Глава 8
«УДАСТСЯ ЛИ дожить ДО СЛЕДУЮЩЕЙ РЕВОЛЮЦИИ?»

Ленин разработал теорию революции, но сам в ней не участвовал,
так как был серьезно ранен какой-то эсесеркой.

Из школьных сочинении о Ленине

 

«Точно в гроб ложиться сюда приехал».

За границу в 1907 году Ленин возвращался с очень тяжелым чувством. Еще в первую эмиграцию он, перефразируя слова Гоголя о «прекрасном далеке», называл свое изгнание «проклятым женевским далеком», «постылой эмигрантской «заграницей».

Теперь же Владимир Ильич признавался: «Грустно, черт подери, снова вернуться в проклятую Женеву... У меня такое чувство, точно в гроб ложиться сюда приехал». «Эмигрантщина теперь во 100 раз тяжеле, чем было до революции».

Вторая эмиграция Ленина продлилась дольше, чем первая: больше девяти лет. В 1911 году он грустно спрашивал в разговоре с сестрой Анной: «Удастся ли еще дожить до следующей революции?»... Но когда товарищи начинали ему жаловаться, он сам утешал их: «Что вы жалуетесь, разве это эмиграция? Эмиграция была у Плеханова, у Аксельрода, которые в течение 25 лет все глаза проглядели, пока увидели первого рабочего-революционера».

«Дума — для зубров».

Ленин выступал за участие большевиков в выборах в Третью и Четвертую Государственную думу. Многие левые большевики считали это ненужным и вредным занятием, — ведь в обеих Думах господствовали октябристы и черносотенцы. Но Ленин считал иначе. Большевики сумели провести несколько депутатов. В последней, Четвертой Думе они имели шесть мандатов и отдельную фракцию (хотя в 1914 году, после начала мировой войны, фракцию большевиков целиком арестовали и отправили на каторгу).

Бывший думский депутат Алексей Бадаев вспоминал, что Ленин сразу резко заявил ему: «Никаких законов, облегчающих положение рабочих, черносотенная Дума никогда не примет».

Позднее, уже после революции, выступая в бывшем зале заседаний Госдумы, Зиновьев рассказывал: «Тов. Ленин сумел обучить нескольких рабочих депутатов революционному парламентаризму... Простые питерские пролетарии (Бадаев и другие) приезжали к нам за границу и говорили: мы желаем заниматься серьезной законодательной работой; нам надо посоветоваться с вами насчет бюджета, обсудить такой-то законопроект, выработать такие-то подробные поправки к такому-то проекту кадетов и т. п. В ответ на это тов. Ленин искренно хохотал. А когда они, смущенные, спрашивали, в чем дело, т. Ленин отвечал Бадаеву: миляга, зачем тебе «бюджет», поправка, кадетский законопроект? Ты, чай, рабочий, а Дума — для зубров. Ты выйди и скажи навею Россию попросту про рабочую жизнь... Ты внеси им «законопроект» такой, что через три года мы вас, черносотенных помещиков, повесим на фонарях. Вот это будет настоящий «законопроект»... Такие уроки парламентаризма давал депутатам тов. Ленин. Сперва товарищ Бадаев и другие находили их странными. Вся думская обстановка давила на наших товарищей. Здесь, в этом зале Таврического дворца, где мы сейчас заседаем, все были в великолепных сюртуках, кругом сидели министры, а ему вдруг говорят такую вещь. Но потом наши депутаты усвоили уроки».

Рассказывали, что депутаты-большевики даже брали уроки у уличных мальчишек, обучаясь искусству оглушительно свистеть. В сущности, в громком «шиканье и свисте» на всю страну и заключалась их главная роль в Думе.

«Чего ради сытые гонят голодных на бойню?» По воспоминаниям Горького, в 1907 году в Лондоне Ленин говорил ему: «Может быть, мы, большевики, не будем поняты даже и массами, весьма вероятно, что нас передушат в самом начале нашего дела. Но это неважно! Буржуазный мир достиг состояния гнилостного брожения, он грозит отравить все и всех, — вот что важно».

Спустя несколько лет, когда на Балканах уже вспыхнула война, Ленин вспомнил этот разговор: «Видите, — я был прав! Началось разложение. Угроза отравиться трупным ядом теперь должна быть ясна для всех, кто умеет смотреть на события прямыми глазами».

«Характерным жестом он сунул пальцы рук за жилет под мышками и, медленно шагая по тесной своей комнате, продолжал:

— Это —начало катастрофы. Мы еще увидим европейскую войну. Дикая резня будет. Неизбежно.

