# Опыт Октября 1917 года. Как делают революцию

Алексей Викторович Сахнин

Алексей Сахнин – один из лидеров «Левого фронта», получил политическое убежище в Швеции по «Болотному делу». По образованию он историк, кандидат исторических наук.

В своей новой книге А. Сахнин рассказывает о потрясающем успехе большевиков в 1917 году, когда они из малоизвестной и маловлиятельной партии превратились в ведущую революционную силу и одержали победу в Октябре. Он доказывает, что вопреки распространенному сейчас мнению, большевики не были заговорщиками, захватившими власть в результате путча. Материалы, которые приводит А. Сахнин, свидетельствуют, что большевики нашли широкую опору в народе: как это ни покажется кому-то странным, но они были тогда самой демократичной партией. Именно поэтому, пишет автор, «то что на языке той эпохи называлось «революционным творчеством масс» дало невиданную энергию, которая позволила совершить невероятные перемены и изменить течение мировой истории».

Серия «Революция и мы»


© Сахнин А. В., 2016

© ООО «ТД Алгоритм», 2016

* * *

## Предисловие

Русская революция никогда не страдала от недостатка внимания. Ее масштабы и влияние на российскую и мировую историю мало кем подвергались сомнению. Более того, она так потрясла сознание современников и потомков, что все столетие, минувшее с момента ее начала, неизменно оставалась одной из центральных тем в общественной дискуссии – как в области политики, так и в академической историографии, почти одинаково занимая публицистов, художников, писателей, философов, ученых и политиков.

Но если революция 1917 года вообще стала «чувствительной» темой для общественной дискуссии, то ее главные герои – большевики – испытали на себе это пристрастие вдвойне и втройне. Фантастический прорыв леворадикальной партии к власти, беспрецедентный по своей стремительности и по масштабам своих последствий социальный эксперимент большевиков приковывал к себе внимание и заставлял вновь и вновь возвращаться к его авторам. Бесчисленные эпигоны ленинской партии стремились разгадать «секрет» ее успеха, а не менее многочисленные противники искали разгадку «катастрофы» в злом гении партийных лидеров, в специфике оргструктуры и «дискурсивных технологий» РСДРП(б). В итоге большевизм стал рассматриваться не просто как центральный сюжет в истории русской революции, но как само ее существо, как главное содержание охвативших Россию перемен.

Сегодня, наше общество по-прежнему расколото на сторонников и противников социалистических ценностей. А градус идеологической и политической борьбы и общественной дискуссии вновь повышается. Столетний юбилей Октября становится поводом для переосмысления исторического опыта, а подчас и для сознательного искажения исторической истины. Теперь, когда страна вновь стоит на пороге исторической развилки, научный анализ тех реальных механизмов и общественных отношений, институтов и идей, которые определили судьбу страны в том судьбоносном 1917 г. становится не просто актуальным, но – необходимым.

Вероятно, изучение большевизма никогда (в обозримом будущем) нельзя будет полностью вывести за рамки общественно-политической дискуссии в спокойную гавань академизма. Эта тема останется весьма болезненной и актуальной не только для науки, но и для политики. Российская революция и большевизм, как ее часть, надолго останутся одним из краеугольных камней политики, без самоопределения по отношению к ним она еще долго будет попросту невозможна.

Но историческая истина и объективность не должны стать жертвой идеологических спекуляций. Историю нельзя ангажировать. И потому дальнейшие исследования и дискуссии вокруг феномена большевизма могут строиться только на прочном фундаменте скрупулезного внимания к фактам. Общество не может развиваться, не приняв собственное прошлое, не «присвоив» его себе, не превратив его в собственную творческую силу. В этом смысле не только идейно-теоретическое наследие большевиков, но и их институциональный опыт, диалектика субъективных и объективных факторов развития партии являются для нашего обществом предметом «освоения» и анализа. А сделать это в обход строгой науки невозможно. Будем надеяться, что предложенный вниманию читателя текст внесет свой скромный вклад в это большое дело.

## Февральская революция

Правительственные репрессии, вынужденная эмиграция многих видных деятелей большевистской партии и условия работы в подполье привели к тому, что к февралю 1917 г. большевики оказались в весьма тяжелом, с организационной точки зрения, положении. По словам известного немецкого историка Х. Альтрихтера, большевикам в февральские дни «не доставало именно того, что должно было отличать их от других социалистических партий: ясной концепции, сильной организации и единого руководства». Многие партийные организации (включая петроградскую) были разгромлены, ощущался кадровый голод, не было единого руководящего органа. Его роль накануне революции, а также в ходе событий февраля-марта 1917 г., играли три инстанции: Заграничная часть и Русское бюро ЦК партии (в Цюрихе и в Петрограде, соответственно), а также Петроградский комитет.

Заграничная часть ЦК, во главе с Лениным, находившаяся заграницей, испытывала постоянный дефицит сведений из России и была ограничена в возможности влиять на происходящее в стране. Как и в прежние годы, она, главным образом, сосредоточивалась на литературной и теоретической работе, а также прикладывала усилия к переправке в Россию литературы, поддержания контактов с большевистским подпольем посредством переписки и отправки специальных уполномоченных, поиске материальных ресурсов и т. д. Вся эта работа осуществлялась через Комитет заграничной организации РСДРП(б) (КЗО РСДРП(б); в него входили Н. А. Семашко, М. Ф. Владимирский, И. Ф. Арманд и другие), работой которого руководил лично Ленин.

В Русское бюро ЦК (далее – РБЦК) входили накануне революции всего три человека: А. Г. Шляпников (игравший роль неформального лидера), П. А. Залуцкий и В. М. Молотов.

Молотов вспоминал в 1971 г., что он познакомился со Шляпниковым еще в конце 1915 г., характеризовал его как «человека способного, пишущего, … активного». Молотов признавался, что «мы его считали лидером». Так дело и обстояло на самом деле: Шляпников был неформальным, но бесспорным лидером первоначального состава РБ ЦК (кстати говоря, в отличие от своих товарищей, Шляпников был полноправным членом ЦК еще с 1912 г.). Молотова и Залуцкого связывали дружеские отношения, но оба, по всей видимости, находились под политическим влиянием старшего и более опытного Шляпникова. С другой стороны, при всех своих организационных талантах и влиянии на молодых товарищей, Шляпников не совсем подходил на роль политического лидера и публичного политика. Вот, например, как его характеризовал один из самых проницательных летописцев революции Н. Н. Суханов: «опытный конспиратор, отличный техник-организатор и хороший практик профсоюзного движения… совсем не был политик… ни самостоятельной мысли, ни способности, ни желания разобраться в конкретной сущности момента не было у этого ответственного руководителя влиятельнейшей рабочей организации». В целом, можно согласиться с оценкой Суханова: Шляпников гораздо больше подходил на роль организатора подпольной организации, чем на место публичного лидера легальной массовой партии.

Фактически, именно Шляпников, Молотов и Залуцкий отвечали за координацию деятельности всей партии, во всяком случае, той ее части, которая оставалась в России. Через них осуществлялись контакты с зарубежной частью ЦК, они отвечали за организацию партийной печати и за состояние кассы партии. Численность партии на рубеже февраля-марта 1917 г. составляла, по оценкам организаторов партийной переписи 1922 г., около 23 600 человек (из них около 2000 человек в Петрограде). Но только часть этого актива находилась в распоряжении Шляпникова и РБ ЦК. Большинство были либо в заключении, либо не имели связи с руководящими инстанциями партии. Связь с партийными организациями в провинции часто была нерегулярной или даже эпизодической.

Архивные источники позволяют сделать вывод о достаточно сильных трениях между РБ ЦК во главе со Шляпниковым и руководством крупнейшей организации партии – Петроградским комитетом – уже зимой 1916–1917 гг. Не перерастая в открытый конфликт, их отношения все же оставляли желать лучшего, о чем свидетельствует как переписка РБ и заграничной части ЦК, так и внутренние документы РБ. Шляпников считал, что ПК должен подчиняться ЦК, которое представлял в Петрограде он сам и его товарищи по РБ. Руководство ПК, со своей стороны, игнорировало указания Русского бюро и даже жаловалось в заграничный партийный центр на попытки Шляпникова диктовать свою волю петроградскому пролетариату.

* * *

Насколько позволяют судить источники, настроение членов РБ ЦК накануне революции было весьма радикальным даже по большевистским меркам. Это проявлялось, прежде всего, в отношении к либеральной оппозиции и к другим социалистическим партиям. Так, в своем письме в Заграничную часть ЦК от 11 февраля 1917 г. Шляпников характеризует политику думских либералов из «Прогрессивного блока» как «антинародную» и призывает клеймить лидера кадетов П. Н. Милюкова «перед лицом демократии всего мира». Незадолго перед этим, на встрече с А. Ф. Керенским, Шляпников категорически отказался, от имени большевистской партии, от поддержки думской фронды, а также от «заключения формального соглашения», обязывавшего большевистские организации «согласовывать свою волю и действия» с другими социалистическими группами и партиями, поскольку «не имел никого интереса стать игрушкой в буржуазных руках». Таким образом, высший орган большевиков в России занял демонстративно самостоятельную и даже непримиримую позицию по отношению к другим антиправительственным силам страны.

Характеризуя настроения большевистского актива накануне революции, Шляпников, в числе проблем, волновавших активистов, первым упоминает вопрос о вооружении рабочих. Вокруг этой проблемы велась в январе и феврале 1917 г. оживленная дискуссия, в ходе которой оформилось два подхода, тесно связанных с различными аспектами теоретической культуры большевиков вообще. Часть активистов полагала, что необходимо достать оружие любым путем (купить, привезти из-за границы) и создать боевые дружины, которые и должны были стать ударной силой революционного переворота. Шляпников и его товарищи, напротив, доказывали, что «оружие рабочие должны добыть от солдат… Только массовый переход войск на нашу стороны может обеспечить победу». Таким образом, если одни ориентировались на «бланкистскую» модель захвата власти вооруженным крылом революционной партии, то другие (во главе со Шляпниковым) держались мнения, что вне массового движения перемены невозможны. Победа сторонников последней точки зрения привела к тому, что усилия большевистского актива расходовались не на организацию вооруженных отрядов, а на агитацию среди рабочих и солдат.

Второй вопрос, остро дискутировавшийся в социал-демократической среде накануне революции, сводился к тому, «целесообразно ли призывать рабочих к революционным действиям, когда наши организации не смогут овладеть движением? Не обождать ли, не преждевременно ли вызываемое нами революционное движение?». Логика этого спора была аналогична логике дискуссии о вооружении; одни ориентировались на стихийное движение масс, другие на хорошо подготовленное выступление «авангарда». Причем Шляпников специально подчеркивал, что среди «авангардистов» были «отнюдь не пессимисты и не умеренные элементы». Как мы увидим, дело было не в радикализме и умеренности, а в разных теоретических моделях, на которые ориентировались члены партии.

Наконец, третьим вопросом, составлявшим предмет острого обсуждения в большевистских организациях, был вопрос об организации власти после грядущей революции. Именно вокруг этого вопроса будет строиться дискуссия в РСДРП(б) после Февраля, а потому проследить эволюцию различных подходов к его решению особенно важно. Общепризнанным (со времен первой русской революции) был лозунг организации Временного революционного правительства, призванного осуществить требования большевистской программы-минимум и прекратить войну. Это будущее правительство виделось большинству активистов как правительство «революционной демократии», созданное на основе «соглашения между существующими в стране тремя основными революционными и социалистическими партиями» – большевиками, меньшевиками и эсерами. Такое понимание вопроса о революционной власти, разумеется, связано с традиционным для социал-демократии представлением о том, что предстоящая в России революция будет носить сугубо «буржуазно-демократический» характер и не поставит перед собой собственно социалистических задач, почву для которых необходимо еще долго готовить посредством «прогрессивного» курса, который и призвано будет обеспечить Временное революционное правительство.

Вместе с тем, Шляпников и ряд других мемуаристов указывают, что уже накануне революции часть членов партии рассматривали социализм как непосредственную перспективу приближавшейся революции, как вопрос сегодняшней, актуальной повестки дня, а не дальний горизонт прогресса. «Многим товарищам – вспоминал Шляпников – было не по душе ограничение задач нашей революции рамками буржуазного порядка… Часть товарищей рассматривала надвигающуюся революцию, как начало социалистической эпохи». Причем таковые были не только в столице, но и, например, в Харькове и т. д.

Немало было и тех, кто полагал, что основная задача революции – создание буржуазно-демократического режима. Эти разногласия станут в ближайшем будущем теоретико-идеологической основой внутрипартийной борьбы за определение тактики и стратегии РСДРП(б). Очевидно, что радикальные теоретические выводы сторонников первого подхода самым серьезным образом отличались от социал-демократической ортодоксии (и не могли не вступить в конфликт с ней), исходившей из нерушимости универсальной последовательности стадий развития общества, а, следовательно, ориентированной на ограниченную «буржуазно-демократическую» перспективу.

В основных центрах большевистской партии в России (Петроград, Москва, Харьков, Урал, Киев, Закавказье и т. д.) накануне Февраля очень мало обсуждалась проблематика Советов, как особой модели организации революционной власти. Упор традиционно делался на расстановке классовых сил и на взаимоотношениях партий (социалистических и либеральных). Даже в последние дни февраля, когда уже началась революция, а на некоторых заводах уже избирались делегаты Совета, лидеры большевиков (причем как в РБ ЦК, так и в ПК) настаивали, что руководство восстанием должно сосредотачиваться в руках нелегальных партийных центров РСДРП(б). «Мы сознательно не выставляли лозунгов по созданию какого-либо непартийного органа для руководства полустихийным движением – вспоминал Шляпников – выдвигая для этой цели наши испытанные в борьбе, дисциплинированные и централизованные партийные коллективы». И только при успехе восстания руководство ПК и РБ ЦК предполагало созыв Совета.

Состав Петербургского комитета (ПК) и вообще столичной организации партии был сравнительно пестрым. Среди питерских большевиков были сторонники разных взглядов, в том числе и немало тех, кто ориентировался на более тесное взаимодействие с другими левыми партиями и даже с либеральной оппозицией. С образованием Петроградского Совета, преобладающим влиянием в котором будут пользоваться меньшевики и эсеры, напряжение между РБ ЦК и большинством ПК, стремящимся к сближению с представленной в Совете «демократией», увеличится, став основной пружиной внутрипартийной борьбы в РСДРП(б) на первом этапе революции.

25 февраля состоялось заседание РБ ЦК, на котором член Бюро и его представитель в ПК Залуцкий сообщил о работе ПК и райкомов партии. По его словам, ПК по требованию своего актива принял решение закончить всеобщую стачку, которой были охвачены большинство предприятий столицы, лишь после победы над царским правительством. На следующий день намечался пленум ПК, призванный определить тактику дальнейшей борьбы. Однако этому не суждено было произойти.

Всего через несколько часов, в ночь с 25 на 26 февраля, охранка произвела аресты, которые в значительной степени ослабили петроградскую организацию большевиков. Всего было арестовано более 100 человек (причем, больше всего среди арестованных было именно столичных большевиков), в том числе трое руководителей ПК (А. К. Скороходов, А. Н. Винокуров, Э. К. Эйзеншмидт). Несмотря на то, что большинство членов ПК остались на свободе, они вынуждены были скрываться, и работа комитета была дезорганизована.

В этих условиях, автоматически возрастала роль РБ ЦК. В свою очередь, член РБ ЦК Шляпников 26 февраля выступил с инициативой создания нового ПК на основе Выборгского райкома и оставшихся на свободе членов разгромленного охранкой старого ПК. Совещание членов Выборского райкома партии и старого ПК приняло это предложение, а РБ ЦК в тот же день утвердило принятое ими решение.

По всей видимости, в первые дни после своего создания новый ПК РСДРП(б) находился под сильным влиянием РБ ЦК (и, прежде всего, Шляпникова лично) и обращался к нему за инструкциями и указаниями. Этому способствовала традиционная политическая близость между членами Бюро ЦК и Выборгского районного комитета РСДРП(б), которые и составляли основу этого временного состава ПК.

Однако это длилось не долго. Уже 1 марта 1917 г. собрание представителей парторганизаций Выборгского, Нарвского, Василеостровского районов, Латышской и Литовской организаций партии, профсоюза печатников и представителей др. партийных групп, признав себя неправомочным решать вопросы, находящиеся в компетенции ПК, выбрало из своего состава новый Петербургский комитет. Таким образом, монополия Выборгского комитета на представление парторганизации столицы исчезла. С этого момента вновь появилось и даже усилилось определенное напряжение между ПК и РБ ЦК.

Впрочем, и в последние дни февраля (т. е. в момент максимальной политической близости) между двумя этими инстанциями все же существовало одно важное разногласие. Оно касалось вопроса о вооружении рабочих, о котором говорилось выше.

* * *

В ходе революционных событий в столице возник новый орган – Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов (Петросовет), который сыграл важнейшую роль в истории русской революции. Партийная фракция большевиков в Совете стала одной из площадок на которой происходили процессы внутрипартийной борьбы.

Идея организации Совета возникла практически одновременно с началом массовых волнений. Уже 24–26 февраля происходили первые выборы депутатов по заводам. Однако вплоть до 27 февраля эти выборы так и не приняли систематического характера. Участие же большевиков в работе по созданию Петросовета было сравнительно слабым. Этому есть ряд объяснений.

Во-первых, большевики находились накануне революции в подполье, и у них не было легальных организаций, на основе которых можно было бы строить организационную работу, проводить агитацию на предприятиях и т. д. Их соперники из социалистического лагеря – меньшевики и эсеры – также не были в фаворе у властей, но сохраняли некоторые легальные возможности: от представительства в Думе, до активной работы в земствах, кооперативном движении, различных комитетах; это предоставило им в первые недели революции определенные преимущества по сравнению с большевиками. Во-вторых, разгром ПК в ночь с 25 на 26 февраля еще сильнее ослабил партию. Наконец, в-третьих, по словам Шляпникова, большевики «увлеклись» уличной борьбой и «упустили выборы».

Увлеченная попытками организовать и направить уличную активность, партия в значительной степени упустила момент формирования Совета. Стремление контролировать революционную стихию сыграло с РСДРП(б) злую шутку: роль активистов партии в организации митингов, демонстраций и братаний с солдатами была значительно больше ее влияния в собравшемся вечером 27 февраля Совете. «Ожидать большого наплыва наших представителей – жаловался Шляпников – не приходилось – так как большинство товарищей были заняты уличной борьбой». Вместе с тем, связь Совета с широкими массами и его авторитет в их среде не вызывали сомнений.

Тем не менее, уже на первом заседании Петросовета, состоявшемся вечером 27 февраля, большевистская партия не осталась без представительства.

Н. Н. Суханов называет цифру в 250 депутатов, присутствовавших на первом заседании Совета. Но в других источниках указываются более скромные цифры. «Известия» в статье «Как образовался Петроградский Совет» утверждали, что собралось 120–150 человек. Наконец, ряд участников собрания, например, Шляпников и А. В. Пешехонов, определяют численность собравшихся в 40–50 человек. В этом вопросе можно согласиться с выводами советского историка Ю. С. Токарева, который полагал, что «участники заседания делились на три группы – выборные от заводов и фабрик, солдатские представители, деятели партий и организаций» и что «количество выборных от предприятий (которые только и имели право решающего голоса – А. С.) не превышало 40–45 человек». Остальные присутствовали в порядке «самовыдвижения» и с совещательным голосом.

По всей видимости, выборные представители предприятий, в большинстве своем, не были членами партий, соперничество между которыми проявилось лишь при выборах президиума или, как он стал называться впоследствии – Исполнительного комитета. В последний вошло 15 человек. Причем, среди них только двое большевиков – Шляпников и Молотов. Еще два места резервировались специально для представителей ЦК и ПК РСДРП(б). Петербургский комитет, по словам Шляпникова, в тот день не смог воспользоваться зарезервированным для него местом в исполкоме Совета, а еще одно «место у нас оставалось в запасе, за отсутствием подходящего кандидата мы решили использовать его по приезде к нам подкреплений».

Таким образом, организационная слабость и острейший кадровый дефицит самым печальным образом сказывались на представительстве большевиков в Петросовете. РБ ЦК было в эти дни единственным собственно политическим руководящим органом большевиков; Шляпников пользовался почти ничем не ограниченной властью в партии (во всяком случае, пределах столицы). Но отсутствие сколько-нибудь достаточного кадрового резерва и партийного аппарата делали положение «тройки» крайне уязвимым как для политических противников, так и для возможных соперников внутри самой партии.

Утром 27 февраля Шляпников написал листовку, которая призывала к созданию Временного революционного правительства, а 28 февраля РБ ЦК большевистской партии выпустило свой Манифест («Ко всем гражданам России»), в котором излагались программные требования большевиков и обрисовывалось их видение стратегии дальнейшего развития революции. На следующий день документ был опубликован в первом номере «Известий Петроградского Совета рабочих депутатов». Манифест и листовка от 27 февраля, стали первыми официальными документами РБ ЦК, отражавшими его политическую позицию в первые дни революции.

Лейтмотивом обоих документов стал призыв к созданию революционного правительства, которое провозглашалось главной задачей «рабочего класса и революционной армии». Причем, большевистская листовка недвусмысленно призывала сторонников партии: «Приступайте немедленно на заводах к выборам в заводские стачечные комитеты. Их представители составят Совет рабочих депутатов, который возьмет на себя организующую роль в движении, который создаст временное революционное правительство».

