с наслаждением попирали его ногами, как свергнутый кумир: самым резким обвинениям не было конца».

На следующий день состоялось их объяснение с Плехановым. «Просто как-то не верилось самому себе (точь-в-точь как не веришь самому себе, когда находишься под свежим впечатлением смерти близкого человека) — неужели это я, ярый поклонник Плеханова, говорю о нем теперь с такой злобой и иду, с сжатыми губами и с чертовским холодом на душе, говорить ему холодные и резкие вещи, объявлять ему почти что о «разрыве отношений»? Неужели это не дурной сон, а действительность?»

«У вас все впечатления да впечатления, больше ничего, — заметил Георгий Валентинович, — получились у вас такие впечатления, что я дурной человек. Ну, что же я могу с этим поделать?..»

Как ни странно, вся эта буря эмоций постепенно улеглась и сторонам удалось договориться. «Искра начала подавать надежду опять разгореться», — завершает свой очерк Ульянов. В декабре вышел первый номер этой знаменитой газеты. В качестве ее эпиграфа Ульянов предложил строчку из ответа декабристов Пушкину: «Из искры возгорится пламя!..»

«Мы говорили на разных языках».

На своем II съезде Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП) раскололась на два течения — большевиков и меньшевиков. Весь съезд проходил в ожесточенной борьбе между ними. В своей работе «Шаг вперед, два шага назад» Ленин описывал свой разговор с одним из делегатов-центристов.

«Какая тяжелая атмосфера царит у нас на съезде!» — жаловался он мне. «Эта ожесточенная борьба, эта агитация друг против друга, эта резкая полемика — это нетоварищеское отношение!..» «Какая прекрасная вещь — наш съезд! — отвечал я ему. — Открытая, свободная борьба. Мнения высказаны. Оттенки обрисовались. Группы наметились. Руки подняты. Решение принято. Этап пройден. Вперед! — вот это я понимаю. Это — жизнь. Это — не то что бесконечные, нудные интеллигентские словопрения, которые кончаются не потому, что люди решили вопрос, а просто потому, что устали говорить...»

Товарищ из «центра» смотрел на меня недоумевающими глазами и пожимал плечами. Мы говорили на разных языках».

Война с «пошляками». Даже самому Ленину вначале казалось, что раскол произошел скорее из-за личных разногласий. Он соглашался: «Тут действительно что-то такое неладно. Выходит так, что я один — умный, а вы — никто ничего не понимаете... А так как этого быть не может, то, очевидно, я не прав».

Но потом Ленин пришел к выводу, что причина раскола кроется глубже... В 1904 году он говорил: «Есть детская игра — кубики. На каждой стороне их представлена часть какой-нибудь вещи — дома, дерева, моста, цветка, человека. В несобранном виде эти картинки ничего не дают, только бессмысленный хаос. Когда же, выбирая соответствующие сторонки кубиков, всячески повертываете их, прикладываете одну к другой, получается осмысленная картинка, рисунок. Совершенно такой же результат получается при разборе «кубиков» меньшинства. С первого взгляда в заявлениях, словах, действиях меньшинства — одна только непродуманность, глупая кружковая болтовня, вспышки личной обиды, раздутое самолюбие. Однако, если у вас есть терпение достаточно долго повозиться с кубиками меньшинства, находя на стороне одного кубика продолжение изображения на другом, в результате обнаружится политическая картинка, смысл которой не возбуждает никаких сомнений. Эта картинка неопровержимо свидетельствует, что меньшинство есть оппортунистическое, ревизионистское крыло партии...»

Однако начало борьбы с меньшевиками было самым тяжелым временем для Владимира Ильича. «Личная привязанность к людям, — писала Крупская, — делала для Владимира Ильича расколы неимоверно тяжелыми. Помню, когда на втором съезде ясно стало, что раскол с Аксельродом, Засулич, Мартовым и др. неизбежен, как ужасно чувствовал себя Владимир Ильич. Всю ночь мы просидели с ним и продрожали».