И, подойдя ко мне, он сказал, как бы с изумлением, с большой силой, но негромко:

— Нет, вы подумайте: чего ради сытые гонят голодных на бойню друг против друга? Можете вы указать преступление менее оправданное, более глупое?»

Впрочем, Ленин и верил, и не верил, что императоры решатся на такую самоубийственную глупость, как европейская война. «Война Австрии с Россией, — замечал он в 1912 году, — была бы очень полезной для революции (по всей восточной Европе) штукой, но мало вероятия, чтобы Франц Иозеф и Николаша доставили нам сие удовольствие». «Наилучшие приветствия в связи с приближающейся революцией в России», — писал он по-английски Инессе Арманд в июле 1914 года.

«Если сравнительно небольшая война с Японией, — рассуждал Ленин, — происходившая на Дальнем Востоке, так всколыхнула массы, то нынешняя война, гораздо более серьезная, к тому же ведущаяся ближе к жизненным центрам России, не может не привести к революции».

Позднее он замечал, что в первой мировой войне старая Европа «загнила и лопнула... как вонючий нарыв». «Величайшей ложью было объявление войны из-за освобождения малых народностей. Оба хищника стоят, все так же кровожадно поглядывая друг на друга, а около немало задавленных малых народностей». «Миллионы людей погибли в этой бойне, миллионы людей остались искалеченными. Война стала всемирной, и все больше и больше стали возникать вопросы: зачем, во имя чего эти ненужные жертвы?» «Во всех странах призываются под ружье самые сильные, самые здоровые люди, губится самый цвет человечества... И за что? Да для того, чтобы один из этих стервятников стал победителем над другим...»

«Пленение мое было совсем короткое».

Лично для Ленина начало мировой войны обернулось арестом, ведь война застигла его на территории враждебного России государства — Австро-Венгрии. И Владимира Ильича, как русского подданного, заподозрили в шпионаже в пользу России...

7 августа 1914 года он говорил товарищу: «Только что у меня был обыск. Производил здешний жандармский вахмистр... Обыск был довольно поверхностный. Дурак всю партийную переписку оставил, а забрал мою рукопись по аграрному вопросу. Статистические таблицы в ней принял за шифр... Да, в хламе нашел какой-то браунинг, — я не знал даже, что имеется...»

На следующий день Ленина взяли под стражу. Впрочем, этот арест продлился недолго — обвинение Владимира Ильича в шпионаже в пользу Николая II выглядело слишком нелепо. Освобождению Ленина помог один из вождей австрийских социал-демократов — Виктор Адлер. Он явился с просьбой об этом к министру внутренних дел, причем министр строго спросил:

— Уверены ли вы, что Ульянов враг царского правительства?

— О да! — отвечал Адлер. — Более заклятый враг, чем ваше превосходительство.

«Пленение мое, — писал позднее Ленин, — было совсем короткое, 12 дней всего... вообще «отсидка» была совсем легонькая, условия и обращение хорошие». Товарищи по заключению приняли Ленина хорошо. «Он сразу стал душой общества в этой тюрьме, — вспоминал Г. Зиновьев. - Там сидело некоторое количество крестьян за недоимки и несколько уголовных... Все они сошлись на том, что сделали тов. Ленина чем-то вроде старосты, и он с величайшей готовностью отправлялся под конвоем начальства покупать махорку для всей этой компании».

«Не беда, что нас единицы...» С началом войны германские социал-демократы поддержали в рейхстаге кайзеровское правительство, проголосовали за войну. Это событие стало огромным, ошеломляющим потрясением для социалистов всего мира.

Г. Зиновьев рассказывал: «В. И. уже задолго до войны не верил в европейскую социал-демократию. Он хорошо знал: что-то гнило в царстве Датском... Когда разразилась война, мы жили в далекой глухой галицийской горной деревушке. Я помню, мы тогда держали пари с тов. Лениным. Я говорил: вы увидите, что господа германские социал-демократы не посмеют голосовать против войны, они воздержатся... А тов. Ленин говорил: нет, они все-таки не такие подлецы. Бороться против войны, конечно, они не будут, но для очистки совести они будут голосовать против... Тов. Ленин в данном случае ошибся, как ошибся и я».

Допустить, что социал-демократы проголосуют за войну—на это не хватало никакого самого разнузданного воображения. Тем не менее случилось именно так...

«Не может быть! — недоверчиво воскликнул Ленин, услышав это известие. — Вы, вероятно, неправильно поняли польский текст телеграммы».