Таким образом, уже в последние дни февраля, РБ ЦК однозначно высказалось за Советское правительство. Источники не позволяют окончательно ответить на вопрос о том, как именно Шляпникову и его единомышленникам в конце февраля 1917 года виделся механизм формирования правительства и его связь с Советом. Возможно, имелось ввиду правительство из числа советских деятелей, что, конечно, не идентично более позднему рецепту Ленина, основанному на представлении о Совете, как уже готовой альтернативной системе власти. Вместе с тем, формирование власти Советом означает ее ответственность перед ним, что позволяет считать Шляпникова сторонником именно Советского правительства.

Другие члены РБ ЦК понимали взаимосвязь Временного революционного правительства и Советов значительно хуже. Молотов говорил в 1983 г.: «Но у нас еще не было вывода, как у Ленина – на основе Советов, Советское правительство, Советская власть… Я защищал демократическую революцию, не мечтал о социалистической». Либо Молотов на склоне лет не очень точно описывал свои тогдашние взгляды, либо указание на Советское правительство появилось в Манифесте РБ ЦК с подачи Шляпникова, в то время, как его молодые товарищи действительно не понимали значения этого тезиса. Как бы то ни было, документы РБ ЦК свидетельствуют против воспоминаний Молотова. Начиная с «Манифеста» все документы РБ ЦК, связанные с вопросом о власти основаны на требовании формирования Временного революционного правительства именно на Советской основе (сам термин «Временное революционное правительство» быстро стал использоваться именно в качестве левой советской антитезы думскому Временному правительству).

Такая постановка вопроса, разумеется, означала негативное, даже враждебное отношение к формирующемуся из представителей думского комитета Временному правительству. Именно по этому важнейшему вопросу – о принципах организации власти – руководство большевистской партии разошлось и даже вступило в конфликт как с другими социалистическими партиями, так и с частью большевистского актива, ориентирующегося на более тесный контакт с партиями Советского большинства.

Впрочем, на рубеже февраля-марта о конфликте в партии по вопросу о характере правительства речи еще не шло.

Так, Выборгский райком РСДРП(б), выполнявший в этот момент функции ПК, принял на общем собрании 1 марта резолюцию о необходимости образования Временного революционного правительства. Причем в третьем пункте этого документа прямо говорилось, что «Возникший Совет рабочих и солдатских депутатов, непрерывно вовлекая новые революционные кадры восстающих народа и армии, должен объявить себя Временным революционным правительством и неотложно провести следующие мероприятия: поставить Временный комитет, составившийся из 12 членов Государственной думы, в непосредственное подчинение Временному революционному правительству». Как правильно заметила Т. А. Абросимова, «по сути это было требование передачи власти Петроградскому Совету». Интересно, что К. И. Шутко, выступивший докладчиком на этом собрании и предложивший процитированную выше резолюцию, а также его товарищи из Выборгского райкома рассматривали Петросовет не просто как источник власти, но как уже готовое правительство (т. е. вполне в соответствии с теми тезисами, которые месяц спустя опубликует Ленин).

Вечером 1 марта на учредительном собрании нового Петербургского комитета РСДРП(б) выступавший с докладом о текущих событиях и задачах партии Шляпников встретил полную поддержку своих однопартийцев. Между тем, он вполне четко сформулировал все противоречия сложившейся ситуации. «И если мы хотим иметь Временное Революционное Правительство, – говорил Шляпников – оно должно быть составлено из с.-д. меньшевиков и социалистов-революционеров. Отказываться от него, несмотря на это, мы не должны. Такое правительство революционной демократии мы должны будем, в известных пределах, поддержать. Правительству же, выдвигаемое Комитетом Государственной Думы, зная хорошо его социальную основу, мы доверять не можем, и должны будем повести против него массовую кампанию. Самой желанной системой правления был бы Совет, как полномочный революционный орган, выделяющий из себя Временное Революционное Правительство, опирающееся на всю организованную демократию». Таким образом, Шляпников рассматривал три возможных коллизии при формировании новой власти. Правительство, формируемое думскими деятелями, которое он считал неприемлемым; Временное революционное правительство из представителей умеренных социалистов могло, по мнению Шляпникова рассчитывать на поддержку РСДРП(б) «в известных пределах»; но оптимальным путем он назвал организацию правительства на советской основе.

Доклад вызвал бурные прения. «Обмен мнениями длился несколько часов и, благодаря малой твердости председателя, угрожал расплыться и затянуться до бесконечного и пустого говорения». Однако, по словам Шляпникова, «никто из выступавших не оспаривал моих положений, как по вопросу о власти, так и по предложениям организационного характера». Изложенные им идеи и приоритеты казались вечером 1 марта убедительными большинству петербургских активистов.

В глазах большевиков (и не только их) Совет становился главным организационным итогом революции, а потому внушал огромное уважение и авторитет. Доверие массам, которое было одной из основных черт той политической культуры, которую отстаивало руководство РБ ЦК (против некоего «бланкизма» или «авангардизма» части работников ПК), обязывало доверять Совету, представляющему массу.

По всей видимости, именно так выглядел механизм, который определил изменение подхода многих большевиков к вопросу о формировании власти. Если раньше господствовало представление о том, что Временное революционное правительство должно быть сформировано на основе договоренностей между тремя социалистическими партиями, как наиболее представительными организациями трудящихся, то постепенно в качестве наиболее адекватного представительского органа стал рассматривался Совет. Именно на этой логике был основан тезис о желательности формирования правительства на советской основе, тезис, ставший одним из краеугольных углов политической культуры большевизма периода революции.

Утром 2 марта РБ ЦК РСДРП(б) устроило совещание, на котором еще раз была согласована политическая позиция большевистского руководства. Все члены РБ ЦК оказались единомышленниками, что и обусловило их согласованное выступление на пленуме Совета, состоявшемся через несколько часов после этого. С позицией Шляпникова, Залуцкого и Молотова солидаризировались также члены выборгского районного комитета РСДРП(б).

Лидеры умеренных советских партий уже 28 февраля начали, в частном порядке, переговоры с представителями думского комитета о создании на основе думской либеральной оппозиции Временного Правительства. К вечеру 1 марта выяснилось две позиции, пользовавшиеся поддержкой среди членов Исполкома Совета: часть правых народников (трудовиков и эсеров), а также бундовцы предлагали создать коалиционное правительство с участием представителей советских партий; но большинство эсеров и меньшевиков настояли (решение было принято большинством голосов 13 против 7) на другом сценарии, при котором Петросовет признавал правительство, сформированное на основе думского комитета, но не посылал своих представителей в него; точка зрения РБ ЦК о необходимости формирования советского правительства в ходе обсуждения в Исполкоме не прозвучала.

В ночь на 2 марта прошли переговоры представителей Исполкома Петросовета и думцев, которые завершились соглашением, в соответствии с которым, советские лидеры признавали полномочия Временного правительства на условиях, которые Суханов назвал «социалистической программой минимум» (амнистия по политическим делам, немедленное введение всех гражданских и политических свобод, демократизация армии и предоставление солдатам всех гражданских прав, созыв Учредительного собрания и т. д.).

Около полудня 2 марта открылось пленарное заседание Петросовета, посвященное вопросу о формировании правительства. О результатах переговоров с Временным Комитетом Государственной Думы доложил участник этих переговоров Ю. М. Стеклов, призвавший делегатов Совета одобрить заключение соглашения с либералами. Большевики – П. А. Залуцкий, В. М. Молотов, К. И. Шутко, А. Г. Шляпников и И. И. Жуков выступили с резкой критикой соглашения. Они предложили сформировать правительство на базе самого Совета, однако это предложение собрало голоса только 19 депутатов из примерно 400. В итоге, соглашение было одобрено абсолютным большинством собравшихся. Верховная власть оказалась в руках думских либералов, представлявших, как тогда говорили, «цензовую буржуазию».

Теперь, после поражения большевиков в ходе пленарного заседания Петросовета, на котором было одобрено формирование Временного правительства, вопрос о власти вновь встал перед большевистской партией. Ведь после этого соглашения у сторонников советского принципа формирования правительства пропала точка опоры. С одной стороны, Совет оставался единственным собственно революционным органом, сформированным на классовой основе (т. е. из представителей рабочих и солдат – «крестьян в серых шинелях»). С другой стороны, он добровольно отказался от претензий на власть, поддержав «буржуазное» Временное правительство.

Необходимо было заново определиться с отношением партии и к правительству, и к Совету, который это правительство поддержал, и к социалистическим партиям, доминирующим в Петросовете. Обсуждению этих проблем было посвящено совещание Русского Бюро ЦК и «некоторых членов Петербургского Комитета», состоявшееся сразу после заседания Совета. Всего участвовало в совещании семь человек; кроме троицы руководителей РБ присутствовали К. И. Шутко, В. В. Шмидт, В. Н. Залежский и К. Н. Лебедев.

Именно на этом совещании обозначилась разница в подходах к вопросу о власти среди большевиков Петрограда. Шляпникову и его сторонникам удалось убедить товарищей, что линия РБ ЦК должна «оставаться прежней: вести агитацию за создание революционного правительства…». Причем, в наиболее радикальном ключе эту позицию отстаивал представитель Выборгского райкома Шутко, который заявил о «необходимости немедленной агитации за вооруженное выступление против Временного правительства. Но он тогда оказался одиноким». С другой стороны, Залежский и Шмидт высказали и прямо противоположенные предложения: «появились и другие взгляды, примирявшиеся с решением Совета, предостерегавшие от опасности слишком уйти от Совета». С одной стороны, авантюристическая тактика «немедленного восстания» отражавшая «бланкистский» аспект большевистской теоретической культуры, а с другой стороны склонность к умеренной политике направленной на (неравноправное) сотрудничество с либеральной буржуазией (условно это направление можно назвать «меньшевистским уклоном»), противостояли той независимой стратегии, которую отстаивал Шляпников.

В любом случае, Шляпников и его товарищи по РБ ЦК перестали быть единственным субъектом, формулирующим позицию и политику партии.

* * *

Разногласия по такому важному вопросу, как вопрос о власти, требовали немедленного обсуждения. Тем временем, как уже говорилось выше, учредительное собрание представителей большевистских организаций столицы по созданию нового ПК, состоявшееся по предложению РБ ЦК вечером 1 марта, избрало этот орган в составе 11 человек, двенадцатым членом с решающим голосом стал Шляпников. Именно первый легальный ПК стал площадкой развертывавшейся внутри большевистской партии борьбы по вопросу об организации власти.

На вечер 3 марта было назначено ключевое заседание вновь созданного ПК, на котором предполагалось обсудить решение пленума Петросовета, а также политическую линию большевиков по отношению к Временному правительству, с одной стороны, и к партиям советского большинства, с другой.

Готовясь к заседанию ПК, члены РБ ЦК на собственном заседании утром 3 марта приняли проект резолюции об отношении Совета к Временному правительству, защищать которую перед петроградскими товарищами поручили Молотову. Эта резолюция гласила:

«Находя, что Временное правительство является классовым представительством крупной буржуазии и крупного землевладения и стремится свести настоящую демократическую революцию к замене одной правящей клики другой кликой, а потому не способно осуществить основные революционные требования народа, Совет Рабочих и Солдатских Депутатов признает, что

1) Главнейшей задачей является борьба за создание Временного революционного правительства, которое только и сможет осуществить эти требования.

2) Совету Рабочих и Солдатских Депутатов необходимо оставить за собой полную свободу в выборе средств осуществления основных требований революционного народа и, в частности, в выборе способов воздействия на Временное правительство.

3) Установление же контроля над Временным правительством в виде особой Контрольной Комиссии от Совета Рабочих и Солдатских Депутатов является паллиативной мерой и не достигает поставленной цели контроля над осуществлением основных требований революционной демократии».

Таким образом, Русское Бюро ЦК выбирало достаточно конфликтную линию поведения по отношению к Временному правительству, фактически осуждало принятую пленумом Петросовета формулу власти и настаивало на реорганизации власти (т. е. выбора «средств осуществления основных требований») на основе самого Совета. Слова о «способах воздействия на Временное правительство», свободу выбора которых предлагалось оставить за Советом, свидетельствуют о готовности Шляпникова и его товарищей признать существование этого правительства свершившимся фактом, однако среди «способов воздействия» могли оказаться и самые решительные; таким образом, РБ ЦК оставляло пространство для маневра в области гипотетических «способов воздействия». Именно этими принципами предлагалось вооружиться товарищам по партии (прежде всего руководителям ПК), а вслед за ними и депутатам Совета.

Вместе с тем, авторы проекта резолюции пока считали революцию только «демократической». Однако и в пределах «демократической революции» речь шла о двух возможных стратегиях. Первая подразумевала признание права буржуазии на гегемонию в революции (этой логикой руководствовалось большинство Совета и часть деятелей ПК большевиков). Вторая была связана с установкой на более радикальный сценарий развития революции, при котором революционное правительство должны были возглавить социалисты. Последнюю позицию отстаивали Шляпников и его товарищи. Новым по сравнению с традиционными большевистскими представлениями в их проекте резолюции было стремление рассматривать в качестве источника власти именно Совет, а не партии. «Бюро Центрального Комитета полагало, – вспоминал Шляпников, – что мы не должны отказываться от выдвинутых лозунгов Временного революционного правительства и путей его осуществления – через Совет Рабочих и Солдатских Депутатов, несмотря на то, что Совет данного состава и был против наших предложений».

Проблема заключалась в том, что РБ ЦК, хотя и было, с формальной точки зрения, высшим руководящим органом РСДРП(б) в России, но в действительности положиться оно могло лишь на столичный актив партии, который теперь находился под контролем и в постоянном контакте с Петербургским комитетом РСДРП(б). Поэтому влияние на столичный партийный комитет становилось для Шляпникова и его товарищей центральной проблемой, без решения которой они превращались лишь в виртуальных руководителей, оторванных от массы членов и сторонников партии.

Заседание ПК 3 марта проходило в бурной дискуссии, мнения собравшихся значительно отличались. К сожалению, сохранившийся протокол этого заседания либо незавершен, либо часть его до нас не дошла; в нем отсутствует как ход прений, так и принятая в итоге резолюция. Поэтому восстановить события того дня можно лишь по воспоминаниями участников – Молотова, Шутко и Залежского, а также по сообщению самого Шляпникова, который сам в заседании не участвовал.

В пользу позиции РБ ЦК, которую изложил Молотов, высказались представители Выборгской организации партии (К. И. Шутко, М. И. Калинин, Н. Г. Толмачев). Однако большинство собравшихся находились под впечатлением прошедшего накануне заседания Петросовета, на котором было одобрено соглашение с буржуазией и думскими либералами. Страх оказаться в оппозиции Совету и быть изолированными от других левых течений, заставил большинство членов ПК проголосовать за резолюцию, альтернативную предложенной Молотовым и гораздо более лояльную по отношению к политике Петросовета и к Временному правительству (кто выступил автором этой резолюции неизвестно): «Петербургский Комитет Российской Социал-Демократической Рабочей Партии, считаясь с резолюцией о Временном правительстве, принятой Советом рабочих и солдатских Депутатов, заявляет, что не противодействует власти Временного правительства постольку, поскольку его действия соответствуют интересам пролетариата и широких демократических масс народа…».

Итак, после того, как большинство членов ПК фактически солидаризировалось с меньшевистско-эсеровским большинством Петросовета, приняв формулировку признания Временного правительства «постольку поскольку», РБ ЦК во главе со Шляпниковым «повисло в воздухе». Оно больше не могло выступать по вопросу о власти от имени всей партии ни перед Советом, ни перед массами. В. Залежский, бывший в марте 1917 г. представителем большинства ПК (т. е. выступавший против линии Шляпникова и РБ ЦК), вспоминал: «На первых порах взаимоотношения между ПК и Русским бюро ЦК были натянутыми. Ряд вопросов общеполитического значения ПК обсуждал и разрешал без согласования с Русским бюро ЦК и даже без уведомления последнего… Это привело к тому, что ПК и Русское бюро ЦК разошлись между собой по основному политическому вопросу, как отнестись к Временному правительству». Добавим, что вопрос о власти и был основной проблемой в отношениях этих двух партийных инстанций, именно вокруг него развивалась драматическая внутрипартийная борьба.

Именно вечером третьего марта началось открытое противостояние двух важнейших инстанций партии. Этот аспект внутрипартийной динамики не сводим к борьбе разных идейных тенденций и стратегических установок в партии. Его нельзя изобразить как противостояние умеренного и радикального крыла, ведь как покажет история следующих недель, ПК и РБ ЦК могут меняться местами относительно политического радикализма, не теряя при этом остроты взаимного противостояния. Можно согласиться с выводом А. Рабиновича (сделанном на материале лета и осени 1917 г.) о том, что эти две партийные инстанции во многом конкурировали между собой за полномочия, что накладывало свой отпечаток на ход всей внутрипартийной дискуссии.

Первый серьезный конфликт в большевистских рядах парализовал попытку Шляпникова выступить (от имени всей партии) в качестве самостоятельного политического субъекта. ПК, самая важная, столичная организация РСДРП(б) встала в оппозицию формальному руководству партии – РБ ЦК, обрекая его, тем самым, на полную изоляцию. Шляпников и его единомышленники проиграли первый серьезный бой – за контроль над собственной партией.

Однако нельзя сказать, что деятели РБ ЦК сразу капитулировали. Они предприняли повторную попытку превратить РСДРП(б) в оплот борьбы с Временным правительством, а также в системную оппозицию действующему составу Петроградского Совета.

На следующий день после заседания ПК, 4 марта РБ ЦК приняло на очередном своем совещании резолюцию о тактических задачах партии. В этой резолюции провозглашалось, что «Временное правительство по существу контрреволюционно… а потому – продолжали авторы резолюции – с ним не может быть никаких соглашений». Главной задачей «революционной демократии» объявлялось создание «временного революционного правительства демократического характера», осуществляющего диктатуру пролетариата и крестьянства (учитывая, что единственным органом, представлявшим организованную «демократию» был Петросовет, можно смело утверждать, что речь по-прежнему шла о формировании именно правительства на советской основе). Иными словами, Шляпников, Молотов, Залуцкий и их сторонники не пошли на поводу у ПК, а решили отстаивать свою политическую линию.

На 5 марта было запланировано очередное заседание ПК. Специально для него на основе принятого РБ ЦК документа был составлен проект резолюции, в котором вслед за констатацией контрреволюционного характера действующего правительства, говорилось: «ПК не может поддерживать это правительство, и ставит задачей борьбу за создание Временного революционного правительства». Однако и эта новая попытка убедить ПК в необходимости более радикальной политической линии провалилась.

После острых дискуссий, ПК отклонил резолюцию РБ ЦК и еще одну резолюцию, внесенную О. Г. Лифшицом и поддержанной представителем выборгской организации партии Шутко (компромиссную по содержанию). По воспоминаниям Молотова, вновь защищавшего позиции Бюро ЦК, в его поддержку выступили Калинин, Шутко и «еще кое-кто» (Шляпников называет еще Толмачева, также анонимного представителя Выборгского района). В числе противников линии Бюро ЦК были Н. И. Подвойский, Г. Ф. Федоров, Шмидт и др. «ПК продолжал держать курс на самостоятельность, что было, конечно, политически вредно», – признавался один из лидеров и идеологов этого курса Залежский.

Представляется, что на оселок внутрипартийного двоевластия (РБЦК – ПК) накручивалась определенная логика развития взглядов противостоящих друг другу сторон. Если Шляпников, Молотов и Залуцкий, профессиональные революционеры, относившиеся к радикально-левому крылу партии, отстаивали «старобольшевистскую» стратегию революции, хотя и делая очень значительные поправки на «стихийное творчество масс» (Совет как источник полномочий правительства вместо компромисса трех социалистических партий), то их оппоненты из ПК испытывали сильное влияние собственного актива, охваченного эйфорией революционного единства и доверием к только что избранному на предприятиях и в казармах Совету. Для петроградских большевиков настроение улицы оказывалось сильнее инерции теоретических построений. А 3–5 марта настроение улицы вполне отвечало тому «меньшевистскому уклону» ПК, с которым боролся Шляпников.

После этого повторного поражения, РБ ЦК на несколько дней, оставило попытки утвердить свою линию в рядах Петербургской организации большевиков. Вместо этого, оно приступило к организации партийной печати. Было решено возобновить ежедневную партийную газету «Правда». Это, безусловно, важное дело также имело отношение к развернувшейся внутрипартийной борьбе. Необходимо было обеспечить идеологический контроль над основным рупором партии. И уже затем, используя этот рупор, попытаться вновь овладеть инициативой в деле определения политической стратегии партии. Шляпников и его сторонники сделали попытку решить стоящую перед ними задачу именно в этом ключе, рекрутируя в редакцию «Правды» своих единомышленников. «Первая редакция центрального органа партии была утверждена нами в составе: В. Молотов, М. С. Ольминский, К. С. Еремеев, М. Калинин. Последний входил в редакцию как представитель Петербургского комитета».