Порой Ленина уговаривали ради старой дружбы поступиться своими взглядами. На это он отвечал насмешливо: «Дружба дружбой, а служба службой... Революция — не игра в бирюльки, в ней нет места обывательским соображениям».

«Интересы дела, — писал Ленин, — должны стоять выше каких бы то ни было личных... отношений, каких бы то ни было «хороших» воспоминаний». «Он всегда готов был остаться один, — замечал Лев Каменев, — имея против себя бесчисленных противников...»

Тем не менее книга против меньшевиков «Шаг вперед, два шага назад» давалась Ленину с трудом. П. Лепешинский вспоминал: «Я был свидетелем такого подааченного состояния его духа, в каком никогда мне не приходилось его видеть ни до, ни после этого периода... Наш Ильич совершенно потерял присущую ему бодрость... Совсем было захандрил наш Ильич».

«Я, кажется, товарищи, — признавался Ленин, — не допишу своей книжки. Брошу все и уеду в горы... Поймите же, поймите, товарищи, что это за мучение! Когда я писал свое «Что делать?» — я с головой окунулся в эту работу. Я испытывал радостное чувство творчества. Я знал, с какими теоретическими ошибками противников имею дело, как нужно подойти к этим ошибкам, в чем суть нашего расхождения. А теперь — черт знает что такое... Все время ловить противников на мелких мошеннических проделках мысли — ты, мол, просто лгунишка, а ты — интриганишка, скандалист, склочник — как себе хотите, а это очень невеселое занятие».

Большевики и меньшевики, по Ленину, разошлись из-за несходства самой психологии людей слова и людей действия, интеллигентов и революционеров. Он разъяснял:

«Разницу эту можно понять на таком простом примере: меньшевик, желая получить яблоко, стоя под яблоней, будет ждать, пока яблоко само к нему свалится. Большевик же подойдет и сорвет яблоко».

«Быть марксистом не значит выучить наизусть формулы марксизма. Выучить их может и попугай. Марксизм без соответствующих ему дел — нуль. Это только слова, слова и слова. А чтобы были дела, действия, нужна соответствующая психология. У меньшинства слова внешне марксистские, а психология хлюпких интеллигентов, индивидуалистов, восстающих... против всего, в чем они могут увидеть обуздание их психики».

«Боязнь «тирании», — говорил он, — отпугнет от нас только дряблые и мягкотелые натуры». Большевик Н. Семашко развивал эти мысли так: «Некоторые меньшевики говорили как-то мне, что меньшевики и большевики различаются, между прочим, по темпераменту. По-моему, это — глубокое психологическое наблюдение. Рефлексия... лежит в основе меньшевика, как психологического типа. Боевой темперамент — основа психологии большевика. Я не могу себе представить большевика с меньшевистским темпераментом». «При достаточной опытности, — замечал Троцкий, — глаз даже по внешности различал большевика от меньшевика, с небольшим процентом ошибок».

По-видимому, Ленин тоже считал, что большевикам присущ определенный темперамент, который проявляется во всех мелочах. После революции он как-то спросил у большевички Елены Малиновской, отчего она такая бледная.

— Вероятно оттого, что очень обижают, — полушутливо пожаловалась она.

— Что? Обижают? Так краснеть надо, если обижают!..

В 1906 году Ленин писал о том, что такое в его понимании оппортунизм: «Напрасно считают у нас нередко это слово «просто бранью», не вдумываясь в его значение. Оппортунист не предает своей партии, не изменяет ей, не отходит от нее. Он искренне и усердно продолжает служить ей. Но его типичная и характерная черта — податливость настроению минуты, неспособность противостоять моде, политическая близорукость и бесхарактерность». Позднее он добавлял: «Оппортунизм состоит в том, чтобы жертвовать коренными интересами, выгадывая временные частичные выгоды. Вот в чем гвоздь... Тут многие сбивались».