«Когда... появился номер «Vorwarts'a» с отчетом о заседании рейхстага 4 августа, — вспоминал Троцкий, — Ленин твердо решил, что это поддельный номер, выпущенный германским генеральным штабом для обмана и устрашения врагов. Так велика была еще, несмотря на весь критицизм Ленина, вера в немецкую социал-демократию». «Увы, — продолжал Зиновьев, — это оказалось не так... Когда тов. Ленин в этом убедился, первое его слово было: «второй Интернационал погиб».

«Это коней II Интернационала, — сказал Ленин. — С сегодняшнего дня я перестаю быть социал-демократом и становлюсь коммунистом».

Окружающие восприняли это намерение не очень серьезно, как эмоциональный всплеск. «Мы не придали значения этой вырвавшейся у него фразе», — писал С. Багоцкий.

Позднее Владимир Ильич нашел, что происшедшее принесло революционерам «великую пользу». «Война часто тем полезна, — замечал он, — что она вскрывает гниль и отбрасывает условности». Ведь за долгий мир 1871—1914 годов среди социалистов накопились «авгиевы конюшни филистерства». И только с началом войны все увидели, что «назрел какой-то отвратительный гнойный нарыв, и несется откуда-то нестерпимый трупный запах». «Недаром сказала Роза Люксембург 4 августа 1914 года, что немецкая социал-демократия теперь есть смердящий труп». Война очистит ряды революционеров от всего «навоза, накопленного десятилетиями мирной эпохи». «Война убьет и добьет все слабое...»

«Мы против «защиты отечества», — решительно заявлял Ленин. «Представьте себе, что рабовладелец, имеющий 100 рабов, воюет с рабовладельцем, имеющим 200 рабов, за более «справедливый» передел рабов». «По общему правилу, война такого рода с обеих сторон есть грабеж; и отношение демократии (и социализма) к ней подпадает под правило: «2 юра дерутся, пусть оба гибнут»...» Но для этого каждый социалист должен бороться против своего «рабовладельца» — то есть своего правительства. «Нельзя великороссам «защищать отечество» иначе, как желая поражения во всякой войне царизму, как наименьшего зла для 9/10 населения Великороссии». «Для нас, русских... наименьшим злом было бы теперь и тотчас — поражение царизма в данной войне. Ибо царизм во сто раз хуже кайзеризма». К интеллигентам, которые оправдывают подобную войну и мнят себя при этом «мозгом нации», относятся знаменитые слова Ленина: «На деле это не мозг, а говно».

В противовес бушевавшим патриотическим настроениям большевики осудили даже переименование Санкт-Петербурга в Петроград и для себя до 1918 года сохраняли прежнее название: Петербургский комитет РСДРП.

Читая в мае 1917 года лекцию о войне, Ленин говорил: «Известно изречение одного из самых знаменитых писателей по философии войн и по истории войн — Клаузевица, которое гласит: «Война есть продолжение политики иными средствами»... Этот писатель, основные мысли которого сделались в настоящее время безусловным приобретением всякого мыслящего человека, уже около 80 лет назад боролся против обывательского и невежественного предрассудка, будто бы войну можно... рассматривать как простое нападение, нарушающее мир, и затем восстановление этого нарушенного мира. Подрались и помирились!.. Вот — жили народы мирно, а потом подрались! Как будто это правда!.. Повторяю еще раз: это — основной вопрос, который постоянно забывают, из-за непонимания которого 9/10 разговоров о войне превращаются в пустую перебранку и обмен словесностями... И поэтому понятно, что вопрос о том, который из этих двух хищников первый вытащил нож, не имеет никакого для нас значения... Вот почему смешно тут обвинять того или другого коронованного разбойника. Они все одинаковы — эти коронованные разбойники».

Большевики выдвинули лозунг: «Мир хижинам, война дворцам!» «Объявляя войну богачам, — заявлял Ленин, — мы говорим: «мир хижинам». «В один кровавый комок спутано все человечество, и выхода из него поодиночке быть не может». «Тебе дали в руки ружье, — обращался он к солдатам, — и великолепную, по последнему слову машинной техники оборудованную скорострельную пушку, — бери эти орудия смерти и разрушения, не слушай сентиментальных нытиков, боящихся войны; на свете еще слишком много осталось такого, что должно быть уничтожено огнем и железом...» «Войну нельзя кончить втыканием штыков в землю; если есть толстовцы, которые так думают, надо пожалеть о людях свихнувшихся, — что же, с них ничего не возьмешь». Впрочем, в 1917 году Ленин отзывался о толстовцах более благожелательно: «Конечно, они исходят из иной точки зрения, чем мы, они против насилия вообще... Но это ничего. Пускай они делают это свое дело, оно явно полезно... Они расшатывают старые устои, особенно в армии».