Иными словами, редакция «Правды» состояла, преимущественно, из сторонников линии РБ ЦК и призвана была стать проводником их взглядов. Показательно, что представителем от ПК, большинство которого выступило против предложенной Бюро ЦК политической линии, стал Калинин, один из тех, кто голосовал за резолюции «тройки». Принимая решение о возобновлении «Правды», Бюро ЦК постановило, что «все три редактора (Ольминский, как представитель Москвы, был введен позже остальных трех редакторов – А. С.) одинаково ответственны, а вопросы решаются ими единогласно, а в случае разногласия относительно какой-либо статьи, она откладывается и обсуждение ее переносится в Бюро ЦК». Таким образом, члены РБ ЦК стремились оставить за собой контроль над идеологической линией Центрального Органа партии. Однако представитель московской организации большевиков Ольминский в первые дни марта занял позицию, отличную от той, на которой стоял Шляпников и его сторонники, и это немедленно отразится на страницах «Правды».

Вообще, позиция московских большевиков заслуживает отдельного рассмотрения. В первые дни революции они полностью обходили стороной вопрос об организации центральной власти в стране, занимаясь только проблемами Москвы, и лишь 1 марта Московский Комитет (МК) РСДРП(б) составил проект наказа депутатам Моссовета, в котором прояснил свою позицию по вопросу о власти. «Народ проливал свою кровь в революционной борьбе, – писали авторы наказа, – не для того, чтобы заменить правительство Протопопова правительством Милюкова – Родзянко… Московский Совет рабочих депутатов в союзе с революционными организациями других мест должен возможно быстрее создать Временное революционное правительство». Т. е. МК прямо высказывался за Советское (во всяком случае, по происхождению) правительство, возлагая ответственность за его формирование на Моссовет и «революционные организации других мест». Под последними понимались, по-видимому, учреждения советского типа в провинции.

Важно, однако, отметить, что проект наказа был составлен 1 марта, т. е. еще до заседания Петросовета, на котором была принята формула поддержки Временного правительства «постольку поскольку». А значит, соображения, которыми руководствовалось большинство ПК 3 марта, отклоняя резолюцию Молотова, – опасения слишком дистанцироваться от Петросовета, противопоставить себя ему, – еще не могли приниматься во внимание. Оснований для принципиальных разногласий в большевистских рядах, во всяком случае, по вопросу о власти, еще не было.

Однако этот документ наверняка послужил для руководителей РБ ЦК сигналом, свидетельствующим об общности их политической линии с позицией московских товарищей. Тем болезненнее оказалось для них возникшее вскоре расхождение с москвичами.

В первом же номере «Правды» был опубликован Манифест РСДРП, составленный РБ ЦК еще 27 февраля и содержавший призыв к созданию Временного революционного правительства, а также уже цитировавшийся выше наказ МК РСДРП(б) к депутатам Моссовета, в котором также выдвигался лозунг создания Временного революционного правительства на советской основе. Получалось, что несмотря на решения ПК и принятые им резолюции, политическая линия РБ сохраняется в качестве официальной политики партии. В том же номере была опубликована редакционная статья «Старый порядок пал», в которой основной задачей провозглашалось создание Временного революционного правительства, что и было основным лозунгом Шляпникова и его сторонников.

В следующем номере «Правды» от 7 марта была помещена статья Ольминского «Настороже», в которой автор характеризовал Временное правительство как «правительство помещиков и капиталистов», выступающее «не за революцию, а против революции». Это были характеристики из арсенала сторонников конфрантационного курса. Но, с другой стороны, Ольминский, рассуждая о политике в отношении Временного правительства, выдвинул формулу «Врозь идти, вместе бить», которая сводилась к ограниченной и условной поддержке правительства «постольку поскольку» оно борется со старым режимом. «Желая получить все, можно и потерять все», – предостерегал Ольминский, намекая на опасность, исходящую от чрезмерно радикального курса. «Идти во всем вместе и заодно с Временным правительством народ не может. Но заодно с ним бить, бить сторонников Николая Романова, он должен» – продолжал он. По существу, Ольминскаий занял в своей статье позицию, аналогичную той, на которой стояло большинство ПК.

В том же номере «Правды» от 7 марта было опубликовано приветствие, адресованное московскими большевиками Московскому Совету рабочих депутатов, в котором последний признавался «единственной властью, вышедшей из недр революционного народа». Одновременно Московское областное бюро (далее Мособлбюро, или МОБ) и МК РСДРП(б), направившие это приветствие, выражали уверенность в том, что «Совет стоит на страже завоеванных революцией побед и будет оказывать давление на правительство в духе идеалов демократии». Таким образом, московские большевики встали на позиции «непротиводействия» и «давления» на Временное правительство, т. е., фактически, солидаризировались с позицией своих коллег из ПК. Итак, московские большевики определились со своим отношением к вопросу о власти, а их представитель в редакции «Правды» сумел раскрыть это отношение на страницах главной большевистской газеты.

Наряду с этим 7 марта в «Правде» был опубликован и протокол заседания ПК, а также принятая на нем резолюция от 5 марта (т. е. та резолюция, в которой ПК провозглашал программу «непротиводействия» Временному правительству «постольку поскольку»).

В целом, в следующие дни на страницах «Правды» продолжалась внутрипартийная борьба, центральной осью которой в этот момент был вопрос о власти. Несмотря на усилия РБ ЦК «Правда» не стала цитаделью Шляпникова и его сторонников, а превратилась в площадку идеологических боев, отражавших напряжение между сторонниками двух различных политических стратегий. Если Ольминский, ставший центральной фигурой в редакции и самым публикуем автором газеты склонялся к умеренному курсу, то Молотов, Калинин и другие авторы «Правды» защищали более радикальные взгляды. Можно согласиться с выводом советского историка В. Е. Евграфова о двойственном характере политической линии «Правды» в первой половине марта 1917: «“Правда” отстаивала политическую позицию РБ ЦК, направленную против советского контроля и какой бы то ни было поддержки Временного правительства, пока само Бюро проводило эту линию. Но уже в то время, публикуя резолюции ряда митингов, на которых рабочие и солдаты высказывались за условную поддержку Временного правительства, требовали от Совета рабочих и солдатских депутатов оказывать давление на Временное правительство, «Правда» не подвергала товарищеской критике эти резолюции, не исправляла их ошибки».

## Возвращение Ленина

3 апреля утром руководство большевиков получило телеграмму от Ленина, из которой становилось ясно, что уже к вечеру вождь прибудет в революционную столицу. По словам Шляпникова, радость по этому поводу «была огромна». Во всех районных комитетах РСДРП(б) Петрограда началась бурная деятельность: большевики обклеивали заводские районы листовками, выступали на митингах и приглашали своих сторонников и «попутчиков» принять участие в торжественной встрече своего лидера. РБ ЦК сформировало делегацию, которая должна была встретить Ленина на российско-финляндской границе, на станции Белоостров.

Шляпников явился в Исполком Петросовета и сообщил там о приезде большевистского вождя. Особой радости у большинства собравшихся эта новость не вызвала: эсеро-меньшевистское большинство справедливо опасалось ленинского радикализма. Информация же о том, что Ленин проехал через территорию Германии, «их буквально покоробила». Однако, скрепя сердце, вожди Совета решили принять участие в официальной встрече знаменитого политического эмигранта. Для приветствия от имени Исполкома Совета делегировались М. И. Скобелев и Н. С. Чхеидзе. Организационной стороной встречи от имени Совета должен был заняться все тот же Шляпников. Последний воспользовался этим поручением и мобилизовал всех, кого мог: солдат гарнизона, рабочих и т. д. В итоге встречать Ленина вышла огромная многотысячная толпа с красными флагами и транспарантами. Выглядело это так, будто в столицу приехал не вождь радикальной оппозиции, а признанный национальный лидер.

В 9 часов вечера 3 апреля поезд, на котором ехал Ленин пересек административную границу Финляндии и прибыл на станцию Белоостров. На перроне его встречали сотни рабочих Сестрорецкого завода, а также группа видных большевиков во главе с Каменевым, Шляпниковым, Коллонтай и др. Судя по всему, среди встречающих не было Сталина, во всяком случае, его имя не упоминается никем из свидетелей той встречи. Однако гипотеза ряда зарубежных историков о том, что Сталин уклонился от участия во встрече, опасаясь гнева вождя за «неправильную» политическую позицию, не выдерживает критики. Отношения внутри партии в начале 1917 г. были таковы, что расхождение во взглядах не считалось преступлением. Кроме того, рано или поздно Сталину все равно пришлось встречаться с Лениным, вряд ли он был так напуган, чтобы отказаться от участия в торжествах только из-за короткой отсрочки.

Ближе к истине, как представляется, версии Троцкого и американского историка Слассера. Троцкий видел в этом факте подтверждение того, что «между ним (т. е. Сталиным – А. С.) и Лениным не было ничего, похожего на личную близость». Слассер, соглашаясь с этим мнением, добавляет, что именно третьего апреля Сталин участвовал в работе подготовительного совещания, которое должно было рассматривать вопрос объединения большевиков и левых меньшевиков (т. е. того информационного совещания, решение о проведении которого было принято на большевистском совещании двумя днями ранее).

Как бы то ни было, встреча товарищей по партии со своим вождем состоялась. Если верить свидетелю этого события, Ф. Ф. Раскольникову, кронштадсткому большевику, бывшему членом встречающей делегации РБ ЦК и ПК РСДРП(б), Ленин был в прекрасном расположении духа, впрочем, равно как и все остальные: «Он был как-то безоблачно весел, и улыбка ни на одну минуту не сходила с его лица». То же самое Раскольников писал и о настроении Каменева и Зиновьева, вернувшегося из эмиграции вместе с Лениным: «взволнованный радостью свидания Каменев быстро вошел в залу, ведя за руку не менее взволнованного тов. Зиновьева». Действительно, для старых товарищей, которые не виделись несколько лет и теперь, наконец, после ссылок и эмигрантской безысходности встретились в дни подъема революции, которую они ждали и готовили десятилетиями, радоваться было более чем естественно.

Однако как только Ленин в сопровождении Каменева и других встречающих вошел в свой вагон, радостная эйфория уступила место жесткой критике. Ленин уже видел последние номера «Правды» и усвоил основные приоритеты политики партийного руководства. Нюансов внутрипартийной борьбы он, конечно, знать пока не мог. «Едва войдя в купе и усевшись на диван, – описывает произошедшее Раскольников – Владимир Ильич тотчас накидывается на т. Каменева:

– Что у вас пишется в «Правде»? Мы видели несколько номеров и здорово вас ругали…».

Попав «с корабля на бал», Ленин сразу же ввязывается во внутрипартийную борьбу, критикуя Каменева. То, насколько его интересовали вопросы, связанные с расстановкой сил в партии, показывают воспоминания другого участника встречи, Шляпникова, представлявшего противоположенное Каменеву крыло партии. Вообще то, что Ленин уделил много внимания Шляпникову не случайно, он быстро понял, что ему следует искать опору и поддержку среди левых большевиков, отодвинутых Каменевым на периферию партийной жизни: «Во время пути В. И. Ленин буквально осаждал меня вопросами о положении дел в партии. Из краткого обмена мыслями можно было понять, что Владимир Ильич понимал в основном создавшееся у нас в стране положение. Первыми его вопросами были вопросы о положении в партии, о причинах переворота к оборончеству «Правды», о позиции отдельных товарищей».

О своей позиции Ленин заявил сразу же по прибытии в Петроград, на митинге, устроенном в честь его приезда. На вокзале от имени «революционной демократии» его приветствовал Чхеидзе, который призвал Ленина идти вместе с большинством Совета «сомкнутыми рядами» в деле обороны революционной России. Другой выступавший, некто Максимов, флотский офицер, и вовсе выразил надежду увидеть Ленина членом Временного правительства. Ответ Ильича на эти приветствия был столь же неожиданным для большинства слушателей, сколь знаменитым он стал впоследствии. Сцена произнесения вождем знаменитой речи с броневика будет увековечена в десятках произведений искусства всех жанров – от кинематографа до скульптуры и от литературы до живописи. Содержание этой речи резюмировалось в лозунге, которым она и заканчивалась: да здравствует всемирная социалистическая революция!

Даже такие левые деятели как Суханов были неприятно поражены ленинским радикализмом. Возвращаясь с Финляндского вокзала вместе с Раскольниковым в трамвае, будущий историк революции «кисло брюзжал по поводу ленинских речей». Каково было первое впечатление умеренных большевиков, победивших в борьбе за организацию внутрипартийного режима, сказать сложно. Но левые, оттесненные Каменевым, Сталиным и Мурановым с партийного Олимпа, явно торжествовали. «Что, Николай Николаевич, батько приехал! А?», – потирая руки и улыбаясь говорил Суханову Залуцкий. Даже в написанных спустя несколько лет страницах «Записок о революции» отражается триумф левой «фракции» большевиков. Ленин для них не просто лидер, он их единомышленник, «батько».

Суханов оставил описание выступления Ленина перед двумя сотнями большевиков, участников Всероссийского совещания Советов, значение которого трудно переоценить. «Мне не забыть этой громоподобной речи, потрясшей и изумившей не одного меня, случайно забредшего еретика, но и всех правоверных», – писал он. Ленин пошел дальше даже самых крайних радикалов из числа большевиков: «Не надо нам парламентарной республики, не надо нам буржуазной демократии, не надо нам никакого правительства, кроме Советов рабочих, солдатских и батрацких депутатов!..». «Не парламентарная республика, – говорил Ленин – возвращение к ней от СРД было бы шагом назад, а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху». Более того, Советы – уже есть «настоящее правительство. Думать иначе – значит впадать в анархизм». Однако, «Ленин определенно отгораживался от Совета и решительно отбрасывал его целиком во враждебный лагерь», ведь «Революционно-оборонческий Совет, руководимый оппортунистами, социал-патриотами, русскими шейдемановцами, может быть только оружием буржуазии. Чтобы он служил орудием всемирной социалистической революции, его надо еще завоевать, надо из мелкобуржуазного сделать его пролетарским». По словам Суханова, «формула» Ленина «была воспринята как чисто анархистская схема», а его соображения о тактике и стратегии партии вызвали среди «генералов» большевизма «полную растерянность».

Под «генералами» Суханов понимал тех, в чьих руках оказалось кормило партийной власти в последние недели – Каменева и его соратников. Последние «долго и дружно аплодировали» вождю, но «как-то странно смотрели в одну точку или блуждали невидящими глазами», не зная как реагировать на столь неожиданный поворот событий. Сам Каменев был настолько обескуражен ленинской эскападой, что сумел ответить осаждавшему его вопросами Суханову только растерянное «Подождите, подождите!..».

На следующий день после приезда Ленина состоялось совместное заседание всех социал-демократических организаций, посвященное перспективам объединения соперничающих фракций в общую партию. Как бы ни был Ленин критически настроен по отношению к умеренным социалистам, он на это совещание явился. Более того, он не выступал категорически против объединения, как такового. Он лишь предложил в качестве его основы свою программу, заведомо неприемлемую для абсолютного большинства меньшевиков и «внефракционных социал-демократов». Он повторил основные тезисы своей ночной речи перед товарищами по партии. Но если большевики были только шокированы и обескуражены смелым полетом ленинской мысли, то Чхеидзе, Церетели, Гольдберг и другие умеренные меньшевики нашли ее вообще по ту сторону здравого смысла. «Ведь это бред – кричал с места Б. О. Богданов – это бред сумасшедшего!.. Стыдно аплодировать этой галиматье». Ему вторил Гольдберг: «Ленин ныне выставил свою кандидатуру на один трон в Европе, пустующий вот уже 30 лет: это трон Бакунина!» («Устранение полиции, армии, чиновничества» – требовал Ленин, пользуясь бакунинским оборотом «снизу доверху», говоря о будущей организации общества). Вместо того чтобы способствовать сближению различных течений русского марксизма, совещание ярко высветило непреодолимые границы между ними. Лидеры меньшевиков, игравшие в те дни первую скрипку в петроградском Совете, объявили Ленина стоящим вне социал-демократии. Таким образом, точка в объединительных усилиях была поставлена умеренными. Ленин лишь умело подвел своих оппонентов к этому.

Стоит отметить, что большевистский лидер действовал строго в рамках той логики, которую за несколько дней до этого на большевистском совещании отстаивала левая фракция партии. «Механическому» объединению «разношерстных элементов» он противопоставил платформу, на основе которой могла строиться идеологически гомогенная организация.

Тем временем правые большевики, на стороне которых было численное превосходство, которые контролировали «Правду», равно как и большую часть остальной партийной прессы, среди которых было большинство сколько-нибудь заметных большевистских публицистов, теоретиков и организаторов, начали приходить в себя от растерянности. Некоторые из них, в частности, вошли в бюро, созданное объединительным совещанием для работы над созывом общего социал-демократического съезда. Энергия этой инициативы, правда, очень скоро иссякла в связи с тем, что ленинская линия все больше укреплялась в большевизме, ставя его в открытую оппозицию гипотетическим партнерам по объединению.

Однако до поры до времени внешнему наблюдателю казалось, что Ленин обречен на почти полное одиночество в собственной партии. «Мы не допускали, – с горечью признается Суханов – чтобы Ленин оставался при своих «абстракциях». Тем более мы не допускали, чтобы этими абстракциями Ленин мог победить не только революцию, не только все ее активные массы, не только весь Совет, но чтобы он мог победить ими даже своих собственных большевиков», «сплоченное давление» которых должно было способствовать быстрому «протрезвлению» вождя.

По наблюдениям Суханова, на стороне Ленина в его внутрипартийной борьбе в первые апрельские дни были только две женщины – Александра Коллонтай и Инесса Арманд. Правда, оговаривается он, «мне не известна позиция его заграничного соратника Зиновьева, довольно осторожного господина, коего обороты по ветру стоили не особенно дорого». Не известна «одному из самых лучших представителей мелкой буржуазии» и позиция многих других большевистских деятелей, чьи усилия и привели к торжеству ленинского курса на Апрельской конференции партии. Попытаемся восполнить этот пробел и проследить эволюцию взглядов и позиций наиболее влиятельных представителей РСДРП(б) в первой половине апреля.

О позиции нескольких наиболее крупных большевистских деятелей можно судить по протоколу заседания ЦК 6 апреля. Общая дискуссия на этом заседании касалась, разумеется, тезисов Ленина. Несмотря на чрезвычайную скупость протокольных записей, можно констатировать, что с содержательной критикой Ленина выступил один Каменев. Он заявил, что Ленин ошибочно «оценивает момент как 1871 г., а у нас еще нет того, что совершено в 1789 и в 1848 годах», что «революция буржуазная, а не социальная» и что поскольку российская ситуация в ленинских тезисах оценена не верно, то и конкретной программы на них построить нельзя.

Тут следует отметить, что характерная для западной историографии интерпретация позиции Каменева, которая вышла в тираж с легкой руки Р. Такера, входит в очевидные противоречия с данными источника. Дело в том, что Такер считал, что острие каменевской критики было обращено против «схематичности», абстрактности ленинских тезисов и не затрагивала их содержательной стороны. Однако принципиально важно, что Каменев 6 апреля отвергал ленинские идеи по существу, давая иные оценки характера революции, ее перспектив, статуса и роли Совета и т. д.

Слассер, вслед за Такером, утверждает, что позиция Сталина и Каменева во время обсуждения ленинских тезисов 6 апреля была идентична: «Более того, как подчеркнул Такер, сталинская критика целиком отвечала позиции, которую занял на том же собрании Каменев». Но это не так. В отличии от Каменева, выступавшего с альтернативной программой и дававшего концептуальную критику, Сталин как раз ограничился неудовлетворительной оценкой формы ленинских тезисов, а вовсе не их содержания. «Схема, – говорил Сталин, – но нет фактов, а потому не удовлетворяет. Нет ответов о нациях мелких».

Если Каменев не согласен с тем, что Совет – пролетарское правительство, Временное правительство – безусловный враг, а буржуазная революция исчерпала себя и должна перейти в революцию социалистическую («у нас еще нет того, что совершено в 1789 и в 1848 годах» – говорит он), то Сталин как будто колеблется, не спорит по существу с ленинской «схемой», а только требует дополнительных доказательств и «ответов о нациях мелких». Как известно, национальный вопрос считался в партии «коньком» Сталина, а в ленинских тезисах ему действительно не было уделено места.

Интересно, что Зиновьев также занял позицию осторожной критики вождя. Он выразил недоумение относительно ленинской позиции (хотя совсем недавно был соавтором первого «Письма из далека», в котором намечались те же самые взгляды). Однако и он не стал критиковать основные постулаты учителя. Он лишь указал на то, что целый ряд вопросов требуют прояснения: «Армия и изменение ее отношения к нам в случае социализма (т. е. Зиновьев в принципе готов был разделить с Лениным установку на немедленную борьбу за социалистические преобразования – А. С.). «”Мелкие” производители и их палки в колеса. Не дана связь русской революции с Западной Европой».

Впрочем, в тот момент Зиновьев был в своих взглядах очень близок к Ленину. Так, по свидетельству Луначарского, в апреле 1917 г. он «призывал к замене старого <министерства> министерством, назначенным Советом рабочих и солдатских депутатов».