Все годы своей политической деятельности Ленин неумолимо воевал с теми, кто, по его мнению, поддавался моде и уступал «настроениям минуты». А настроений этих было много, и они бывали очень разными... Ленин однажды так юмористически описывал свою борьбу с этими «шатаниями» из стороны в сторону: «Я очутился в положении того мужика, у которого телега опрокинулась на одну сторону. Мужик, стараясь поднять телегу, призывал на помощь святых сначала по одному: «святой угодник Николай, помоги, святой такой-то, помоги», — но телега не трогалась с места. Наконец, мужик натужился всеми своими силами и крикнул: «все святые, помогите!» — и телега от сильного удара опрокинулась у него на другую сторону. Тогда мужик вскрикнул: «Да вы, черти, не все сразу!»

Крупская рассказывала: «Мы вспоминали однажды с Владимиром Ильичем одно сравнение, приведенное где-то Л. Толстым: идет он и видит издали — сидит человек на корточках и машет как-то нелепо руками; он подумал — сумасшедший, подошел поближе, видит — человек нож о тротуар точит. Так бывает и с теоретическими спорами. Слушать со стороны: зря люди препираются, вникнуть в суть — дело касается самого существенного».

Первое время все идейные разногласия большевиков и меньшевиков сводились к знаменитому «параграфу первому устава». Кто может быть членом партии? Тот, кто сочувствует ей, отвечали меньшевики. Нет, сочувствия мало, отвечали большевики, нужна революционная работа. «Как смеялись многие из заграничных социалистов, — замечал К. Радек, — когда им рассказывали, что в русской социал-демократии происходит раскол из-за определения параграфа, говорящего о том, кто состоит членом партии!.. А о чем же шло дело? Ленин боролся против того, чтобы политику рабочей партии определял интеллигентский кисель». Ленин не считал эти споры далекими от жизни. «Известное изречение гласит, — писал он, — что если бы геометрические аксиомы задевали интересы людей, то они наверное опровергались бы».

«Меньшевики опаснее кадетов, — заявлял Ленин в 1905 году, — вреднее истинно-русских людей».

«Такая критика меньшевизма, помню, нас очень удивила, — писал профессор В. Коваленков. — Мы говорили: «Как это меньшевизм может быть вреднее союза истинно-русских людей?! Должно быть, т. Ленин через край хватил?!»

Программа у большевиков и меньшевиков вплоть до весны 1918 года была одна и та же. Ленин рассказывал в марте 1918 года, что недавно его спросил один шведский социалист: «А какая программа вашей партии, — такая же, как у меньшевиков?»

«Надо было видеть, какие большие глаза сделал этот швед, который ясно понимал, как мы далеко ушли от меньшевиков».

Накануне Февральской революции Ленин писал Инессе Арманд: «Вот она, судьба моя. Одна боевая кампания за другой — против политических глупостей, пошлостей, оппортунизма и т. д. Это с 1893 года. И ненависть пошляков из-за этого. Ну, а я все же не променял бы сей судьбы на «мир» с пошляками».

При этом Ленин не держал зла на тех товарищей, которые отошли от борьбы в силу личных причин.

«Ну что же, — говорил он в таких случаях с грустью, — устал человек, нервы не выдержали...»

Вспоминал строчки Некрасова:

Они не предали, они устали
Свой крест нести;
Покинул их дух гнева и печали
На полпути.

«Уродливое слово — большевик».

Самому Владимиру Ильичу словечки «большевик» и «меньшевик» не слишком нравились. Много лет спустя он с раздражением замечал о слове «большевик»: «Бессмысленное, уродливое слово... не выражающее абсолютно ничего, кроме того, чисто случайного, обстоятельства, что на... съезде 1903 года мы имели большинство».

Но если Ленин не усматривал здесь более глубокого смысла, то совсем иначе воспринимал это народ. Большевик! В 1917 году простые люди часто повторяли шутку (об этом писала меньшевистская газета «День»): «Большевики... это которые побольше добра народу хотят, а меньшевики — поменьше...»

Конечно, противники большевиков пытались наполнить эти слова другим смыслом. Но без особого успеха. Например, на одном рисунке в бульварной печати 1917 года богатая дама капризно пеняла своему кавалеру: «Как большевик, вы и бриллианты мне должны дарить большие, а уж мелкие — пусть меньшевики дарят!»