Позицию пораженцев разделяла во всем мире всего жалкая горстка людей, а лозунг «Мир хижинам, война дворцам!» — и того меньше. В сентябре 1915 года пораженцы разных стран собрались на конференцию в горной швейцарской деревушке Циммервальд. Россию представляли большевики, левые меньшевики и эсеры. «Делегаты, — писал Троцкий, — плотно уселись на четырех линейках и отправились в горы. Прохожие с любопытством глядели на необычный обоз. Сами делегаты шутили по поводу того, что полвека спустя после основания I Интернационала оказалось возможным всех интернационалистов усадить на четыре повозки».

Но Ленина эта малочисленность нисколько не удручала. Он подбадривал товарищей-пораженцев: «Не беда, что нас единицы, с нами будут миллионы».

За этими единицами, говорил он, «будущее человечества, революция, которая с каждым днем растет и зреет». Ленин считал, что единицы революционеров говорят вслух то, что чувствуют, но боятся додумать и громко высказать большие массы людей. Он приводил в пример слова американского писателя Элтона Синклера: «Тысяча людей, с пылкой верой и решимостью, сильнее, чем миллион, ставший осторожным и почтенным (респектабельным)».

Подписанный в Циммервальде манифест завершался так: «К вам, рабочие и работницы, к вам, матери и отцы, вдовы и сироты, к вам, раненые и искалеченные, к вам всем, жертвам войны, взываем мы: протяните друг другу руку через все пограничные линии, через поля сражений, через руины городов и сел. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

«Письма должны быть слезливыми».

Сохранились письма Ленина, которые в годы мировой войны он направлял товарищам. Он упоминал там и о своем личном безденежье. Тон некоторых посланий прямо-таки отчаянный, кажется, что Владимир Ильич вот-вот лишится крыши над головой. «О себе лично скажу, — писал он в 1916 году, что заработок нужен. Иначе прямо поколевать, ей-ей!! Дороговизна дьявольская, а жить нечем... Если не наладить этого, то я, ей-ей, не продержусь, это вполне серьезно, вполне, вполне».

Крупская как-то объясняла в частном разговоре: «Нужно писать так, чтобы... разжалобить, иначе товарищи из России нам не пришлют денег. Нужно, чтобы они верили, что, если не получим немедленно денег, мы все погибли. Письма должны быть слезливыми».

Конечно, Крупская выражала точку зрения самого Владимира Ильича. Ее собеседницу, Татьяну Алексинскую, эта откровенность немного покоробила.

«Это вас шокирует?» — спросила Крупская, видя ее смущение.

«Посылаю людей на нелегальную работу...» Иногда Ленину приходилось выслушивать от своих противников упреки: почему он остается за границей, в относительной безопасности, в то время как его товарищи на родине каждодневно рискуют жизнью и свободой? Он отвечал: «Я живу сейчас за границей, потому что меня сюда послали русские рабочие. А когда придет время, мы сумеем быть на своих постах...»

Карл Радек описывал такой эпизод из жизни Ленина: «Это было в марте 1916 года. Это было в Берне. В. И. ужасно устал, страдал бессонницей, и Надежда Константиновна попросила затащить его каким-нибудь образом в кабак, чтобы Ильич немного проветрился... Ильич любил пильзенское пиво. В марте месяце немцы, которые изобрели не только марксизм, но и самое лучшее пиво, производят самое чудеснейшее пиво, которое называется «Сальватор». Вот этим «Сальватором» я соблазнил Ильича... Нечего греха таить, мы выпили несколько крупных кувшинов этого пива, и, может быть, благодаря этому Ильич, несмотря на свою глубочайшую сдержанность, на одну минуту потерял ее».

Очевидно, в минуту расслабленности Ленин высказал собеседнику мысль, которая больше всего мучила его в тот момент и заставляла передумывать ее не однажды. Возможно, она и послужила одной из причин его «бессонницы». Что же это была за мысль?

«Это было ночью, — продолжал Радек, — когда я его проводил домой... тогда он сказал несколько слов, которые врезались мне в память на всю жизнь:

— Что же, двадцать лет посылаю людей на нелегальную работу, проваливаются один за другим, сотни людей, но это необходимо...»

В январе 1917 года, выступая с докладом, Ленин бодро заявил: «Нас не должна обманывать теперешняя гробовая тишина в Европе. Европа чревата революцией». Но тут же добавил с ноткой печали: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции».

Самому Владимиру Ильичу в этот момент оставалось жить ровно семь лет, а до революции в России — чуть больше месяца.