Пожалуй, позицию Зиновьева 6 марта можно характеризовать как «критическую поддержку» Ленина. Кое-что о взглядах Зиновьева на рубеже апреля 1917 г. можно также заключить из его статей, одна из которых была опубликована в «Правде» еще до приезда знаменитых эмигрантов, 1 апреля. В ней Зиновьев как раз пишет о «связи русской революции с Западной Европой», беспощадно критикуя «англо-французских империалистов» и их русских пособников (министров Временного правительства) за стремление продолжать «с обеих сторон одинаково грабительскую войну». Противостоять алчным притязаниям буржуазии могут, по словам Зиновьева, только «рабочие-интернационалисты всех стран», которым следует общими усилиями низвергнуть империалистические режимы, положить предел войне и «выйти на широкую дорогу борьбы за социализм». Эти тезисы Зиновьев развивал в следующей статье, опубликованной в «Правде» 8 апреля. В ней он идет дальше, провозглашая от имени революционной социал-демократии: «Мы тоже не хотим двоевластия. Мы тоже за то, чтобы в нашей стране существовала единая власть. И этой властью должны быть Советы Рабочих и Солдатских Депутатов». Произошедшую революцию Зиновьев считал лишь «первым шагом» международной пролетарской революции, которая теперь нуждается в дальнейшем развитии и в помощи со стороны западного пролетариата. При выполнении этих условий, «русская революция 1917 года послужит началом конца капиталистического строя».

На этом уровне, аналогии в построениях Ленина и Зиновьева очевидны. Оба выступали с анти-оборонческих позиций, против Временного правительства и его зарубежных союзников за международную пролетарскую социалистическую революцию, которая должна положить конец капитализму. По всей видимости, Зиновьев разделял мысль Ленина об исчерпанности буржуазно-демократического этапа русской революции, и соглашался с ленинской установкой на то, что единственной революционной властью должны стать Советы. Однако из его ссылки на Запад можно сделать вывод о том, что он напрямую (и в большей степени, чем Ленин) увязывал переход к социалистической фазе революции с помощью западных рабочих. Он мог – и не без оснований – претендовать на то, что именно он проанализировал связь русской революции с ситуацией на Западе (в обеих статьях этому уделяется много внимания). В этом контексте его комментарий по поводу тезисов Ленина можно рассматривать не только как критику, но и как содержательное дополнение.

Наконец, известна оценка ленинских тезисов Шляпниковым, также присутствовавшем на том заседании. Шляпников, как и следовало ожидать, более всех расположен к солидарности с взглядами вождя, но и он не полностью удовлетворен: «Две части тезисов – говорит он, излагая свое видение ленинской программы – Первая часть – отношение к войне – вполне приемлема. Вторая часть (т. е. оценка Советов и провозглашение социалистической перспективы текущей революции. – А. С.) – не дает практических лозунгов. Нет организаций». Иными словами, Шляпников, также как и Сталин с Зиновьевым, видит недостаток ленинского анализа в слабой разработке тактических вопросов практической работы, без которой радикальная программа теряет свою привлекательность. «Нет организаций» – это указание на то, что отсутствует программа практических шагов. Ведь даже Советы, по признанию Ленина, находятся в чужих руках. А раз так, то и опереться не на кого в деле перехода к социалистической фазе революции.

Но это вовсе не попытка противостоять Ленину по существу выдвинутых им тезисов. Похожую позицию занял и Теодорович.

Итак, вопреки прочно укрепившемуся в исторической литературе мнению, первая реакция большевистских «генералов» на ленинский радикализм вовсе не была ни единой, ни полностью негативной. Многие чувствовали растерянность перед лицом крутых поворотов мысли вождя, но относились к ним с интересом. Подчеркнем еще раз, что даже Сталин, входивший в ядро установившегося во второй половине марта внутрипартийного режима, не встал в прямую оппозицию Ленину, даже в первые дни после его приезда. Выше уже говорилось, что даже в середине марта политические взгляды Сталина несколько отличались от каменевских, что будущий генсек был заметно левее своего товарища по ссылке и по перевороту в «Правде». В этом контексте понятна его промежуточная позиция, в рамках которой он не солидаризировался с Лениным, но и не выступил против него, попросив вождя конкретизировать свою «схему», наполнить ее фактами.

Как бы то ни было, но заседание ЦК 6 апреля так и не принесло победы ни Ленину, ни Каменеву, организатору и лидеру действовавшего внутрипартийного режима. Колебания остальных «генералов» лишь подчеркивали остроту и неизбежность внутрипартийной борьбы за определение политического курса партии. Эта борьба не могла не выйти за пределы узкого круга участников заседания 6 апреля. И поскольку разногласия не могли быть разрешены иначе, оппоненты и не определившиеся «единогласно пришли к выводу, что всего целесообразнее открыто продискутировать эти разногласия» перед широкой партийной аудиторией и при ее живом участии.

* * *

Прозондировав почву и осознав, что без борьбы ему не удастся быстро развернуть партию в соответствии со своей стратегией, Ленин выносит свои тезисы на страницы «Правды». Уже 7 апреля они были опубликованы под заголовком «О задаче пролетариата в данной революции!». Ленин оговаривает, что эта публикация отражает его личную точку зрения и осуществляется исключительно от его имени. Очень лаконично в статье были изложены основные тезисы вождя: антиоборончество, исчерпанность буржуазно-демократического и переход к социалистическому этапу революции, отказ в какой бы то ни было поддержке Временного правительства, требование не парламентарной, а советской республики и немедленной передачи власти Советам, контроль со стороны Советов над банками, а также над производством и распределением; кроме того, Ленин считал необходимым скорейший созыв партийного съезда, изменение программы (в том числе включение в нее требования «государства-коммуны») и названия партии, а также «обновление Интернационала». Эта статья восполняла часть отмеченных оппонентами пробелов и открывала широкую внутрипартийную дискуссию о тактике и стратегии большевизма.

Каменев нашел необходимым немедленно отреагировать на публикацию тезисов Ленина и сделал это уже на следующий день, в номере «Правды» от 8 апреля. В короткой статье «Наши разногласия» он еще раз подчеркивал, что речь идет лишь о личной позиции Ленина, а вовсе не о линии ЦК партии, которая остается прежней «впредь до каких-либо новых решений ЦК и постановлений общероссийской конференции партии». Таким образом, он противопоставлял Ленина всей партии, определившейся со своим политическим курсом на прошедшем совещании, которое Каменев называет в статье «съездом». Этот курс, зафиксированный в резолюциях и постановлениях партийного «съезда», «мы будем отстаивать … от критики т. Ленина».

По существу выдвинутых Лениным идей Каменев высказался предельно кратко: «Что касается общей схемы т. Ленина, то она представляется нам неприемлемой, поскольку она исходит от признания буржуазно-демократической революции законченной и рассчитана на немедленное перерождение этой революции в революцию социалистическую». Тактика, вытекающая из такой оценки, по мнению Каменева гибельна, поскольку грозит убрать из под ног большевиков почву реальной политики и превратить их из партии революционного пролетариата «в группу пропагандистов-коммунистов». Выразив надежду «отстоять свою точку зрения» в «широкой дискуссии», Каменев присовокупил к статье текст резолюции, оглашенной им на недавнем советском совещании. Главный лозунг этой очень умеренной резолюции сводился к призыву в адрес «революционной демократии» осуществлять контроль над действиями правительства.

Интересно, что в том же номере газеты была опубликована статья Зиновьева, направленная на дезавуацию недавних объединительных усилий большевиков. Хотя сама идея объединения социал-демократов и хороша, рассуждал Зиновьев, но строить единую организацию с «социал-шовинистами» для большевиков совершенно невозможно. В этом вопросе он вполне шел в фарватере ленинской политической стратегии. Заслуживает, однако, внимания один риторический оборот этой статьи. Упоминая вскользь о выступлении Ленина перед объединенным совещанием большевиков с меньшевиками, Зиновьев пишет в скобках: «при этом т. Ленин несколько раз сам решительно подчеркнул, что он не успел еще ознакомиться в достаточной мере с фактическим положением вещей и считает свои тезисы вовсе не окончательными». Зиновьев не дистанцируется от позиции Ленина, как это делает Каменев в своей статье, но старается «смягчить» ее, оправдать недостаточной информированностью и возможностью дальнейшей доработки. Вероятно, не будет ошибкой интерпретировать эти слова ближайшего ученика вождя, как проявление его колебаний. Проницательный Суханов не сумел установить взгляды Григория Евсеевича, но по своему глубоко характеризовал его, как «довольно осторожного господина, коего обороты по ветру стоили не особенно дорого». Тут налицо и осторожность, и «обороты по ветру». В дальнейшей карьере Зиновьева эти качества проявятся еще не раз.

Итак, внутрипартийные разногласия были сформулированы и преданы огласке. О себе в качестве знаменосцев двух взаимоисключающих стратегий заявили крупнейшие деятели партии – сам Ленин с одной стороны, и Каменев с другой. Большинство «генералов» большевизма заняли промежуточную, колеблющуюся позицию. Из их числа наиболее близок Ленину был Шляпников, что давало в руки вождю существенный козырь в предстоявшей внутрипартийной борьбе. Однако случаю было угодно несколько уравновесить шансы сторон. «Числа 7 или 8 апреля, – вспоминал Шляпников – во время одной из агитационных поездок в качестве члена Исполнительного комитета на какое-то предприятие, на наш автомобиль налетел трамвай, и я был тяжело контужен, потерял сознание. После этого я попал в госпиталь». Из госпиталя он вышел уже ближе к концу месяца, когда борьба перешла в совсем другую фазу и место, которое он мог бы занять среди сторонников Ленина, было уже занято. Пока же, свое слово в споре должны были сказать «офицеры» и «унтер-офицеры» партии.

Ленин, однако, не оставлял попыток найти единомышленников среди наиболее известных и авторитетных социал-демократов. Так, по словам Суханова, Ленин, в надежде «создать центр прозелитизма», встречался с некогда видными, а ныне не слишком активными большевиками, – Базаровым, Авиловым, Десницким, Красиным, Гуковским и др. Участники этого собрания рассказывали Суханову, что «весь вечер Ленин слушал и не говорил ни слова – «по случаю хрипоты»», что вождь «хотел только узнать, верят ли они в его новые истины, сочувствуют ли его планам и годятся ли в штаб…». А когда понял, что ни один из его старых соратников (и оппонентов) не готов разделить его «Апрельские тезисы», – «с миром отпустил их».

Это была не единственная попытка Ленина заручиться поддержкой или переубедить видных членов (в прошлом или настоящем) собственной партии. В распоряжении историков сегодня есть несколько упоминаний о «частных совещаниях», проходивших в первой половине и середине апреля, в ходе которых вождь пытался преодолеть непонимание и излишний, с его точки зрения, консерватизм своих однопартийцев. Одно из самых любопытных упоминаний об этих совещаниях оставила А. Коллонтай, вставшая на сторону Ленина одной из первых среди большевиков. «Прошло 22 года с той весны, как раз апрель, когда я жила у тебя – писала она в апреле 1939 г. Т. Л. Щепкиной-Куперник – и В. И. Ленин заезжал со Свердловым в твои комнаты, где бывали наши партийные совещания… За эти 22 года мир стал иным, и повернули его именно совещания, намечавшие линию, которые имели место в твоих сейчас исторических комнатах». Итак, Коллонтай пишет о важнейших совещаниях апреля 1917 г., на которых «намечалась линия» и готовился исторический «поворот», изменивший судьбы мира. Сведения о таких совещаниях, правда весьма отрывочные, есть и в других источниках. О них, девять лет спустя, упоминали, например, Бубнов и Ломов.

Судя по тому, что эти чрезвычайные совещания не оставили после себя никаких документов, а лишь упоминались мимоходом в воспоминаниях тех, кто стал в те дни сторонником ленинского курса, речь идет об активной фракционной работе Ленина: он создавал свой «штаб», «центр прозелитизма» и готовился противопоставить его политике и устройству того внутрипартийного режима, который укрепился в партии накануне его приезда. Принципиально важно отметить, что в этих совещаниях участвовали Коллонтай, Свердлов, Ломов и Бубнов, выступавшие в развернувшейся в апреле внутрипартийной борьбе на стороне Ленина. Участвовал ли в этих или аналогичных совещаниях Сталин? Ответить на этот вопрос однозначно нельзя – прямых свидетельств тому нет. Однако тот факт, что Сталин открыто примкнул к сторонникам Ленина (об этом речь пойдет ниже), дает основание предполагать, что он также был вовлечен в сферу ленинского «прозелитизма» и весьма глубоко.

Ленин хорошо понимал, что как бы благоприятно не восприняли его идеи рядовые большевики и сочувствующие партии рабочие (а судить об этом пока было рано), без влиятельных, компетентных и опытных «генералов» ему не обойтись. В течение всего периода революции Ленин будет пытаться привлечь на свою сторону самых талантливых «генералов», даже если они окажутся выходцами из лагеря его противников. Самыми знаменитыми кадровыми «приобретениями» Ленина в ближайшие месяцы станут Сталин и Свердлов.

* * *

В историографии, как отечественной, так и западной прочно утвердилось представление о том, что наиболее ярким примером, иллюстрирующим переворот большевиков от умеренной линии середины марта – середины апреля к более радикальному курсу, провозглашенному Лениным в «Апрельских тезисах», стала эволюция взглядов Сталина, якобы перешедшего из лагеря «правых» большевиков (Каменев и др.) в лагерь «верных ленинцев». Представляется, что такой подход страдает схематизмом и тенденциозностью. Дело в том, что он основан на некоем «телеологическом» подходе к оценке исторических процессов, при котором их причины усматриваются в конечных результатах или, как минимум, измеряются по шкале, построенной на этих результатах. Так, из того факта, что Ленин и Сталин оказались в итоге (скажем, во время Апрельской конференции) единомышленниками и союзниками во внутрипартийной борьбе, вовсе не следует, что Сталин предварительно «переметнулся», и из сторонника Каменева превратился в «ленинца». Объяснение идейной и политической эволюции того или иного деятеля следует искать только в двух основаниях: в его собственных взглядах и той исторической обстановке, в которой он развивался. И Сталин тут не исключение.

Для того, чтобы правильно понять природу и эволюцию взглядов и позиций Сталина, необходимо иметь ввиду несколько обстоятельств. Во-первых, как это было показано выше, Сталин в марте 1917 г. вовсе не был простым резонером взглядов Каменева. Его собственный анализ революции существенно отличался от каменевского, хотя на уровне тактики, на уровне политической практики у них и было много общего. Во-вторых, появление Ленина и его усилия найти сторонников среди «генералов» большевизма не требовали от Сталина теоретической и политической капитуляции, как это пытается представить, например, Троцкий. В-третьих, изменение политической ситуации в стране в целом, особенно после ноты Милюкова 18 апреля, требовало соответствующего осмысления и новых выводов, и Сталин в этом отношении испытывал такую же эволюцию, как и многие его однопартийцы, так что говорить о том, что он сделал свой выбор из соображений конъюнктуры, стремясь опереться на поддержку Ленина, как это делает Слассер, не верно. Наконец, в-четвертых, взгляды Ленина также не были неизменны; он корректировал свои оценки и практические предложения, что, подчас, снимало или смягчало разногласия, разделявшие его со Сталиным. Учитывая все это, проще понять, каким образом Сталин занял то место в новом внутрипартийном режиме, на которое он, казалось, не мог претендовать.

О различиях во взглядах Каменева и Сталина уже говорилось выше. Эти различия не помешали Сталину войти в ядро внутрипартийного режима, организованного Каменевым в ходе переворота в «Правде», но оставались фактором внутрипартийных отношений. С появлением на арене внутрипартийной борьбы Ленина, Сталин оказался, как бы в центре, между двух полюсов, что оставляло ему возможность выбора политических союзников без болезненного разрыва с прежними взглядами. Дальнейшее определялось развитием политической ситуации в стране и эволюцией как самого Ленина, так и его оппонентов внутри партии и самого Сталина.

В период между публикацией «Апрельских тезисов» в «Правде» (7 апреля) и открытием VII конференции РСДРП(б) (24 апреля) Сталин опубликовал в ЦО партии три статьи. «Из первой подписанной статьи «Две резолюции», – считает Р. Слассер – опубликованной 11 апреля, видно, насколько Сталин приблизился к ленинскому пониманию вопроса о войне». Однако текст короткой заметки Сталина не дает никаких оснований для подобного вывода. Сталин в очень мягкой форме осуждает резолюцию Исполкома Совета, поддерживающую выпущенный правительством «займ свободы». С его точки зрения, займ служит только «империалистической буржуазии», которая хочет переложить тяготы войны на плечи народа. Осуждение войны и усилий правительства, направленных на ее продолжение, были для большевиков самоочевидной истиной, поэтому ничего нового в этой заметке не было и делать на основании анализа ее текста выводы об идейной эволюции Сталина, как минимум, преждевременно. Тем более, что и в марте Сталин, в отличие от Каменева, осуждал политику Вребменного правительства по вопросу о войне.

Несколько больше поводов для анализа дает статья Сталина «Землю – крестьянам», увидевшая свет 14 апреля. Здесь он, действительно, демонстрирует, что ленинские тексты оказали на него определенное влияние. Сталин прямо призывает крестьян приступить к самовольному захвату помещичьих земель, без санкции правительства, и не дожидаясь Учредительного собрания. Он констатирует, что это приведет к углублению общественных антагонизмов и «отколет от революции» ««прогрессивные элементы»; прогрессивные на словах, реакционные на деле». Но это, по словам Сталина, и будет означать развитие и углубление революции. Сталин писал эти строки именно тогда, когда Ленин закончил (не позднее 13 апреля) свою статью «Письма о тактике», в которой писал: «когда крестьянство отделится от буржуазии, возьмет землю против нее, возьмет власть против нее, – тогда будет новый этап буржуазно-демократической революции» (здесь Ленин, не отказываясь, от собственных тезисов, несколько спрямлял углы, делал свою позицию более целостной, учитывал аргументы оппонентов относительно потенциала «буржуазно-демократического» этапа революции. Мы вернемся к этому ниже). Таким образом, Сталин испытывал влияние ленинских идей. Однако требовало ли их признание от него радикального пересмотра своих позиций? Нет, этого сказать нельзя. Сталин лишь признал, что целесообразно способствовать эскалации революции, которая превратит крестьянство из союзника буржуазии в попутчика пролетариата. Но сам лозунг «земля – крестьянам» прозвучал в сталинских устах еще месяц назад, 14 марта. Так что он оставался верен себе.

Третья статья Сталина – «Первое мая» вообще не дает оснований судить об особенностях его позиции. Зато весьма интересно проанализировать его речь, произнесенную 18 апреля (во время празднования Первого мая) на одном из митингов. В ней Слассер видит последний шаг Сталина в его мимикрии под «ленинца». Однако присмотримся к словам будущего «вождя всех народов». Сталин констатирует наличие в стране двух властей (правительство и Совет) и добавляет: «Отношения между этими двумя властями все более обостряются, былое сотрудничество между ними падает (! – А. С.)». Сталин не только не признает своей «ошибки», напротив, он подчеркивает правоту своей прежней линии на поддержку правительства «постольку поскольку» и лишь добавляет, что соглашение между Советом и правительством исчерпывает себя. Что ж, еще в марте Сталин предупреждал, что такой момент настанет. Теперь, говорил Сталин, «рабочие и солдаты должны ясно и определенно сказать: кого же они считают своим правительством, Временное правительство или Совет рабочих и солдатских депутатов?».

Вообще, конечно, и здесь можно отметить некоторое влияние на Сталина ленинских идей. Сталин отказывается от своей прежней выжидательной линии и призывает теперь отказать правительству в поддержке, а также развивает идею Ленина об углублении общественных противоречий. Однако с другой стороны, сам Ленин также корректировал свои взгляды. Можно говорить, что союз Ленина со Сталиным объяснялся взаимной близостью их политических позиций.

Эта близость станет особенно очевидна в дни работы (и непосредственно после завершения) Петроградской общегородской конференции 14–22 апреля. За эти дни изменится и политическая позиция Ленина, и его основных оппонентов в партии; но еще существенней то, что круто изменится политическая ситуация в стране.

* * *

Пока же «генералы» и «офицеры» определялись, чья стратегия – Ленина или Каменева – им ближе. Перед этими двумя полемистами с изумлением застыла вся партия, ожидая от них аргументов, лозунгов и идей. Поначалу казалось (и именно это ощущение и стремился передать Суханов), что большинство сколько-нибудь влиятельных партийных инстанций целиком на стороне той политической платформы, которую олицетворял внутрипартийный режим «тройки» во главе с Каменевым, и которая была отражена в резолюциях большевиков, оглашавшихся на советском совещании, а также в статьях в «Правде» второй половины марта – начала апреля.

Так, обсуждению ленинских тезисов было практически полностью посвящено заседание Петербургского комитета РСДРП(б) 8 апреля. Выступали два докладчика – С. Я. Багдатьев и Залежский. Последний впоследствии (в мае 1927 г.) утверждал, что если его содокладчик выступал от имени «большинства Петербургского комитета, … критиковал основные мысли тезисов тов. Ленина», то сам он «выступил в защиту тезисов тов. Ленина от имени незначительного меньшинства» ПК, «их (тезисы – А. С.) в то время принявшего». Однако текст протокола, несмотря на свою краткость, не позволяет согласиться с позднейшей интерпретацией самого Залежского.

В действительности оба докладчика критически оценивали содержательную сторону ленинской программы и противопоставляли свои предложения тому самому «незначительному меньшинству», которое уже готово было солидаризироваться с вернувшимся на родину лидером партии. Однако некоторая разница в выступлениях Багдатьева и Залежского все же была.