На другом похожем рисунке: «Вы должны понять, барон, что... как «большевичка», я не могу довольствоваться таким скромным содержанием, какое вы мне предлагаете!»

Своеобразный итог всем этим расшифровкам подводил советский юмористический журнал «Красная оса» в 1924 году:

«— Откуда берутся названия большевиков и меньшевиков?

— Большевиков становится все больше, а меньшевиков все меньше...»

«Жаль — Мартова нет с нами!»

Любопытно, что Ленин до конца дней сохранил свою личную привязанность к вождю меньшевиков Юлию Мартову, хотя в 1903 году судьба развела их раз и навсегда. А. Луначарский передавал настроения Ленина после раскола: «С грустью, с горечью, но и, несомненно, с любовью говорил о Мартове, с которым неумолимая политика развела его на разные дороги».

В своих статьях после раскола Ленин с удовольствием вспоминал старые сатирические стихи Мартова (Нарцисса Тупорылова), высмеивавшие «умеренных» марксистов:

Медленным шагом,
Робким зигзагом,
Не увлекаясь,
Приспособляясь,
Если возможно,
То осторожно,
Тише вперед,
Рабочий народ!

М. Горький вспоминал, как уже в советское время Ленин пожаловался ему: «Жаль — Мартова нет с нами, очень жаль! Какой это удивительный товарищ, какой чистый человек!»

«Мартов — типичный журналист, — замечал Ленин, — он чрезвычайно талантлив, все как-то хватает на лету, страшно впечатлителен, но ко всему легко относится».

«Хотя Ю. О., как известно, мой большой друг... вернее, бывший друг, но, к сожалению, он великий талмудист мысли, и что к чему — это ему не дано...»

То, что Мартов стал меньшевиком, Ленин объяснял так: «Ведь это истеричный интеллигент. Его все время надо держать под присмотром».

В кругу товарищей Ленин однажды с улыбкой высказался о Мартове следующим образом: «Какой же Мартов лидер политической партии? Он талантливый публицист... Заприте его в комнату. Первое время он будет нервничать, бить стекла, ломать дверь, а затем успокоится, потребует чернила, перо и бумагу и начнет писать, писать и писать... А что напишет? За это ручаться нельзя».

В декабре 1919 года Ленин и Мартов в последний раз публично спорили на VII съезде Советов. Меньшевиков в Большом театре не без юмора усадили в царскую ложу. И Владимир Ильич шутил в своей речи: «Из ложи, которая в прежние времена была ложей царской, а теперь является ложей оппозиции (смех), я слышу иронический возглас «ого!»...»

А в сентябре 1920 года Ленин помог Мартову получить заграничный паспорт и отправиться в эмиграцию. «Мы охотно пустили Мартова за границу», — сказал Ленин в одной из речей. На вопрос, зачем ему это понадобилось (ведь меньшевики тогда еще оставались легальной оппозицией), Ленин будто бы ответил так: «Потому что меня окружают люди, которые гораздо более последовательные ленинцы, чем сам Ленин».

Даже живя за рубежом, Мартов сохранял советское гражданство. Ленин интересовался деятельностью своего друга-противника в эмиграции. «Когда Владимир Ильич был уже тяжело болен, — вспоминала Крупская, — он мне как-то грустно сказал: «Вот и Мартов тоже, говорят, умирает»... И что-то мягкое звучало в его словах». Ленин даже попросил Сталина послать Мартову денег на лечение. Но Сталин возмутился таким поручением: «Чтобы я стал тратить деньги на врага рабочего дела! Ищите себе для этого другого секретаря!»

«В. И. был очень расстроен этим, — писала Мария Ульянова, — очень рассержен на Сталина».

4 апреля 1923 года Мартов скончался от туберкулеза. Крупская вспоминала, что уже лишенный речи Ленин знаками спросил ее о Мартове. «Я сделала вид, что не поняла. На другой день он спустился вниз в библиотеку, в эмигрантских газетах разыскал сообщение о смерти Мартова и укорительно показал мне».

«Плеханов — человек колоссального роста...»

«Большевизм существует, — писал Ленин, — как течение политической мысли и как политическая партия, с 1903 года». Плеханов и Ленин стали первыми вождями большевиков. Владимир Ильич замечал, что Плеханов обладает «физической силой ума»: «Вот вы можете ведь сразу увидеть и отличить в человеке физическую силу. Войдет человек, посмотрите на него, и видите: сильный физически... Так и у Плеханова ум. Вы только взглянете на него, и увидите, что это сильнейший ум, который все одолевает, все сразу взвешивает, во все проникает, ничего не спрячешь от него. И чувствуешь, что это так же объективно существует, как и физическая сила».

Ленину нелегко дался разрыв отношений с Плехановым, когда в 1904 году тот перешел на сторону меньшевиков. Бывший социал-демократ К. Тахтарев вспоминал этот момент: «Владимир Ильич вышел ко мне таким, каким я его до этого времени еще никогда не видал. Он был в страшно подавленном виде и встретил меня словами: «Вы знаете, Плеханов нам изменил».

Ленин шутил: «Я дал бы отрубить топором мне один палец, лишь бы Плеханов не шатался».

«Владимир Ильич крайне болезненно относился ко всякой размолвке с Плехановым, — вспоминала Крупская, — не спал ночи, нервничал». «Любил он людей страстно. Так любил он, например, Плеханова... И после раскола внимательно прислушивался к тому, что говорил Плеханов. С какой радостью он повторял слова Плеханова: «Не хочу умереть оппортунистом». Л. Каменев: «В Плеханове живет подлинный якобинец», — не раз говаривал Владимир Ильич, а это было в его устах высшей похвалой... Мы шутливо говорили Владимиру Ильичу (около 1909 года. — А. М.)\ «А ведь вы, Владимир Ильич, влюблены в Плеханова», — Владимир Ильич отшучивался».

И все-таки внутренне Ленин верил в свою правоту. П. Лепешинский вспоминал такой эпизод: «Однажды, в интимной обстановке, разоткровенничавшийся Ильич сказал: «А знаете ли... Плеханов действительно человек колоссального роста, перед которым приходится иногда съеживаться... А все-таки мне почему-то кажется, что он уже мертвец, а я живой человек». Это было весной 1904 года».

Ленин понимал, что уступает Плеханову в красноречии. «Когда Плеханов говорит, — ядовито писал он в 1907 году, — он острит, шутит, шумит, трещит, вертится и блестит, как колесо в фейерверке. Но беда, если такой оратор точно запишет свою речь и ее подвергнут потом логическому разбору».

Последний и окончательный разрыв с Плехановым случился у Ленина в начале мировой войны, когда Плеханов оказался «оборонцем» — сторонником «зашиты Отечества». «Он верил и не верил, — писала Крупская, — что Плеханов стал оборонцем. «Не верится просто, — говорил он. — Верно, сказалось военное прошлое Плеханова», — задумчиво прибавлял он». Правда, сначала Плеханов не поддерживал прямо русское правительство, а больше выражал свое сочувствие Франции.

«Это говорил... самый настоящий француз», — с досадой заметил Ленин о первой «оборонческой» речи Плеханова. С этого дня судьба разносила их все дальше и дальше...

«Пятнадцать лет Владимир Ильич воевал против Плеханова, — писал большевик Г. Шкловский, — но влюбленность его в Плеханова никогда не проходила, даже в самые острые моменты борьбы. Она не прошла у него и после смерти Плеханова».

«Как мыши кота хоронили».

Ленин любил сатирические и юмористические рисунки. В своих сочинениях он иногда даже пересказывал их содержание. Например, вот его пересказ одной карикатуры на Николая II: «Царь изображен был в военной форме, с смеющимся лицом. Он дразнил ломтем хлеба лохматого мужика, то подсовывая ему этот ломоть чуть не в рот, то отнимая его назад. Лицо лохматого мужика то озарялось улыбкой довольства, то озлобленно хмурилось, когда ломоть хлеба, чуть-чуть не доставшийся ему, отнимали назад. На этом ломте была надпись: «конституция». А последняя «сцена» изображала мужика, который напряг все силы, чтобы откусить кусочек хлебца, и — откусил голову у Николая Романова. Карикатура меткая...»