Багдатьев хоть и завершил свою речь ритуальным признанием правоты Ленина «в основе», но отметил, что его тезисы «практически не подходят», т. к. не дают никаких конкретных политических рецептов. Он призвал «исключить совершенно» такие предложения Ленина, как требование не парламентского правления, а республики Советов, призыв к обновлению Интернационала, все инициативы Ленина относительно реорганизации и теоретико-стратегического перевооружения партии. Остальные ленинские тезисы Багдатьев также не оставил без внимания; он считал преждевременной мысль о завершении буржуазно-демократического этапа революции; по поводу требования Ленина отказать Временному правительству в какой бы то ни было поддержке и перейти от тактики «требований» к тактике его «разоблачения», Багдатьев говорил, отклоняя ленинский радикализм за его непрактичность: «Иначе нельзя… Говорим, требуем опубликования договоров, зная что это безнадежно. Иногда необходимо… Ленин увлекся». Иными словами, Багдатьев полностью отвергал практически все идеи и предложения Ленина.

Выступление Залежского было выдержано в другом ключе. Он, как мог, доказывал (или утверждал не аргументируя), что нынешняя позиция Ленина и вся политика ПК с начала революции вовсе не противоположны, напротив, они в целом совпадают. «Ленин сумел оценить момент, и понял то, что ПК делал и вынес на своих плечах» – говорил он. Залежский, бывший в первой половине марта основным оппонентом Шляпникова и приложивший немало усилий для того, чтобы блокировать проведение партией положений Манифеста РБ ЦК от 27 февраля, теперь заявлял: «О поддержке Временного правительства – ПК никогда не говорил». Залежский убеждал собравшихся, что точка зрения Ленина не есть что-то новое, что «Ленин не изменил взглядов, и раньше также относился к вопросам о революции, как и теперь». В этом ключе, по мнению Залежского, и рассуждает Ленин: «Он указывает, что буржуазно-демократическая революция не закончена, и Россия только, мол, при социальной революции – союзник Западной Европы…». Такая интерпретация мысли Ленина выглядит, разумеется, натяжкой, но Залежский всеми силами стремится задним числом сблизить позиции ПК (и свои собственные) и тезисы вождя. В итоге, он соглашается с двумя из десяти тезисов Ленина: с тем что требование республики Советов (вместо парламентаризма) – есть правильный и своевременный шаг, а также с призывом к переименованию партии в коммунистическую.

При этом он все же оспаривал некоторые предложения Ленина. Так, по его мнению, не следует отказываться от тактики «обращения к народам для выработки совместно способов мира». Как известно, Ленин видел в этой тактике скрытое оборончество, т. к. она подменяла антивоенную борьбу внутри страны бумажными резолюциями и обращениями в адрес народов воюющих стран. В другом важнейшем пункте – об отношении к Временному правительству – Залежский, уходя от обвинений в поддержке правительства, подчеркивал, что тактика ПК заключается в «непротиводействии в его (правительства – А. С.) революционном движении». Противоречия между ленинской оценкой правительства как «империалистического» и собственным признанием его «революционного движения» Залежский как будто не видит.

Но, как бы то ни было, Залежский, выступавший в марте критиком Шляпникова справа и организовавший в ПК оппозицию левому курсу РБ ЦК, в первой половине марта, оказался теперь левее той части членов ПК, которую представлял Багдатьев (т. е., судя по всему, большинства). Однако, его взгляды вовсе не представляли собою крайне левый фланг ПК. Как минимум трое выступавших – Л. Сталь, Н. Антипов и И. Рахья выразили свою полную солидарность с Лениным – по всем пунктам его новой апрельской программы. Таким образом, можно говорить о наличии трех групп в ПК. Причем, если ветераны комитета, его традиционные лидеры в той или иной степени встали в оппозицию Ленину, то рядовые партийцы, выходцы из районных комитетов, лишь недавно занявшие места в ПК, готовы были его поддержать.

Отметим еще одну интересную деталь. Один из новоявленных сторонников Ленина – Антипов, соглашаясь с ленинской программой, вместе с тем, воспроизвел логику рассуждений Залежского, утверждая, что разницы между «апрельскими тезисами» и той политической практикой, которую проводил ПК в предшествующие полтора месяца нет или почти нет: «тезисы Ленина – лишь ясное и точное изложение того, что в запутанном виде в жизнь проводится нами… Если выкинуть пункт 5 (т. е. требование республики Советов, а не парламентаризма – А. С.), выкинуть нашу жизнь. В тезисах Ленина нового нет ничего».

«Товарищам из районов» (так их рекомендовал Залежский) казались несущественными доктринальные расхождения лидеров, но их вдохновляла перспектива радикального действия, на которую их настраивала уличная стихия, с которой они имели дело изо дня в день. Они чувствовали объективную логику революции, которая вела к углублению общественных антагонизмов и требовала быстрых и максимально глубоких преобразований и уже потому они готовы были легко перешагнуть через барьер идеологической (и теоретической) марксистской традиции (т. е. через то, что Ленин назовет «старым большевизмом»). Если Каменев и его сторонники исходили из интеллектуальной схемы, усвоенной за долгие годы, то «унтер-офицеры» большевизма выражали настроения революционной улицы, не признающие схем и правил.

Старые лидеры ПК также испытывали это давление снизу – и оно облегчало им понимание (если не интеллектуальное, то эмоциональное) «Апрельских тезисов». Однако они в меньшей степени были связаны с ежедневной работой в массах, нетерпеливо ждущих перемен, а в большей – с сугубо политической деятельностью в советских и партийных органах, которые заражали их своими относительными умеренностью, консерватизмом и верностью традиционным идеологическим моделям. Кроме того, установившийся в партии режим, т. е. система взаимоотношений, функциональное разделение и иерархия, обуславливали, в том числе и структуру внутрипартийных фракций (лучше сказать – протофракций). Так, старые лидеры ПК (Залежский и др.) и Каменев выступали единым фронтом в марте в борьбе с левыми лидерами первого состава РБ ЦК (Шляпников, Молотов). Их торжество на этом этапе внутрипартийной борьбы способствовало не только политическому, но и идейному сближению. Программа партии, проводившаяся редакцией «Правды», была той политической платформой, на которой объединялись все противники Шляпникова. Теперь было не просто уйти с этих позиций. Однако устойчивым союз Каменева и старых лидеров ПК не был, что и выразилось в колебаниях последних, в их стремлении стереть противоречия между собственной позицией и тезисами Ленина.

Помимо разногласий между старыми лидерами ПК, с одной стороны, и представителями первичных организаций партии, с другой, выяснилось, что внутри самого ядра руководства петроградской организации назревает противостояние двух наиболее заметных активистов – Залежского и Багдатьева, каждый из которых де факто претендовал на роль неформального лидера столичной организации. Это ослабляло позиции ПК в его борьбе за руководство партией в целом. Также как в начале марта внутренняя неоднородность РБ ЦК не позволила этому органу стать общепризнанным партийным центром, так и теперь новый внутрипартийный режим, основанный на неформальном соглашении Каменева с лидерами ПК, оказался под угрозой распада, в том числе и из-за разногласий в самом ПК.

Теперь же, 8 апреля, собравшиеся абсолютным большинством голосов проголосовали против тезисов Ленина «в целом» (только 2 человека проголосовали за них, 1 воздержался и 13 отдали свои голоса против ленинских предложений). Вместе с тем, было решено открыть по тезисам широкую дискуссию в районах партии. Это решение было, конечно, лишь формальным подтверждением очевидного факта: после публикации ленинской статьи в «Правде» дискуссия состоялась бы сама собой. Но значение открытого обсуждения именно в районах и первичных организациях партии в столице в этот момент повышалось в связи с предстоявшей менее чем через неделю общегородской конференцией, которой предстояло не только определить позицию петроградских большевиков по ключевым вопросам тактики и стратегии партии, но и избрать новый, на этот раз полностью выборный и ответственный перед активом ПК.

О настроениях большевистского актива в районах Петрограда в этот момент свидетельствуют, например, опубликованные в «Правде» отчеты о собраниях Василеостровского и Пороховского райкомов РСДРП(б) (произошедших 9-10 апреля). «Обсудив тезисы Ленина, собрание считает их в общем и целом правильными и поручает своим представителям отстаивать их, но в результате дебатов на конференции могут вносить те или другие частные поправки» – гласила резолюция василеостровцев. На районном собрании большевиков пороховского района докладчиком выступила Л. Сталь, так эмоционально защищавшая тезисы Ильича уже на заседании ПК 8 апреля. По всей видимости, ей удалось убедить собравшихся, и те «согласились с основными положениями тезисов Ленина и выбрали 4 делегатов на общегородскую конференцию с мандатом голосовать за эту платформу». Таким образом, полевение низового партийного актива продолжалось, одновременно нарастало давление снизу на старое руководство ПК. Один из бастионов действующего внутрипартийного режима дал заметную трещину.

Эта тенденция к нарастанию левых радикальных настроений в райкомах Петрограда в следующие дни только усиливалась. Резолюции с поддержкой «апрельских тезисов» приняли общие собрания большевиков 2 Городского и Петроградского районов и т. д. Вместе с тем, общая радикализация и «полевение» были связаны в большей степени с изменением настроения улицы, а не с содержательной дискуссией по теоретическим проблемам (хотя фактор «разъяснительной работы» твердых сторонников Ленина так же играл свою роль). Рост поддержки Ленина и его курса в низах партии отражал стремление к решительному действию, а не глубокое переосмысление природы революции и ее перспектив.

* * *

В этих условиях, 14 апреля открылась Петроградская общегородская конференция. Первым и основным вопросом дискуссии на конференции был вопрос о текущем моменте и задачах партии (т. е., по существу, о тезисах Ленина). Прения ясно продемонстрировали, что хотя идеи вождя уже успели оказать существенное влияние на настроения многих партийцев, говорить о том, что большевики Петрограда готовы взять их на вооружение, было пока рано. Ленин, успевший за неделю, предшествующую городской конференции, развить свои тезисы в работе «Письма о тактике», прилагал теперь все свое ораторское искусство, чтобы окончательно убедить колеблющихся.

Отдавал ли Ленин себе в этом отчет или нет, но его выступление свидетельствовало о некотором сдвиге его позиций «вправо». Хотя стратегические ориентиры оставались теми же, что и в первоначальной редакции «тезисов», оценки и тактические предложения звучали из его уст не так резко. Во-первых, Ленин отметил, что классовая роль крестьянства в текущей революции далеко не однозначна. Может так случиться, что «Крестьяне отнимут землю, а борьбы между деревенским пролетариатом и зажиточным крестьянином не вспыхнет». И если революция пойдет по этому пути (хотя – «это маловероятно»), тогда «крестьянство может соединиться с буржуазией, как это сделал Совет рабочих и солдатских депутатов», и это станет огромным тормозом для развития революции.

Во-вторых, Ленин подчеркнул, что до тех пор, пока «власть Временного правительства опирается на Совет рабочих депутатов, свергнуть его «просто» нельзя». Не все «правильно понимают» – говорил Ленин – задачу свержения правительства, умеряя пыл своих сторонников, «его можно и должно свергнуть, завоевывая большинство в Советах». Если свести эти тезисы воедино, получалось, что осуществимость первоначальной ленинской тактики полностью зависит от поведения «мелкобуржуазных слоев» (т. е., главным образом, крестьянства и солдат) и их представителей в Советах. До тех пор, пока они не перейдут на «точку зрения пролетариата» (т. е. большевиков и самого Ленина) или пока большевики не станут большинством в Советах, дальнейшее продвижение вперед невозможно.

Наконец, в статье «Письма о тактике» Ленин прямо написал, что потенциал буржуазно-демократического этапа революции исчерпан не до конца. А возможность преодоления этого этапа связана с решительным разрывом пролетариата с политикой соглашателей. Таким образом, по мысли Ленина, пролетариат (и его партия) как бы подтолкнет «мелкую буржуазию» на путь эскалации революции, оторвет ее от буржуазии. Получалось, что переход большевиков в оппозицию правительству и Советам лишь мера в рамках борьбы за влияние в этих Советах, а не разрыв с ними.

Ничего доктринально нового по сравнению с «тезисами» в этом выступлении не было, но несколько иначе расставлялись акценты. Теперь Ленин подчеркивал постепенность своего курса («Я не только не «рассчитываю» на «немедленное перерождение» нашей революции в социалистическую, а прямо предостерегаю против этого» – писал Ленин), свою лояльность к советскому принципу (а ведь в этот период Владимир Ильич считал, что только через советское самоуправление можно идти к социализму). Но, поддерживая Советы, не поддерживает ли партия, хотя бы косвенно, Временное правительство? Ответа на этот вопрос Ленин не давал.

Дискуссия, развернувшаяся после выступления Ленина, выявила два важных момента. С одной стороны, те, кто выступал до этого с критикой ленинских инициатив, видели теперь пути для компромисса. И видели их именно в области стратегии партии, ее конечных задач. Вместе с тем, особенное значение приобретали разногласия в вопросах тактики. Одно дело в теории согласиться с ленинским видением финальных перспектив революции, но совсем другое – занять предельно конфронтационную позицию по отношению к правительству и советскому большинству сейчас. «В практическом смысле он (доклад Ленина – А. С.) не так ценен, как в теоретическом» – утверждал Наумов. Многие справедливо отметили, что сказанное вождем не дает ответа на злобу дня – как относиться к правительству и к Совету в его нынешнем составе. «Вопрос о практических лозунгах – говорил Ф. Голощекин – Тезисы т. Ленина – на них можно вырисовать любой узор для практических шагов… Стремиться мы будем туда, куда зовут тезисы». Принять решение по главным вопросам текущей политики, а не ограничиваться стратегическими соображениями, призвал и Каменев: «Нам необходимо закрепить в резолюции мнение о Временном правительстве и о войне». Таким образом, если стратегия становилась почвой для компромисса (на основе признания «Апрельских тезисов» как дальнего горизонта революции; тут петроградские большевики уже приблизились к своему вождю), то тактика оставалась предметом внутрипартийной борьбы, причем Каменев и его единомышленники захватили в ней инициативу, а сам Ленин демонстрировал заметную уступчивость.

С другой стороны, ход прений, по словам самого Ленина, «показал разноголосицу». И дело вовсе не сводилось исключительно к борьбе сторонников разных взглядов. Нет, очень многие выступления показали эклектическое сочетание ленинских идей и каменевских практических установок во взглядах делегатов конференции. Некоторые ораторы соглашались с Лениным и предлагали… «оказывать давление» на правительство (что для самого Ленина было неприемлемо) и т. д. Радикальные требования ленинской стратегии шли вразрез с умеренной политической практикой, от которой партия пока была не готова отказываться. Причем сам Ленин также не предлагал конкретных рецептов.

Учитывая все это, также как и серьезные теоретические разногласия между представителями различных течений, которые все еще сохранялись, Зиновьев предложил не выносить резолюцию, ограничившись обменом мнениями. Однако с ним не согласились ни Каменев, ни Ленин, который предложил избрать согласительную комиссию и поручить ей выработать проект резолюции. Это предложение было принято, и в состав комиссии избрали самого Ленина, а также Молотова, Шутко, Багдатьева, Сталина, Зиновьева и Каменева. Молотов и Шутко соглашались с тезисами вождя, представляя левое крыло партии (впрочем, как мы видели, уже с самого начала марта). Каменев и Багдатьев были противниками предложенного Лениным курса. Позиции Сталина и Зиновьева можно, с известной долей условности, считать компромиссными. О колебаниях Зиновьева и его осторожных попытках смягчить противоречия между идейными противниками уже говорилось, а идейная эволюция Сталина в апреле 1917 г. была отдельно рассмотрена выше.

Проекты резолюций по важнейшим вопросам были готовы на следующий день, 15 марта. Их обсуждение вылилось в дискуссию между Лениным и Каменевым. Владимир Ильич попытался ответить тем, кто упрекал его за отсутствие конкретных практических предложений. Выход для большевиков сейчас – утверждал он – в том, чтобы оказывать давление на «мелкую буржуазию» (т. е. на крестьянство), «толкать ее вперед», т. е. способствовать эскалации революционной борьбы, углублению общественных антагонизмов: «Захват всей земли есть движение вперед революционного народа. Замена постоянного войска милицией – движение вперед».

Лев Борисович, однако, вновь обратил внимание собравшихся на то, что открытыми остаются важнейшие тактические вопросы. Но на этот раз он начал не с разногласий, а с того, на чем он согласен с Лениным. В этом отношении он подчеркнул два аспекта. Во-первых, он находил, что его собственный анализ классовой природы Временного правительства и общественно-политической роли Совета рабочих и солдатских депутатов «совершенно сходится» с ленинским. Во-вторых, он неожиданно признался, что ленинские «выводы также не возбуждают ни в ком сомнения». Таким образом, Каменев принимал ленинскую схему революции и его видение ее задач. Однако, он выразил сомнение в том, «есть ли эти выводы ответ на наше отношение к Советам рабочих депутатов». Если Ленин прав – как бы говорил Каменев – и Советы есть прообраз будущей организации власти, пусть нынешняя революция приобретет социалистический характер, пусть так, но как же большевики должны теперь относиться к этим реально существующим Советам, в которых партия остается в незначительном меньшинстве и которые более чем лояльны к «органу господства помещиков и буржуазии» – Временному правительству? Должна ли РСДРП(б) вступить в конфликт с этой «демократической диктатурой»? И если не должна, то может ли она, вопреки воле Советов нападать на Временное правительство, с которым они вступили в определенное соглашение? В той или иной форме Каменев поставил все эти вопросы и констатировал: «Мы (тут он имел ввиду, конечно, своих оппонентов в партии – А. С.) уклоняемся от прямого ответа». Давление на мелкую буржуазию, стремление радикализировать ее, не есть ответ на вопрос об отношении к Советам и правительству, «но надо же сказать, что делать сейчас». И в нынешней ситуации, «лозунг свержения Временного правительства не организует революцию, а дезорганизует» – делает свой вывод Каменев – а «поскольку вы не призываете к свержению Временного правительства сейчас, призывайте сейчас, как это делается в нашей резолюции, к контролю над ним».

Каменев четко сформулировал свое видение внутрипартийного компромисса. Он готов был согласиться с внесенной Лениным (от имени согласительной комиссии) резолюцией, но считал необходимым дополнить ее двумя пунктами: о контроле над Временным правительством и об отказе «от дезорганизующего в настоящий момент лозунга «свержения правительства»». Такой подход требовал от Каменева признания, которое он и сделал: «Общие соображения исторического хода революции у т. Ленина великолепны». Это была ощутимая победа Владимира Ильича. Теперь речи о потенциале «буржуазной революции» более не шло (как это было, например, в каменевской статье «Наши разногласия»). Теперь даже противники согласились исходить из предложенной Лениным системы координат, рассматривать революцию в теоретическую оптику, привезенную Лениным из его швейцарского «далека». Был ли для Каменева такой компромисс тяжелой жертвой, или он пошел на него искренне, будучи покорен широтой и смелостью ленинской мысли, неизвестно; зато известно, что этот компромисс принят не был.

Обе поправки Каменева к резолюции Ленина были отклонены, причем последняя (об отказе от лозунга «свержения правительства» – А. С.) отклонена 20 против 6, при 9 воздержавшихся. Сама резолюция была принята 33 голосами против 6, при 2 воздержавшихся. Это голосование показало, что низовой партийный актив Петрограда оказался существенно левее старого состава ПК, но и он еще далеко не полностью готов принять ленинский курс. Оставалась некая группа, отстаивавшая прежнюю тактическую линию (которая на деле сводила бы на нет ленинские новации). Эта группа (6 человек) в обоих случаях солидарно голосовала за предложения Каменева и против ленинской резолюции. Но было еще много колеблющихся. Из 41 участника заседания только 20 (меньше половины! – А. С.) проголосовали против поправок Каменева; 9 человек воздержались и 6 вообще не приняли участия в голосовании. Возможно, их удержал от этого личный авторитет Ленина. Но, как бы то ни было, прочной такую победу Ленина считать было нельзя. Особенно учитывая, что впереди предстояла общероссийская партийная конференция, делегаты которой с большой вероятностью могли оказаться консервативнее по взглядам, нежели их столичные товарищи.

После заседания 15 апреля делегаты Петроградской общегородской конференции не собирались три дня. Дело в том, что 18 апреля старого стиля отмечалось 1 мая (по григорианскому календарю) и два дня (16 и 17) ушли на подготовку к торжествам. 18 апреля заседаний также не было – все делегаты участвовали в уличных манифестациях и митингах. Зато в этот день, 18 апреля, произошло событие, самым серьезным образом отразившееся на дальнейшей истории не только большевистской партии, но и всей страны. В этот день была опубликована знаменитая нота Милюкова, вызвавшая грандиозный скандал, кризис и, в итоге, отставку первого состава Временного правительства.

Умеренные социалисты в Совете, выступавшие до этого за программу контроля над деятельностью Временного правительства, были сильно подавлены публикацией ноты; еще больший шок испытали умеренные большевики, которым стоило больших усилий удерживать свою партию от открытого конфликта с правительством и без всякой ноты Милюкова. Теперь же, когда правительство публично продемонстрировало свое нежелание считаться с требованиями Совета и широких солдатских и рабочих масс, умеренные большевики (прежде всего в Петрограде) по-новому оценили слова Ленина, сказанные им 15 апреля в порядке критики предложений Каменева: «Контролировать без власти нельзя». Казалось, теперь сама жизнь подтвердила правоту Ленина с излишней убедительностью.

В этих условиях, когда в столице проходили стихийные митинги и демонстрации с требованием отставки правительства, доказавшего свой «контрреволюционный» характер, большевистские агитаторы и активисты, работавшие в рабочих кварталах и казармах гарнизона и испытывавшие сильное влияние уличной стихии, с ее радикальным антиправительственным протестом, вынуждены были определить свое отношение к происходящему.

Разочарование в самой возможности соглашения или тем более контроля за действиями Временного правительства было настолько глубоким, что отразилось на настроениях делегатов общегородской конференции самым радикальным образом. Теперь, когда, с точки зрения большевиков (а также многих представителей других социалистических партий), правительство само нарушило соглашение с «революционной демократией», которое подразумевало отказ от экспансионистских планов, ни Совет, ни тем более РСДРП(б) более не могут считать его силой, лояльной революции. Всякое «поскольку» из вызывавшей столько споров формулы об условной поддержке правительства теперь было исчерпано. Временное правительство из органа, «закреплявшего» революционные завоевания народа (так рекомендовал его Сталин в марте), превратилось в орган контрреволюции.

Когда вечером 19 апреля делегаты общегородской конференции собрались на очередное заседание, позиция Совета и лидеров умеренных социалистов по поводу ноты Милюкова еще не успела выясниться, а улицы столицы уже заполнялись протестующими толпами солдат и рабочих. Первый порыв, которому поддались делегаты большевистской конференции, заключался в том, чтобы теснее сплотиться и «координировать свои действия с действиями Совета». В ходе дальнейшего обсуждения, продолжавшегося всю ночь, эта мысль получила весьма своеобразное развитие.

Зиновьев выступал, доказывая необходимость давления на массы (а не на Совет), разъяснения им бесперспективность соглашения с буржуазным правительством, т. е. отстаивал ленинскую точку зрения. При этом острие его критики было направлено против действующего советского большинства: «Члены Совета… выступают совершенно контрреволюционно». Его слова отзывались совсем не тем эхом, которого он ожидал. Например, Рахья, представитель левой части ПК, призвал «через районы действовать на Совет рабочих депутатов, чтобы он взял в свои руки всю власть». Разница между этими подходами более чем существенная: Зиновьев (и Ленин) зовет к пропагандистской работе против нынешнего состава Совета, Рахья – к тому, чтобы вынудить этот состав взять власть немедленно.

Но самое удивительное это то, что левых радикалов из числа петроградских большевиков поддержали с огромным энтузиазмом их более умеренные товарищи, те, кто еще вчера выступал против линии Ленина на конфронтацию с Временным правительством. Теперь, например, Аксельрод, член военной комиссии ПК, говорил: «Речь должна идти не о замене отдельных лиц, а о переходе власти к Советам… Надо вызывать войска с оружием. Цель: не арест временного правительства и вооруженное восстание, а вызвать солидарность с нашей позицией». Его поддержал Н. И. Невский.

В предложении Аксельрода и Невского можно, конечно, увидеть «организационный эгоизм» «военки», желание поставить в центр политической жизни страны работу своей комиссии (никто кроме нее не мог от имени партии «вызывать войска с оружием»). Однако этим дело не исчерпывается. Логика умеренного большевистского курса середины марта – середины апреля строилась во многом на идее советской лояльности, которая исключала конфликт с правительством, поддерживаемым Советом. Теперь, когда правительство «разорвало» соглашение с ним, эта идея могла послужить отправной точкой для призыва к немедленному свержению самого правительства в пользу Совета.

Этот легкий переход от умеренности к крайнему радикализму был поистине поразительным, но, вместе с тем, вполне логичным. Однако такие сторонники Ленина, как Зиновьев и Сталь поняли, какую опасность он в себе таит, и предостерегали собравшихся не «перескакивать через Совет» (т. е. не принимать за него решения о взятии власти). «Я призываю вас к спокойствию… – говорила Людмила Сталь – Не забывайте шаткость и отсутствие авторитета у Совета…, не будьте левее самого Ленина». На глазах совершалось «диалектическое чудо», когда одна крайность с легкостью превращается в свою противоположность. Вчерашние правые большевики в петроградской организации становились сегодня «левее самого Ленина».

Накал страстей несколько снизился, когда было сообщено, что правительство готово капитулировать перед Советом и отказаться в его пользу от власти. «Не сегодня-завтра Исполнительный комитет станет на нашу точку зрения силой вещей – пообещал Молотов – пока же неизвестно какую позицию он примет» и предложил собравшимся присоединиться к резолюции ЦК, написанной только что Лениным и принятой ЦК (характерно, что Молотов, один из лидеров «левого крыла» партии, презентует ленинскую резолюцию, рассчитывая, вместе с тем, на перемену политической линии действовавшего состава Совета). Эта резолюция ЦК носила очень умеренный и выжидательный характер. Она критиковала правительство и выражала уверенность, что только переход власти к Советам (при руководящей роли «революционного пролетариата», что на языке большевиков, фактически, означало преобладание их представителей в этих органах) способен стать «единственным спасением для массы мелкобуржуазного населения». Для приближения этого момента ЦК рекомендовал два средства: «самую широкую организацию митингов» и «организацию давления рабочих и солдат на политику Совета… в смысле отказа Совета от политики соглашения с Временным правительством». Ленин ждал, что скажут лидеры советского большинства, но не слишком верил в способность нынешнего «мелкобуржуазного» блока взять власть и выступить против правительства. Но у его петроградских товарищей терпения было куда меньше.

Итак, к утру 20 апреля создалось весьма странное и неожиданное положение. Нота Милюкова воспринималась советскими делегатами, рабочими и солдатскими массами и, конечно, большевиками, как откровенное наступление правительства на завоевания революции и как разрыв того соглашения, которое связывало его с Советом. Последний довольно долго не мог определиться со своей дальнейшей политикой. Утром 20 апреля на заседании Исполкома было принято решение о проведении совместного заседания с правительством, которому надлежало объяснить свою позицию. Однако никаких решений по вопросу о власти принято пока не было.

Такое положение отражалось в сознании и настроениях большевиков Петрограда специфическим образом. Те, кто выступал против «Апрельских тезисов» Ленина, опасаясь конфликта с Советом, лояльным правительству, теперь готовы были «звать войска», чтобы защищать Совет от правительства, рассчитывая на дальнейшую «благодарность» советского большинства. Их оппоненты – Ленин и его сторонники – не определились со своей позицией, ожидая реакции самого советского большинства, но стремились использовать народное возмущение для эскалации революции, т. е. для агитации в пользу расширения представительства собственной партии в Советах и т. д. Причем, в соответствии с ленинскими идеями, главным адресатом этой агитации должна быть масса «мелкой буржуазии» (прежде всего, – солдат), от действий которой и зависит дальнейший ход революции.

Эту линию иллюстрирует, например, написанное Лениным 20 апреля «Воззвание к солдатам всех воюющих стран». В этом воззвании, в частности, говорилось: «Братья-солдаты! Сделаем все от нас зависящее, чтобы ускорить наступление этого, чтобы добиться этой цели (перехода всей власти в руки Советов и заключения ими демократического мира – А. С.). Не будем бояться жертв – всякие жертвы на благо рабочей революции будут менее тяжелы, чем жертвы войны». Таким образом, агитация и «разъяснение» массам истинной сути происходящего должны были, по мысли Ленина, толкнуть их к поддержке «пролетарской» (т. е. большевистской) политики. Но в сложившихся условиях такие призывы с чрезвычайной легкостью могли интерпретироваться также как призыв к вооруженному восстанию.

В то же время, умеренные большевики вынуждены были отказываться от «условной поддержки» правительства (ведь больше ни о каком «контроле» над ним говорить не приходилось). Теперь они, продолжая держаться за стратегию «советской лояльности», видели выход в переходе всей полноты власти к Советам. Таким образом, они на тактическом уровне принимали важнейшие из «тезисов» Ленина – признавали завершение «буржуазного» этапа революции и поднимали на знамена лозунг «республики Советов». Следующий шаг к сближению в области теории и тактики сделал уже сам вождь.

Но этому предшествовала промелькнувшая с калейдоскопической быстротой цепь событий. Лидеры Совета, как уже говорилось, пошли на переговоры с правительством, которые состоялись в ночь с 20 на 21 апреля. Как и ожидал Ленин, переговоры завершились новым соглашением, а значит, противопоставить Советы правительству не удалось. С другой стороны, в Петрограде (а также в большинстве городов страны) прошли, начавшиеся более или менее стихийно, массовые уличные манифестации и митинги, как сторонников, так и противников правительства. Произошли уличные столкновения, приведшие к жертвам. В этой напряженной обстановке часть работников ПК (во главе с Багдатьевым) приняла активное участие в этих митингах и шествиях, выставив по своей инициативе лозунг немедленного свержения Временного правительства.

Известен текст листовки, написанной Багдатьевым в ночь с 20 на 21 апреля и подписанной от имени ПК, задержанный утром по прямому постановлению ЦК. В нем, в частности, говорится: «Временное правительство неисправимо, – оно никогда не будет служить народу. Ошибки Совета Рабочих и Солдатских Депутатов исправимы, – он будет служить народу… Долой Временное правительство! Никакого ему доверия! Никакой ему власти! Да здравствует Совет Рабочих и Солдатских Депутатов! Полное ему доверие. Полная ему власть». Если бы Багдатьев произнес те же слова до кризиса – Ленин бы аплодировал ему первым. Теперь он настаивает на том, чтобы изъять эту слишком «левую» листовку.

Дело в том, что сам Ленин (вместе со своими сторонниками в ЦК и среди петроградских большевиков) делает шаг навстречу своим вчерашним оппонентам в важнейшем тактическом вопросе. Он, фактически, переходит на позиции советского легализма. Ленин проводит в ЦК 21 и 22 апреля две резолюции, отражающие его точку зрения и его тактику в условиях кризиса. Первая резолюция повторяет призывы к рабочим и солдатам отказаться от ошибок «теперешнего большинства вождей Совета» и приступить к перевыборам своих представителей в Совете. Эту тактику «давления на массы» Ленин сформулировал еще 15 апреля, выступая на заседании городской конференции. Ее принципиальная верность была подтверждена и резолюцией ЦК 22 апреля. Однако теперь Ленин уже знает, что «мелкобуржуазная масса» «снова пошла за меньшевистскими и народническими вождями» (Совет пошел на новое соглашение) и понимает, что конфликт с Советом сейчас лишь ослабит партию. Кроме того, он впервые сталкивается с новым явлением в собственной партии: с «сепаратизмом» ПК, который без какого бы то ни было согласования, пустился во все тяжкие, призвав к свержению Временного Правительства (что без поддержки Советов в столице и провинции было чревато поражением). Поэтому Ленин подчеркивает ошибочность лозунга свержения правительства, направляя острие своей критики против «авантюристов» из ПК: «Лозунг «Долой временное правительство» потому неверен сейчас, что без прочного… большинства народа на стороне революционного пролетариата такой лозунг либо есть фраза, либо объективно сводится к попыткам авантюристического характера». Всего неделю назад Каменев и его сторонники требовали от Ленина именно признания этой преждевременности свержения правительства и лояльности советскому большинству.

Собственная модель Ленина строилась на необходимости завоевания влияния в самих Советах и уже после этого предполагала переход к борьбе за советскую власть с правительством. Та часть деятелей ПК которая вплотную подошла к лозунгам немедленного вооруженного восстания, ориентировалась на другой сценарий, при котором партия силой навязывала наличному составу Совета собственную повестку дня («исправляла ошибки Совета», выражаясь словами Багдатьева). Это вполне можно считать проявлением той глубоко присущей многим большевикам «авангардистской» логики, о которой уже говорилось выше. В соответствии с ней, партия мыслилась как самодостаточный субъект революционной политики, способный решать вопросы громадного политического и социального значения самостоятельно, вне связи с «объективными» социальными предпосылками («зрелость масс» и т. д.). Несмотря на то, что Багдатьев и его единомышленники действовали под влиянием радикально настроенных участников уличных акций, сама логика их политической линии была антидемократична. «Перешагнуть через Совет», даже при поддержке наиболее нетерпеливой части уличной толпы, означало перейти к волюнтаристской политической стратегии.

Лозунг немедленного восстания, прозвучавший из уст части лидеров ПК говорил о том, что установка на «советскую лояльность» могла легко превратиться в идеологическую ширму политического волюнтаризма, в рамках которого партия навязывала Совету соответствующую политику, пусть даже под «соусом» борьбы за интересы самого Совета. В апреле 1917 г. Ленин квалифицировал действия своих однопартийцев, направленные на подстрекательство к восстанию, как «действия авантюристического характера». Однако пройдет не так много времени, и большевистское правительство во главе с Лениным вернется к осужденной Апрельской конференцией политической логике и станет «исправлять ошибки» Советов, силой принуждая их вести «правильную» политику, сведя в конце концов, роль Советов к статусу формальной инстанции, визирующей решения, принятые партийными чиновниками. Тяжелейшие условия гражданской войны, безусловно, были в числе факторов, подтолкнувших к подобной политике, однако нельзя списывать со счетов и ту глубинную часть большевистской политической культуры, которая дала себя знать уже весной 1917 г. и выразилась в стремлении превратить революцию в «планомерно организованный» и замкнутый на партию процесс, модератором которого призваны выступать не столько организованные массы, сколько «железная когорта» профессиональных революционеров.

К концу работы Петроградской общегородской конференции (22 апреля), прежние оппоненты (не все, конечно; речь о Ленине с одной стороны и лидерах большинства ПК, с другой) практически поменялись местами в своем отношении к правительству. Это было одной из предпосылок того консенсуса, который партия обретет в ходе своей Всероссийской конференции несколькими днями позже. В то же время, во время кризиса вокруг ноты Милюкова партия столкнулась с внутренней проблемой, которая стояла в центре внутрипартийной борьбы в первой половине марта и была затушевана после редакционного переворота в «Правде» – с конфликтом двух важнейших инстанций – ЦК и ПК. Постольку поскольку важнейшие вопросы революции решались в столице, а все рычаги влияния партии на массы петроградских рабочих и солдат находились в руках лидеров и активистов ПК, этот орган объективно становился политическим (а не техническим) центром и, в случае несогласия с ЦК, мог составить ему серьезную альтернативу, играть роль второго центра партии.

Этот конфликт, связанный с ходом внутрипартийной дискуссии, развернувшейся вокруг «Апрельских тезисов» Ленина, выходил далеко за ее пределы. Противостояние ПК и ЦК не сводилось только к тактическим и теоретическим разногласиям; оно представляло собой конфликт институциональный. Он и стал завершающим аккордом петроградской конференции, отразившись затем на принципах организации нового внутрипартийного режима и на формировании той программы, которую партия примет на исходе апреля.

Через два дня, выступая на VII всероссийской конференции партии, Ленин публично осудит этот «бунт» ПК и пообещает навести в партии порядок: «в будущем мы будем все меры предпринимать, чтобы достигнуть такой организации, чтобы не было пекистов, которые не слушают ЦК». Он оценил «самодеятельность» Багдатьева и его товарищей как «величайшее преступление, как дезорганизацию».

Однако первое столкновение между сторонниками большей автономии ПК и теми, кто защищал политические прерогативы ЦК состоялось в последние минуты заседания петроградской общегородской конференции 22 апреля. Начал его Шутко, член ЦК (он был кооптирован в РБ ЦК еще Шляпниковым в марте) и один из тех, кто с самого начала присоединился к «тезисам» Ленина. По иронии судьбы, Шутко задолго до Ленина был сторонником вооруженного свержения Временного правительства, и призывал своих однопартийцев к этому еще 2 марта 1917 г., после того, как Совет впервые формально признал кабинет Львова. Теперь он выступал против тех, кто с теми же самыми лозунгами вышел на улицы: «раз мы имеем здесь, в Петрограде, ЦК, предоставить ему, а не ПК, руководство политическими событиями» – потребовал он у петроградских большевиков. Политическая позиции ЦК и ПК поменялись на 180 градусов, но, как и в марте, речь шла о конфликте двух центров и Шутко вновь оказался на стороне Центрального Комитета. С «горячей поддержкой» к нему присоединился Зиновьев.

Самое удивительное, что «централистское» предложение ЦК было очень резко встречено обеими фракциями Петроградского совещания – как сторонниками Ленина, так и группой Багдатьева. Причем сам Багдатьев выбрал примирительный тон, заявив, что «Центральный Комитет не может заменять Петербургский комитет» и что наилучшим выходом из положения могла бы стать договоренность о том, что «ПК должен координировать свои действия с Центральным Комитетом». Тем самым Багдатьев выразил свою готовность подчиниться ЦК при условии достижения некоего компромисса. Совсем по-другому звучало выступление Рахья, сторонника Ленина, с самого начала апреля защищавшего линию вождя (правда не известно его отношение к акции Багдатьева; был ли он в апрельские дни сторонником лозунга немедленного свержения правительства или нет; возможно, что был). Теперь же он негодовал: «Мы должны выразить недоверие ЦК… Предложение т. Шутко есть оскорбление ПК, выражение к нему недоверия». Инерция институционального конфликта оказывалась сильнее теоретических разногласий.

Несмотря на заверения Зиновьева и Голощекина, что ЦК относится к ПК с полным доверием, и что необходимо передать общее руководство политикой партии ЦК только из соображений политической целесообразности и т. д., Рахья продолжал протестовать: «я не нахожу возможным создание такого положения, когда ПК стирается, а все руководство переходит в Центральный Комитет». Конфликт удалось если не разрешить, то, во всяком случае, сгладить, приняв компромиссную резолюцию. В ней провозглашалась задача улучшения аппаратной и организационной работы, а также предлагалась следующая схема внутрипартийной субординации. «Главнейшие шаги, имеющие общеполитическое значение, должны быть предпринимаемы ПК с согласия ЦК и под его руководством». Таким образом, за ПК признавался «особый статус» и широкая автономия, но он обязывался подчиняться ЦК. Именно к такому компромиссу и сводились предложения Багдатьева. Однако это решение не сняло фундаментальной причины институционального конфликта этих двух важнейших партийных инстанций. В следующие несколько месяцев ПК, как минимум дважды, будет входить в конфликт с Центральным Комитетом, и оспаривать его монополию на формирование политики большевизма. Это останется важнейшим фактором внутрипартийной борьбы в РСДРП(б) периода революции.

* * *

Открытию Всероссийской конференции предшествовало предварительное совещание успевших съехаться в столицу делегатов, которое состоялось 23 апреля. Совещание приняло предложенную ЦК повестку дня конференции, дополнив ее рядом новых пунктов, в том числе, об объединении социал-демократических интернациоалистических организаций, Учредительном собрании и о пересмотре Устава партии. Кроме того, делегатам предстояло обсудить вопросы о войне и Временном правительстве, об отношении к Советам, национальный вопрос, положение в Интернационале и т. д. Последним, но одним из самых существенных пунктов оставались выборы Центрального Комитета.

Большинство этих вопросов были весьма дискуссионными, представляя из себя то «поле брани», на котором решалась судьба большевизма. Речь шла о формировании нового внутрипартийного режима, которому предстояло вооружить партию теоретическим и политическим оружием, с которым она должна была предстать перед лицом революции. Ста пятидесяти двум делегатам от 78 партийных организаций, представлявших около 80 тысяч членов РСДРП(б), предстояло определиться не только с программой и стратегией партии, а также выбрать людей, которым будет доверено кормило власти в партии, но и решить, что же в действительности, с точки зрения революционного марксизма, представляет собой разворачивающаяся на их глазах революция. В предыдущих главах мы проанализировали структуру и динамику внутрипартийных разногласий, а также выделили основные группы (и их лидеров), выступавшие накануне конференции с теми или иными вариантами решения спорных проблем. Теперь наша задача рассмотреть ход и итоги «решительного боя» между оппонентами, боя, который завершил одну, и открыл другую страницу истории большевистской партии в том роковом и судьбоносном 1917 году.

Как мы видели, большевистская партия подошла к Апрельской конференции не как монолитная и унитарная в идеологическом и политическом смысле структура, но как «лоскутная» федерация групп с разными взглядами и установками. Многочисленные группы формировались в специфических условиях соответствующих регионов огромной страны под воздействием целого набора факторов (таких как характер и особенности хода революции в том или ином регионе, состав и численность партийной организации и ее связь с рабочим движением, с Советами, с другими социалистическими партиями и т. д.; немалое влияние оказывали взгляды региональных лидеров и теоретические дискуссии, проходившие в партийных организациях, а также тексты и взгляды лидеров партии – Ленина, Каменева и т. д.).

В начале работы конференции развернулась дискуссия вокруг первого пункта повестки дня («Текущий момент. Война и Временное правительство»). Два докладчика – Ленин и Каменев – изложили свои взгляды на проблему, однако далеко не исчерпали всего разнообразия подходов к ней, существовавших в партии. Ленин критиковал тезис о необходимости контроля над Временным правительством со стороны Совета, противопоставляя ему тактику постепенной борьбы за преобладание большевиков в Советах. Этой линии он придерживался все время после возвращения в Россию. Объясняя логику своих рассуждений, он говорил: «Для нас Советы важны не как форма, нам важно, какие классы эти Советы представляют. Поэтому необходима длительная работа по прояснению пролетарского сознания». Таким образом, позиция Ленина заключалась в том, чтобы завоевать Советы для большевизма, превратив их в средство реализации собственной партийной практики. И только после этого Ленин считал целесообразным переходить к свержению правительства и к замене его аппарата аппаратом (большевизированных) Советов.