До революции и в первые годы после нее среди большевиков царила раскованная и непринужденная атмосфера общения, позволявшая высмеивать почти все и вся. Большевик Юрий Стеклов замечал в 1924 году: «В нашей среде вообще принято вести самые серьезные разговоры в шутливом духе и пересыпать серьезные темы веселыми анекдотами. По этому поводу припоминаю следующую смешную сценку. Плеханов, который страшно любил цитировать Глеба Успенского и действительно знал его блестяще, не помню сейчас по какому случаю, желая подшутить над Владимиром Ильичем, начал приводить из Успенского объяснение того, отчего люди лысеют. Но, быстро сообразив, что для него, пожалуй, эта цитата невыгодна, оборвал ее. Ленин сразу заметил слабую сторону противника. Катаясь от смеха по траве, он громко закричал: «Что же это вы, Георгий Валентинович, не договариваете? Позвольте, я сейчас приведу эту цитату. У Успенского сказано так: «Который человек лысеет ото лба, и то от большого ума. (Ленин показал на свою лысину, которая действительно шла ото лба). А который лысеет от затылка (и тут он ехидно указал пальцем на Плеханова, у которого лысина шла одновременно и ото лба, и от затылка), и то от развратной жизни». Плеханов был сражен».

В 1904 году большевики оказались среди российских социал-демократов слабейшей, проигрывающей стороной. У них не было даже собственной газеты. И горечь от поражения находила разрядку в шутках, карикатурах. Сюжеты рисунков женевские большевики придумывали все вместе, обедая в столовой супругов Лепешинских. Большевик Мартын Лядов рассказывал: «Особенно злой была карикатура «Житие Георгия Непобедоносца», которая состояла из ряда картин. В последней — Ильич изображался в виде атамана разбойников, мы все в виде его подручных, которые по команде Ильича растянули Плеханова и готовимся высечь его»...

Самую скандально известную серию карикатур — назидательную сказку « Как мыши кота хоронили» — нарисовал П. Лепешинский. Текст был пародией на известную сказку Жуковского «Война мышей и лягушек». А повод для серии подал Ю. Мартов, который свою статью против Ленина сопроводил подзаголовком «Вместо надгробного слова».

Первый из рисунков Лепешинского («не-Жуковского») изображал Ленина в виде громадного полосатого кота, висящего на собственной лапке. Вокруг суетятся радостные мыши-меньшевики. Они обсуждают счастливое известие о том, что «Мурлыка повешен». Впрочем, Плеханов («Премудрая крыса Онуфрий») предупреждает их: «Ах, глупые мыши!.. Я старая крыса, и кошачий нрав мне довольно известен. Смотрите: Мурлыка висит без веревки, и мертвой петли вокруг шеи его я не вижу. Ох, чую, не кончатся эти поминки добром!!!..»

На втором рисунке Мурлыка-Ленин хлопается вниз и лежит на полу, как труп. Вокруг отплясывают канкан счастливые мышки. Мышь-Мартов, взгромоздившись коту на брюхо, читает «надгробное слово»: «Жил-был Мурлыка, рыжая шкурка, усы, как у турка; был же он бешен, на бонапартизме помешан, за что и повешен. Радуйся, наше подполье!..»

Третья картинка — последняя. «Но только успел он последнее слово промолвить, как вдруг наш покойник очнулся. Мы брысь — врассыпную... Куда ты! Пошла тут ужасная травля». Кое-кто из мышей воротился домой без хвоста, а другие достались Мурлыке на завтрак. «Так кончился пир наш бедою».

Карикатуры Лепешинского, отпечатанные в нескольких тысячах экземпляров, произвели среди меньшевиков настоящий фурор. Супруга Плеханова Розалия Марковна выговаривала автору рисунков: «Это что-то невиданное и неслыханное ни в одной уважающей себя социал-демократической партии. Ведь подумать только, что мой Жорж и Вера Ивановна Засулич изображены седыми крысами... У Жоржа было много врагов, но до такой наглости еще никто не доходил...»