Каменев противопоставил этой тактике свой подход (претерпевший заметные изменения в течение апреля). Он говорил о том, что Ленин и его сторонники приблизились к его собственному пониманию революционного процесса и его перспектив «после того, как ЦК во вчерашней резолюции принужден был признать, что лозунг немедленного свержения Временного правительства является лозунгом авантюристического характера». Более того, Каменев напомнил собравшимся, что «авантюризм» части руководителей ПК стал возможен «вследствие того, что раньше не приняли во внимание мои слова о том, что лозунг “Долой Временное правительство” может сыграть дезорганизующую роль». Затем он отметил, что Советы представляют собой определенный союз пролетариата и «мелкой буржуазии» (солдат, крестьян), и отрицать такой блок или союз, значит бороться против самой реальности. Следовательно, рассуждал Каменев, большевикам надо определиться со своим отношением к этому естественным путем сложившемуся блоку разных общественных классов: либо разорвать его во имя собственных интересов пролетариата (т. е. во имя социалистически преобразований), что означает нападение как на правительство, так и на поддерживающие его Советы, либо «мы считаем, по условиям текущего момента, блок жизненным, имеющим будущее, – и тогда мы в этом блоке участвуем и строим всю нашу тактику так, чтобы этот блок не разорвать». Последний вариант (на котором и настаивал оратор) подразумевал тактику контроля Советов («блока») над правительством. При этом, Каменев шел на уступки Ленину по важным теоретическим вопросам. Он говорил: «Я за пересмотр программы. Я не испугаюсь и тогда, когда старое название социал-демократии переменят на коммунистическую партию (раньше Каменев утверждал, что такие шаги могут привести к превращению большевиков из партии в кружок пропагандистов – А. С.). В этом смысле мы все пойдем далеко… [и] партия пролетариата выступит точно и определенно как партия социалистического переворота». Впрочем, эта задача, по мнению Каменева, не отменяла другой, а именно той, которая заключалась в сотрудничестве с «блоком» и даже в его поддержке. Гарантию успеха своей тактики Каменев видел в том, что Временное правительство, как правительство империалистическое, вынужденно будет вступить в конфликт не только с пролетариатом, но и с другими слоями «революционной демократии», объединенной в Советы. Главной причиной этого конфликта Каменев считал неспособность правительства решить вопрос о войне. Гарантией победы в этом конфликте может быть, по его мнению, только единство «блока», который проводит политику революционных преобразований вопреки воле правительства, идя навстречу конфликту с ним. Таким образом, каменевское понимание тактики советского контроля над правительством было тесно связано с идеей единства левых сил (на марксистском языке – классового союза пролетариата с мелкой буржуазией).

Поскольку точки зрения Ленина и Каменева были изложены в рамках двух содокладов, то делегатам конференции как бы предлагалось высказываться в пользу одного из них. Однако выяснилось, что есть еще несколько подходов. Так, В. П. Милютин признал правоту Ленина в вопросе о характере текущей революции, которую он также считал социалистической. Однако из этого тезиса он делал совсем не те практические выводы, какие получались у Ленина. Милютин считал, что главной тактической задачей партии должно стать развитие уличной активности («массовых действий»), которая позволит оказывать реальное, а не иллюзорное давление на правительство, вместе с тем, подготовляя массу к дальнейшему углублению революции. Вслед за Милютиным выступил П. Г. Смидович, который вообще призвал не увлекаться борьбой за всевластие Советов, поскольку эти последние являются, с его точки зрения, лишь временной формой, рожденной экстремальными условиями революции, и в будущем должны будут уступить свою роль другим организациям и органам. «И я думаю, что перспектива намечается совершенно иная, чем это рисуется в резолюции… – говорил Смидович – влияние и роль Совета рабочих депутатов ослабнет, власть к нему не перейдет, но могут выработаться совершенно другие органы».

Следом выступал Багдатьев. Характерно, что ему импонировали многие взгляды Каменева, но он не соглашался с его практическими рекомендациями («Доклад т. Каменева в общем предвосхитил мои положения. Я тоже нахожу, что буржуазно-демократическая революция у нас не закончилась, и резолюция Каменева для меня приемлема. Но я сделаю несколько иные выводы»). Его «иные выводы» заключались в том, что Багдатьев считал необходимым бороться за власть Советов сразу же, не дожидаясь того, как они станут на большевистскую точку зрения. Впрочем, Багдатьев предрекал, что захватив власть, Совет по необходимости «большевизируется» под давлением обстоятельств. Таким образом, Багдатьев задним числом как бы оправдывал свое (и своих единомышленников) поведение в дни апрельского кризиса, которое Ленин заклеймил как авантюристическое. Если Ленин считал первой задачей захват Совета для большевизма, а уже потом захват власти для Совета, то Багдатьев выстраивал прямо противоположную логику: сначала Совет отнимает власть у правительства, что, в свою очередь, вынуждает его пользоваться средствами из большевистского арсенала. Эта позиция отражала идейную эволюцию большинства лидеров ПК (которая, как мы видели, находила отклик и среди московских большевиков), которые с правых («каменевских») позиций перешли в оппозицию Ленину слева.

Похожую точку зрения высказал вслед за Багдатьевым и А. С. Бубнов, представитель московского партийного центра: «прежде всего завоевать власть Советам, которые были бы поддержаны голосом масс, массовыми демонстрациями…, как результат этого, – реорганизация временных комитетов в направлении преобладания пролетарских элементов» – говорил он. Такое единодушие Багдатьева и Бубнова говорило о том, что среди руководителей партийного актива обеих столиц были весьма сильны «ультралевые» настроения, опиравшиеся на «правый» (т. е. каменевский) теоретический анализ движущих сил и перспектив революции.

Высказывались и другие точки зрения. Однако, когда речь зашла об окончательном решении обсуждаемого вопроса, то выяснилось, что одни считали, что в ходе дискуссии выявились два течения (вероятно, ленинское и каменевское), а другие говорили о трех наметившихся группах. Каменев категорически высказался за то, что «разногласие сводится к внесению в резолюцию пункта о контроле… и потому третьего предложения не может быть». Он настаивал на том, что точка зрения Бубнова (и, вероятно, Багдатьева – А. С.) отличается от его собственной лишь стилистически или только в нюансах. Но самое интересное заключается в том, что противники Каменева интерпретировали позицию Бубнова точно таким же образом, только в свою пользу. Так, Сталин, который теперь выступал в защиту ленинского доклада, заявлял: «То, что предлагает т. Бубнов, имеет в виду и резолюция т. Ленина»; также как и Каменев, Сталин настаивал, что «разногласие – в вопросе о контроле».

Многим, как среди делегатов Апрельской конференции, так и внешним наблюдателям, действительная разница между взглядами Каменева и Ленина все еще была не ясна. Так, несколькими днями позже, Луначарский, по дороге из Германии в Россию (на месяц позже Ленина в Россию тем же путем, что и он, выехала еще одна группа политических эмигрантов) читал большевистскую прессу и недоумевал, зачем «Ленин толкает к власти большинство Советов рабочих и солдатских депутатов, т. е. тех именно меньшевиков-оборонцев и трудовиков, которые сейчас взяли половину власти». За классовой интерпретацией партийных коалиций Луначарский (и, конечно, далеко не он один) не видел той принципиальной новизны, которая стояла за ленинской программой перехода всей власти Советам. И потому каменевская критика Ленина казалась ему оправданной. Аналогичным образом мыслили многие левые социал-демократы, включая значительное число большевистских активистов.

Впрочем, дальнейшая дискуссия показала, что искусственно заузить спектр взглядов было не так-то просто. В. П. Ногин и В. В. Кураев, вслед за Смидовичем, в своих выступлениях переносили центр тяжести с Советов на учреждения парламентского типа, которые должны были взять на себя роль центра революции (прежде всего речь шла об Учредительном собрании). А. И. Рыков вообще доказывал, что социалистическая революция не может начаться в самой «мелкобуржуазной» стране Европы, и большевикам придется подождать помощи западного пролетариата. Однако Зиновьев, а также выступавшие с заключительным словом докладчики (Ленин и Каменев) вновь подчеркнули, что речь может идти только о двух вариантах резолюции, причем, по словам Ленина, он «с т. Каменевым идет вместе, кроме вопроса о контроле». Кроме того, как Каменев, так и Ленин нанесли удар по «крайне-левому» крылу, которое по словам вождя большевиков, нарушило партийную дисциплину и подлежит осуждению. Таким образом, Ленин идеологическое и политическое расхождение сводил к дезорганизации в партии. «В будущем мы будем все меры принимать, чтобы достигнуть такой организации, чтобы не было пекистов, которые не слушают ЦК» – пообещал он. В вопросе о централизме в партии, об усилении ЦК Ленин и Каменев оказались на одной стороне.

Однако, по главному вопросу – «о текущем моменте» – разногласия сохранялись. «Горячие схватки – по свидетельству очевидца – продолжались и в кулуарах». Причем, некоторые мемуаристы рассказывали позже о том, что сторонники ленинской точки зрения составляли поначалу меньшинство на конференции, или, как минимум, были не организованы. Ситуацию изменил приезд уральской делегации во главе с Яковом Свердловым: «С их приездом сразу повеселело. Они стали организующим центром на конференции и подтянули к себе всех одиночек-ленинцев изо всех других делегаций».

Как бы то ни было, но по итогам дискуссии была избрана резолютивная комиссия, в которую вошли многие из выступавших (не было лишь Багдатьева): Ленин, Зиновьев, Каменев, Сталин, Бубнов, А. Г. Правдин, Ногин, а также И. А. Теодорович и Милютин. Выработанные этой комиссией тексты резолюций о Временном правительстве (без пункта о контроле!) и о текущем моменте были приняты конференцией почти единогласно при 3 против и 8 воздержавшихся, в первом случае и при 71 за и 8 воздержавшихся во втором. Входившие в согласительную комиссию Бубнов, Милютин, Каменев и другие были связаны общей ответственностью за итоговый текст. Таким образом, разнообразие интерпретационных моделей и практических предложений было сведено к компромиссному тексту, устраивавшему абсолютное большинство. Причем ленинское влияние на итоговую резолюцию было определяющим, но не тотальным.

Несколько следующих докладов и соответствующих резолюций – по аграрному вопросу, об объединении интернационалистов (этот вопрос был уже, в целом, разрешен партией в предыдущий период и теперь никаких разногласий не вызывал), об отношении к Советам – особых споров не вызвали и были приняты практически единогласно. Дав бой Ленину на обсуждении вопроса о контроле, Каменев и другие оппоненты вождя во всех этих вопросах были вполне солидарны с ним. Или, во всяком случае, не готовы были вновь вступать в спор с Лениным из-за сохранявшихся разногласий, каковые оставались, например, по вопросу о роли и значении Советов.

Однако оставались еще две сложные дискуссионные проблемы, которые обещали обнаружить серьезные разногласия среди делегатов конференции. Это были национальный вопрос и вопрос о положении в интернационале. Но обсуждение этих важных проблем было отложено на последний момент, а вместо него были проведены выборы в ЦК.

Таким образом, на общероссийском партийном форуме, теоретические и политические разногласия представителей региональных групп аннигилировались, сводились к «общему знаменателю» в рамках тех или иных компромиссных формулировок. В итоге споры по каждому дискуссионному вопросу заканчивались артикуляцией двух-трех текстов возможной резолюции, выбор между которыми определялся путем голосования и/или сводился на нет процедурой согласования в специально выбираемой для этого комиссии (в которую входили наиболее влиятельные сторонники итоговых вариантов резолюции – Ленин, Каменев и т. д.). Таким образом, «лоскутная» структура партии, сформировавшаяся в условиях относительной изоляции региональных групп друг от друга и от общепартийной дискуссии, превращалась в систему более или менее единых внутри себя «фракций», объединенных вокруг той или иной (усредненной) теоретической и политической программы. Борьба этих «фракций» и достижение компромисса между ними и определяли характер итоговых резолюций, а также решений по организационным и кадровым вопросам (прежде всего выбор нового ЦК).

* * *

Процедура выборов нового ЦК партии имела огромное значение для формирования нового внутрипартийного режима, оказавшись его исходной точкой, с одной стороны, а с другой став финалом двухмесячной эволюции партии и борьбы за влияние в ней.

Из 133 делегатов с решающим голосом участвовали в тайном голосовании только 109. Однако «даже из лаконичных записей протоколов ясно, что они [делегаты] отдавали себе отчет, сколь многое зависит от того выбора, который им предстоит сделать. В большевистской партии, с ее акцентом на централизованный контроль и руководство, выбрать дееспособных лидеров было не менее важно, чем наметить верную тактику» – комментировал эту процедуру Р. Слассер.

В самом начале заседания Ленин, при поддержке «части старого Центрального Комитета» (в т. ч. Зиновьева), вносит предложение увеличить количество членов ЦК с 9 до 13. По словам Зиновьева, «9 человек мало, ибо нужны делегаты [от провинции]». При этом, высказываются два альтернативных предложения: оставить ЦК из 9 человек и расширить его сразу до 15. В ходе голосования, большая часть делегатов конференции высказываются за 9 человек. Далее делегаты принимают решение не избирать кандидатов в члены ЦК. Таким образом, участники конференции не поддержали предложение вождя, что может служить дополнительным аргументом против распространенного заблуждения о якобы полном контроле Ленина над партией и ее настроениями.

Для информации оглашаются списки кандидатов в члены ЦК, их всего девять штук, большинство без подписей. После этого поднимается вопрос о необходимости предварительного обсуждения кандидатур. С мест высказывались возражения против этого, «ибо голосование покажет, какие товарищи больше всего известны и считаются дельными работниками». Однако Зиновьев выступает с аргументами в пользу предварительного обсуждения. Конечно, говорит он, «…для известных товарищей обсуждение не нужно, если же некоторые товарищи большинству конференции не известны, то должно ознакомить конференцию с выставленными кандидатами». Аргументы Зиновьева, видимо, убедили многих, но далеко не всех. Предварительное обсуждение было признанно необходимым 35 голосами против 33, причем решено было обсуждать ту или иную кандидатуру, только если этого требовали не менее 10 делегатов.

Еще до обсуждения, проходившего при закрытых дверях, три известных большевика (Дзержинский, Бубнов и Милютин) сняли свои кандидатуры. Но сразу после того, как это сделали последние двое, Зиновьев заявил, что «снятие кандидатур, помещенных в списки, не может быть обязательным для голосующих». После этого начинается обсуждение.

Отметим и еще одно обстоятельство. Несмотря на то, что как мы видели, участники конференции высказались против предложения Ленина об увеличении числа членов Центрального Комитета до 13, а также против избрания кандидатов в члены ЦК, таковые, возможно, все-таки были избраны в количестве четырех или даже пяти человек. Хотя документального подтверждения этому факту нет, упоминание об этом содержится в издании протоколов 1934 г., когда многие участники Апрельской конференции, а также члены (и все вероятные кандидаты в члены) избранного ею ЦК были еще живы. В 1934 г. особенной политической необходимости приписывать Бубнову, Глебову-Авилову, Правдину и Теодоровичу статус кандидата в члены ЦК, избранного Апрельской конференцией не было, поэтому, вероятно, это указание можно считать достоверным.

Таким образом, всего было избрано, скорее всего, 13 или 14 товарищей, как и предлагал Ленин, хотя формально полноправными членами ЦК являлись 9 человек. Среди избранных только кандидатуры Ленина и Зиновьева не вызвали у делегатов никаких вопросов – слишком велики были авторитет и известность этих деятелей. Еще шесть будущих цекистов (Каменев, Сталин, Ногин, Милютин, Теодорович и Глебов; последние двое, правда, в качестве кандидатов) были избраны, благодаря «заступничеству» этих двух «вождей».

Всего, названные выше девять списков содержали 26 фамилий. Кандидатуры семерых из них не потребовали никаких дискуссий: Ленина и Зиновьева и так хорошо знали, а обсуждать остальных ни у кого не возникло никакого желания. В отношении еще 19 человек были поданы соответствующие запросы делегатов. Однако в действительности обсуждались только десять товарищей. Желающих опротестовать кандидатуру или, наоборот, вступиться за остальных не нашлось.

За Сталина и Каменева поручился сам Ленин (а за Каменева еще и Ногин). Авторитет Ленина в партии был, несомненно, велик и его заступничество решало многое. Именно оно помогло Сталину и Каменеву получить почти столько же голосов, сколько получили Ленин и Зиновьев (первые двое получили соответственно 97 и 95, а вторые 104 и 101 голос). И это при том, что накануне выборов ЦК, среди делегатов имели широкое распространение резко антикаменевские настроения. В ходе конференции один из делегатов (некто Соловьев; на конференции было два делегата с такой фамилией – один представитель Петроградской организации, а другой – Московской окружной) выступил с резкой критикой Каменева, напомнив собравшимся и о поведении последнего на суде по делу думской фракции РСДРП(б), и о его сомнительной политике в «Правде» в марте. Причем, критика была весьма болезненной: Каменеву припомнили его самую правую статью в «Правде», где он призывал платить немцам «за пулю – пулей» (пресловутый № 9 «Правды»). Такие же антикаменевские настроения имели место и до конференции. Однако страстная защита Каменева Лениным сделала свое дело.

В пользу еще четырех кандидатов – Теодоровича, Ногина, Милютина и Глебова-Авилова – выступал Зиновьев. Однако, несмотря на рекомендацию ближайшего ученика Ленина, Теодорович и Глебов-Авилов не сумели набрать достаточно голосов для того чтобы стать полноправными членами ЦК и прошли лишь в качестве кандидатов.

В первоначальный ленинский список кандидатов в члены ЦК не входил, по всей видимости, Свердлов. Во всяком случае, об этом впоследствии рассказывал Троцкому, как о своей «вопиющей ошибке», сам Ленин. «К счастью – добавлял он – снизу нас поправили». Впрочем, активность уральской делегации, оказавшей Ленину существенную поддержку во время дискуссии по вопросу о стратегии и тактике партии («о текущем моменте»), а также личные организационные способности самого Свердлова, проявившиеся и на Урале во время его короткой командировки, и в ходе работы конференции, сделали эту «поправку» почти само собой разумеющейся.

На этом фоне распространенное (особенно в западной историографии) мнение, сформулированное Р. Пейном, о том, что «Как обычно, Центральный Комитет был подобран Лениным, а голосование было не более чем простой формальностью» – не выдерживает никакой критики.

В пользу Свердлова выступил только делегат от Самарской партийной организации Куйбышев, который, выражая мнение многих старых партийцев, указал на выдающиеся организаторские способности Свердлова, подчеркнув, что «Присутствие его необходимо в ЦК». Троцкий в конце жизни полагал, что то обстоятельство, что Свердлова не оказалось в ленинском списке, является результатом влияния Сталина. Однако поскольку ни сам Сталин, ни Ленин, ни кто бы то ни было другой не выступал против кандидатуры Свердлова, эту гипотезу Троцкого можно отнести на счет его полемической субъективности. Хотя участие Сталина в подготовке ленинского списка вполне вероятно.

Итак, ведущая группа в партийной верхушке, состоявшая из Ленина, Зиновьева и, возможно, Сталина подготовила список «желательных» членов будущего ЦК, в который кроме них входили Каменев, Теодорович, Ногин, Глебов-Авилов и Милютин. Но ведь Ленин предлагал расширить состав ЦК до 13 человек, следовательно, у него должны быть наготове как минимум 13 кандидатур. Более того, несмотря на решения конференции, фактически ЦК действительно увеличили (за счет избрания кандидатов). Но ни Ленин, ни Зиновьев никого больше публично не защищали. Получается, что «вакантными» оставались сразу пять мест. Одно из них занял «забытый» было Свердлов.

Наконец, в пользу Смилги и Бубнова также высказались известные большевики (Муранов и Ломов-Оппоков), причем в отношении первого из них звучали только аргументы «за». В итоге Смилга был избран членом, а Бубнов кандидатом в члены ЦК. Скорее всего, эти две кандидатуры не вызывали у Ленина и его группы сопротивления: отводов с их стороны не последовало. Более того, Бубнов был весьма важен, как представитель влиятельного (судя по дискуссиям) течения в партии и один из лидеров МОБ (недаром поддержал его именно его московский товарищ Ломов).

Вообще, все избранные в ЦК большевики, кроме «большой четверки» (Ленина, Зиновьева, Сталина и Каменева) были представителями крупнейших парторганизаций страны. Смилга был членом Кронштадтского комитета партии и после избрания в ЦК отвечал за работу в парторганизациях и Советах окрестностей Петрограда и в Финляндии, где пользовался большим авторитетом и влиянием. Бубнов и Ногин были представителями Московского областного бюро и московского комитета партии. Федоров, Теодорович, Милютин и Глебов-Авилов были членами петроградского комитета. Правдин представлял Уфимскую парторганизацию. У Свердлова был мандат уральского обкома РСДРП(б), восстановленного при его участии в течении марта-апреля 1917.

В сложных условиях, в которых оказались большевики после революции, необходимо было консолидировать партию, наладить «обратную связь» с региональными организациями. Да и в более поздний период, в основе формирования Центрального Комитета, как свидетельствуют архивные источники, оставался принцип представительства крупнейших региональных организаций партии. Об этом свидетельствует, например, тетрадь делегата VI съезда РСДРП(б) К. А. Козлова. Тетрадь представляет собой подробный конспект заседаний съезда, в том числе и того закрытого заседания, на котором обсуждались кандидатуры в ЦК и происходили выборы и протоколов которого не сохранилось. В тексте, в частности, приведены списки кандидатов в ЦК, представленные делегатам несколькими крупнейшими делегациями: московской, поволжской, петроградской, уральской, латышской, кавказской, а также группой межрайонцев.