«Плеханов, — вспоминал В. Бонч-Бруевич, — который органически не переваривал мышей, о чем, конечно, тов. Лепешинский не знал, до последней степени был потрясен и возмущен изображением его в неподобающем мышином виде. Его добрая и чрезвычайно нежно относившаяся к нему подруга жизни Розалия Марковна... чуть не плача, высказывала свое негодование и возмущение этим ужасным глумлением над «Жоржом», — как звала она Георгия Валентиновича. Мы объяснили ей, что выпуск карикатур — это единственно доступное нам теперь оружие самозащиты...

— Вы знаете, Жорж горяч, и он может, узнав автора, просто вызвать его на дуэль.

Я невольно улыбнулся и сказал:

— Кроме литературной, ведь вы знаете, социал-демократы никаких дуэлей не признают».

Ленину эти рисунки очень понравились, но он внес в них одно довольно характерное исправление. П. Лепешинский писал: «старой мыши с лицом Аксельрода, издыхающей от расправы воспрянувшего кота, я вложил в уста предсмертный вопль: «испить бы кефирцу», намекая на то, что Павел Борисович Аксельрод имел в Швейцарии собственное кефирное заведение, дававшее ему средства к жизни... Вся наша «шпана» реагировала на этот кефирный намек веселым одобрительным смехом». И только Ленин, от души хохотавший над карикатурами, увидев «кефирный» выпад, вдруг посерьезнел и нахмурился: «Товарищ Один, что же тут политического в этом намеке: «испить бы кефирцу»? Это место обязательно надо переделать».

«Этот глупый намек, — писал Лепешинский, — Ильичу сильно резанул ухо своей бестактностью... Сконфуженный, я поторопился исправить свою ошибку». Забракованное изречение заменили другим: «Я это предвидел!» — патетически восклицала теперь полупридушенная мышь. «Что было намеком на любимый оборот речи Аксельрода, воображавшего себя изумительно тонким прорицателем».

Характерно, что в первые годы после революции советская печать довольно часто изображала вождей в виде животных. Льва Троцкого рисовали, естественно, в образе льва, главного чекиста Дзержинского — как хищную щуку, кавалериста Буденного — как кентавра, ядовитого Радека — как скорпиона и т. д.

В 1924 году была напечатана еще одна карикатура Лепешинского, нарисованная им двадцатью годами ранее. На ней высмеивалась неудачная попытка Бебеля примирить большевиков и меньшевиков. Германский социал-демократ («мальчик в штанах») ласково уговаривал Ленина: «Иди, милый драчунишка, сюда, я тебя помирю с твоими камрадами...» Но Ленин («мальчик без штанов») в ответ непочтительно показывал увесистую дулю: «На-тко, выкуси!»

По словам автора, эта карикатура, оставшаяся тогда неизданной, «заставила Ильича хохотать до упаду».

«Я надеюсь дожить до революции в России». Большинство социалистов в начале XX века не верили, что им удастся увидеть своих товарищей у власти. Владимир Ильич сердился, когда слышал рассуждения в таком духе.

«Как-то в разговоре с В. И., — вспоминал Н. Алексеев, — я посмеялся над одной статьей в лондонской «Джастис» о близости социальной революции... В. И. был недоволен моей ирониею. «А я надеюсь дожить до социалистической революции», — заявил он решительно, прибавив несколько нелестных эпитетов по адресу скептиков». Вольский вспоминал очень похожий спор с Лениным в 1904 году.

— Социалистическую революцию ни вы, ни я во всяком случае не увидим, — заметил Вольский.

— А вот я, — запальчиво возразил Ленин, — позвольте вам заявить, глубочайше убежден, что доживу до социалистической революции в России.

Правда, Владимир Ильич вовсе не считал, что этот срок зависит от самих революционеров. «Революция, — говорил он, — не зависит от пропаганды. Если нет условий для революции, никакая пропаганда не сможет ни ускорить, ни задержать ее».