По всей видимости, в апреле, конкретные кандидатуры представителей крупнейших парторганизаций согласовывались на предварительных частных совещаниях с членами крупнейших делегаций. Сведения о них, правда весьма отрывочные, дошли до нас. Причем, известно, что на заседаниях московской и петроградской делегаций категорически отводилась кандидатура Каменева. Ряд делегатов, в т. ч. Бубнов и Ломов, вспоминали, что «в виду крайне резкого настроения подавляющего большинства делегатов конференции против тов. Каменева … руководящему ядру конференции во главе с Лениным и Сталиным пришлось созвать два закрытых заседания старых большевиков-ленинцев, где т. Ленин отстаивал и с трудом отстоял кандидатуру т. Каменева в члены ЦК». Выступление Соловьева, направленное против кандидатуры Каменева, подтверждает наличие таких настроений среди московских и петроградских большевиков.

Предварительные совещания с представителями крупнейших парторганизаций страны, на которых согласовывались списки в ЦК, стали обычной практикой. Так, в марте 1919 г., накануне VIII съезда партии, на одном из пленумов ЦК Крестинский и Стасова «…сообщили о переговорах с уральцами, поволжанами, питерцами и москвичами о списках ЦК» и огласили предварительный список. Очевидно, разработанная в апреле 1917 г. технология, в основном, была принята партией на вооружение.

В ходе одного из частных совещаний Ленина с делегатами от московской парторганизации, резко против вхождения в ЦК Каменева выступил Ломов-Оппоков. Во время официального обсуждения кандидатуры Каменева он, как известно, промолчал. Зато он выступил в поддержку кандидатуры Бубнова. А другой москвич – Ногин – выступил в поддержку Каменева, заявив, что на совещании членов московской парторганизации, где обсуждалось поведение Каменева, «после горячих дебатов <…> ему было высказано полное доверие». Вероятно, на одном из предварительных совещаний, между московскими делегатами, принадлежавшими к разным группам, была достигнута договоренность о «непротиводействии» друг другу, которая позволила пройти в ЦК представителям обеих московских фракций. Впрочем, эти договоренности не носили, видимо, окончательного и обязательного для всех характера. Во всяком случае, некоторые видные представители московских большевиков в ходе обсуждения выступали против своих оппонентов. Так, Р. Землячка упрекнула Ногина в том, что он «запуган атмосферой Совета», и это мешает его партийной работе. Не все левые москвичи готовы были согласиться с кандидатурой Ногина, одного из лидеров правой группы в Москве. С другой стороны, против Бубнова высказался Ангарский, один из членов МК РСДРП(б), близкий по взглядам к Ногину и Рыкову.

И все же, с высокой долей уверенности можно предположить, что конечный вариант «ленинского списка» мог формироваться в ходе подобных совещаний, на которых представители различных групп согласовывали возможные кандидатуры. В итоге, в ЦК оказалось два москвича, представлявших противоположенные течения – радикально-левое (Бубнов) и умеренно-правое (Ногин).

Смилга был представлен делегатам видным членом петроградского комитета Мурановым, знавшим его по ссылке. Муранов высоко оценил доклады Смилги (один был прочтен еще в ссылке, а другой – о положении в партийных организациях и Советах окрестностей Петрограда и в Финляндии – был представлен в ходе конференции) и заявил, что «товарищи ссыльные поддержали бы эту кандидатуру». Сам Смилга, вернувшись, после Февраля из Сибири, был направлен в Кронштадт, где его избрали одним из руководителей парторганизации. После конференции он продолжил работу в парторганизациях окрестностей Петрограда (Кронштадт, Петергоф, Выборг, Гельсингфорс и т. д.), стал председателем Областного комитета армии и флота. Очевидно, что окрестности столицы (а Кронштадт с его революционными матросами, в особенности) являлись одной из приоритетных областей с точки зрения революционной политики.

Итак, первыми после революции членами ЦК стали Ленин, Зиновьев, Сталин, Каменев, Смилга, Свердлов, Милютин, Ногин и Федоров. Кандидатами в члены центрального комитета были избраны Бубнов, Глебов-Авилов, Правдин и Теодорович.

Интересно, что среди кандидатур были такие известные деятели, как Шляпников, Залуцкий и Молотов, но никто не высказался в их пользу. В итоге они получили недостаточное число голосов, для того чтобы быть избранными в ЦК. Сказалось то напряжение, которое существовало в отношениях между лидерами первого послереволюционного призыва РБ ЦК и петроградскими большевиками, от поддержки которых во многом зависело это голосование. Шляпников, Залуцкий и Молотов не были представителями ни петроградской, ни какой либо другой организации и им не на кого было опереться. С другой стороны, они проиграли борьбу за лидерство в партии в целом и вынуждены были уступить свое место другим лидерам.

Еще одним видным большевиком, прославившимся в марте-апреле, но не избранным в ЦК, был С. Багдатьев. В его случае, видимо, причиной стало то столкновение, которое произошло между ним и Лениным в дни апрельского кризиса. Если учесть то, что Ленин несколько раз в ходе самой конференции жестко критиковал «пекистов, которые не слушают ЦК», подразумевая именно Багдатьева и его сторонников, поражение последнего на выборах в ЦК становится понятным. Даже для левых он стал слишком одиозной фигурой, ответственной за осужденную партией «авантюру». Правые же, во главе с Каменевым, сделали этот эпизод одним из аргументов в своей полемике с Лениным, что еще сильнее дискредитировало Багдатьева в глазах делегатов конференции. При этом в ЦК (на правах кандидата) вошел близкий к Багдатьеву по взглядам Бубнов.

Итак, новый состав ЦК был довольно пестрым. В него вошли лидеры с весьма разными взглядами: ультра-левые, сторонники немедленного перехода к борьбе за советскую власть (Бубнов), Ленин и сторонники его стратегии борьбы за преобладание в Советах (кроме вождя здесь следует упомянуть Сталина и Зиновьева), Каменев и его единомышленники, ориентировавшиеся на стратегию солидарности советского блока, оказывающего последовательное давление на правительство (кроме Каменева эти взгляды разделял Ногин). Взгляды Милютина, Смилги и Свердлова располагались в левой части большевистского идейно-политического спектра. Впрочем, Смилга и Свердлов не относились к числу теоретиков, и реконструировать нюансы их взглядов сегодня уже невозможно. Однако их позиция имела большое значение, поскольку оба были видными партийными организаторами.

* * *

В целом, возникший на конференции внутрипартийный режим был несравненно прочнее той зыбкой системы, которая существовала в марте-апреле. Он был институализирован, субординация внутри партии была формализована (что снижало, хотя и не сводило на нет риск конфликта руководящих инстанций, прежде всего ЦК и ПК). У этого режима была своя (пусть и не до конца проработанная в некоторых отношениях) программа, основанная на «Апрельских тезисах», которая отталкивалась от установки на завоевание преобладающего влияния в Советах на первом этапе и замене Временного правительства (большевизированными) Советами на втором. Оппозиция этому внутрипартийному курсу существовала не вне ЦК, а внутри его, что снижало риск раскола, но вынуждало лидирующую группу во главе с Лениным к постоянным поискам компромисса.

Созданная на Апрельской конференции система организации внутрипартийной власти и соответствующая политическая стратегия была испытана на прочность в ходе бурных событий лета 1917 г. В течение нескольких следующих месяцев, созданный на Апрельской конференции внутрипартийный режим развивался и эволюционировал. Однако, в целом, он выполнил ту роль, которую на него возложили его архитекторы: сплотил партию, превратив ее из «федерации» сравнительно разрозненных и автономных групп в цельную и мощную политическую структуру, способную вырабатывать единый политический курс и оперативно реагировать на вызовы революции. Это вовсе не означало установления идейной и политической монолитности, но лишь обеспечивало создание механизмов принятия окончательных решений, позволявших преодолевать разногласия.

## Троцкий и партия

После завершения Апрельской конференции большевистскую партию ждал период относительного спокойствия. Собственно, после апрельского кризиса вся страна как бы отошла от огромного напряжения первых месяцев революции и сделала передышку перед еще более грозным будущим. Май 1917 г. был, пожалуй, самым спокойным месяцем между февралем и октябрем. Однако это не означает, что взбудораженная революцией Россия вернулась к своей обычной сонной жизни, полной рутинного труда и военных тягот. Стремительно изменялись общественные настроения и симпатии; миллионы людей включались в общественную и политическую жизнь страны; партии приобретали тысячи новых сторонников; возникали и развивались новые социальные институты и общественные отношения; рождались идеи и складывались коалиции. Революционный процесс шел полным ходом, хотя ярких и значительных событий на сцене публичной политики некоторое время, казалось бы, и не происходило.

После Апрельской конференции и до конца мая Центральный Комитет РСДРП(б), по подсчетам историков, собирался от трех до шести раз. Среди вопросов, обсуждавшихся на этих заседаниях важнейшими были отношение к конференции циммервальдистов, возможность и условия объединения с Межрайонной организацией РСДРП («межрайонкой») и Троцким, отношения ЦК и ПК в связи с вопросом о постановке отдельного печатного органа ПК и др., а также вопросы кампании по выборам районных дум Петрограда. Решались и более узкие, технические вопросы – о посылке уполномоченных в регионы, о финансировании партийной деятельности и т. д. В отчете о деятельности ЦК, сделанном Сталиным на VI партийном съезде 27 июля, говорилось еще о двух направлениях деятельности ЦК – перевыборы в Советы и антивоенная кампания. Перевыборы Советов, муниципальная работа, антивоенная агитация и т. д. требовали усилий от партийных организаторов и публицистов, но не вызывали сами по себе противоречий внутри большевистского руководства.

Напротив, отношение к международной социалистической конференции оставалось предметом дискуссий в партии. Вопрос о сближении с Троцким и межрайонным комитетом РСДРП также был воспринят неоднозначно. Наконец, возникший в конце мая вопрос о возможном появлении отдельной газеты ПК вызвал возмущение Ленина и довольно острое столкновение Петроградской организации с Центральным Комитетом (противоречия между этими двумя инстанциями существовали и до этого случая, о чем уже говорилось выше). Собственно, эти три пункта и стали предметом внутрипартийной борьбы в РСДРП(б) в конце весны 1917 года. Впрочем, по остроте и интенсивности эти дискуссии не шли ни в какое сравнение со столкновениями, будоражившими партию в марте-апреле.

Как уже говорилось, Апрельская конференция по докладу Зиновьева большинством голосов приняла решение участвовать в готовящейся в Стокгольме конференции социалистов-циммервальдистов. Это решение было принято вопреки мнению Ленина и критиковалось им как «ошибка конференции». Однако вождь не опустил руки и добился того, что ЦК партии в начале мая «наполовину исправило ошибку», поручив большевистским делегатам конференции заявить о том, что РСДРП(б) покидает Циммервальдовское объединение, в случае, если на конференцию будут приглашены «оборонцы». Этот ход объективно означал дезавуацию решений конференции. Дело в том, что центристский характер Циммервальда предполагал участие как правого, так и левого крыла международной социал-демократии, и участие «шейдеманов» и других «социал-шовинистов» (пользуясь терминами Ленина), было гарантировано.

Таким образом, ЦК во главе с Лениным, фактически, отменял решение конференции партии, обуславливая его выполнение нереальными условиями. Важно, что создавался прецедент (в послереволюционной истории первый), когда решение партийного форума «наполовину исправлялось» избранным этим форумом органом. Это был символ грядущей централизации партии, этап на пути ее отрыва от собственных демократических структур. Впрочем, пока это решение оставалось одиночным эпизодом.

Второй аспект, который следует отметить, это то обстоятельство, что, по свидетельству Ленина, решение было принято ЦК «единогласно». Достоверно известно, что в конце апреля минимум один из членов ЦК – Г. Зиновьев – был сторонником линии на участие в социалистической конференции (использовать этот европейский форум он призывал «в последний раз», но все таки настаивал, что игнорировать его нельзя). Ведь именно по докладу Зиновьева и было принято решение большевистской конференции. Как голосовали другие члены нового ЦК неизвестно, но вряд ли в этом вопросе они были единодушны; «правые» большевики, такие как Каменев, скорее всего, склонялись в пользу участия в циммервальдовском движении. И вот, уже в первой половине мая ЦК голосует ленинское предложение «единогласно».

Трудно сказать было ли это результатом напряженной дискуссии, политическим компромиссом, или итогом собственной эволюции сторонников резолюции апрельской конференции. Впрочем, в пользу последней гипотезы есть одно подтверждение. 6 мая в «Правде» появилась статья самого Зиновьева «Господин Вандервельде», целиком посвященная критике (очень жесткой) бельгийского социалистического министра и председателя Международного социалистического бюро Эмиля Вандервельде, посетившего Петроград. Он наряду с другими деятелями правого крыла европейской социал-демократии (А. Тома, М. Кашен, О’Грэди) критиковались Зиновьевым за «социал-шовинизм» и сделку с буржуазией своих стран. Статья заканчивалась словами «Избави нас, господи, от таких друзей, а с врагами мы сами справимся…». Эта критика в условиях дискуссии по вопросу об участии в социалистической конференции, может рассматриваться как эволюция в сторону позиций Ленина, призывавшего отказаться от участия в общих мероприятиях с умеренными и правыми социалистами. А если учесть, что визит Вандервельде был направлен на поддержку курса российских оборонцев на дальнейшее участие России в войне, то понять раздражение большевиков правыми и умеренными социалистами можно легко. Т. е. поддержка, которую продемонстрировал Вандервельде лидерам меньшевиков и эсеров, послужила для большевистских лидеров сильным аргументом против участия в совещании с его единомышленниками.

Как бы там ни было, Ленину удалось консолидировать ЦК по этому важному (хотя и не главному) вопросу и добиться от него фактической дезавуации решения Апрельской конференции.

Вторым трудным вопросом, с которым столкнулось большевистское руководство в мае, стало сближение с «межрайонкой» и Л. Д. Троцким. Однако источники не позволяют судить о том, как именно протекала внутрипартийная дискуссия по этому поводу.

Троцкий вернулся из эмиграции на месяц позже Ленина, 4 мая. На вокзале его встречали, но куда скромнее, чем вождя большевиков. Если Ленина приветствовал Чхеидзе, то Троцкого – член большевистского ЦК Г. Федоров, фигура куда менее значительная, а также М. Урицкий, старый друг и ближайший соратник Троцкого, один из лидеров «межрайонки». Тем не менее, сам факт, что большевики официально послали встречать Троцкого члена своего ЦК, говорит о том, что идея о сближении с этим старым противником уже обсуждалась в партии. К сожалению, следов такого рода обсуждений не сохранилось.

Однако многозначительные жесты со стороны большевиков в адрес Троцкого продолжались. Прибыв сразу с вокзала на заседание Исполнительного Комитета Совета, Троцкий столкнулся с холодностью его председателя Чхеидзе. Но пилюлю поспешили подсластить большевики, немедленно предложившие включить своего старого оппонента в Исполком, как бывшего председателя Совета 1905 года. Предложение это, хоть и вызвало замешательство, было принято (правда Лев Давидович получил лишь совещательный голос). Такая демонстрация расположения и политического доверия со стороны большевиков не могла не быть замечена Троцким, еще только присматривавшимся к «диспозиции политических групп» и нуждавшимся во влиятельных союзниках. Но предшествующие полтора десятилетия оставили обеим сторонам целый багаж взаимных обвинений, претензий и споров, откуда такая любезность? Да еще со стороны партии, мало склонной к примирению со своими оппонентами?

Вопрос о том, кому принадлежала инициатива в этом вопросе, крайне важен, ибо он связан с одной из наиболее важных теоретических дискуссий в истории российской социал-демократии. По всей видимости, идея примирения родилась в недрах самой большевистской партии (Троцкий никаких шагов в этом направлении до сих пор не предпринимал), причем на самом ее верху, иначе член ЦК не поехал бы встречать столь известного (чтобы не сказать одиозного) деятеля, да и предложение о кооптации Льва Давидовича в Исполком Совета вряд ли исходило от рядового партийца.

Троцкий был известен в социалистической среде как один из авторов и самый яркий защитник теории перманентной революции, взятой им на вооружение еще в 1905–1906 гг. После разгона Совета 1905 года и ареста его лидеров Троцкий в тюрьме написал несколько весьма оригинальных текстов. В них он доказывал, что несмотря на относительную отсталость, Россия может стать флагманом европейской революции. Но еще важнее, что революция в России, по Троцкому, начавшись как буржуазная, неизбежно перерастет в социалистическую, поскольку ее лидером станет передовой рабочий класс (его главный антагонист, российская буржуазия, слишком слаба для этого). Пролетариат, считал Троцкий, найдет себе союзника в крестьянстве, нуждающемся в аграрной революции. Опираясь на крестьянское большинство, он сумеет взять власть и экспортировать революцию в Европу, где он обретет надежного союзника в лице немецких и французских рабочих, гораздо более многочисленных. Пролетариат сумеет разрушить военно-бюрократический аппарат старого государства, заменив его системой Советов, распустив армию и полицию и заменив их всеобщим вооружением народа.

Эти взгляды неоднократно критиковались как большевиками, так и меньшевиками на протяжении всех 12 лет, минувших со времен первой революции. Однако теперь те же (или, по меньшей мере, очень близкие) идеи проповедовал никто иной, как Ленин в своих «Апрельских тезисах» и других работах и выступлениях.

Кроме того, двух былых противников объединяло отношение к войне. Наконец, Троцкий пересмотрел свои взгляды, и отказался от линии на «объединение» социал-демократии. Теперь он считал неприемлемым организационное единство с «социал-патриотами».

Таким образом, Троцкий оказался на крайне левом фланге марксистов в России, где никого, кроме большевиков не было. Близость взглядов и политической стратегии Ленина и Троцкого была все более очевидной. И, в первую очередь, для самого Ленина, автора «левого переворота» в РСДРП(б). Впрочем, понимали это многие активисты партии, и не только в Петрограде. О том, что новая большевистская стратегия весьма близка старым взглядам Троцкого говорил, например, один из докладчиков на московской общегородской конференции РСДРП(б) 11 мая, который утверждал: «Раньше большевики высмеивали Троцкого, а теперь сами стали на его точку зрения…».

В таких условиях, Троцкий (ко всему прочему блестящий публицист и агитатор) становился естественным и очень ценным союзником для левых большевиков. В том числе, и в области внутрипартийной борьбы, где «старый большевизм» все еще сохранял сильные позиции. Поэтому наиболее вероятным представляется сценарий, согласно которому жесты доброй воли со стороны большевиков в адрес Троцкого были инспирированы лично самим вождем партии.

В свой первый день в России Троцкому представился случай выступить в Совете, в исполком которого он только что попал по рекомендации большевиков. Обсуждался как раз самый актуальный вопрос текущей политики: коалиционное правительство. Так и не оправившееся от Апрельского кризиса Временное правительство пыталось укрепить свой авторитет, пригласив к участию в своей работе умеренных социалистических лидеров. Вопрос обсуждался в Совете, где против коалиции выступили только большевики и небольшая группа меньшевиков-интернационалистов. Эсеро-меньшевистское большинство благословило ее.

В конце прений слово для приветственной речи было предоставлено Троцкому. Тот начал со славословия русской революции, которая «открывает новую эпоху, эпоху крови и железа, но уже в борьбе не наций против наций, а класса страдающего и угнетенного против классов господствующих». В условиях, когда советские лидеры только что вошли в правительство, тем самым разделив с представителями буржуазных партий ответственность за войну, это было вызовом. Но Троцкий продолжал: «Я не могу скрыть, что со многим из того, что сейчас происходит, я не согласен. Я считаю что вхождение в министерство опасно…». В первом же выступлении, без каких либо предварительных согласований, Троцкий заявил о себе как сторонник позиции, до сих пор считавшейся почти исключительно большевистской причудой. «Что же мы рекомендуем? – продолжал он – Я думаю, что следующим вашим шагом будет передача всей власти в руки рабочих и солдатских депутатов».

7 мая большевики и межрайонная организация РСДРП устроили специальный прием в честь Троцкого, а на 10 мая была назначена встреча большевистских лидеров с Троцким и активом межрайонной организации, посвященная вопросу об объединении. С большевистской стороны во встрече участвовали Ленин, Каменев и Зиновьев.

Выяснилось, что хотя взгляды Троцкого и Ленина сблизились, первый в меньшей степени торопится с объединением. Лев Давыдович признал, что единство между большевиками и меньшевиками (его старое программное требование) нежелательно; что объединение должно происходить только на почве радикального интернационализма и разрыва с «социал-патриотизмом». Зачитанные Лениным проекты резолюций по вопросу объединения устроили Троцкого «целиком». Но от предложения войти в РСДРП(б) немедленно, он отказался: «Я называться большевиком не могу… Признания большевизма требовать от нас нельзя» – говорил он.

В целом, главным спорным моментом остался вопрос о названии: «Старое фракционное название нежелательно…». В остальном, договоренности были достигнуты. Было решено создать Бюро по объединению социал-демократов-интернационалистов, в которое вошли большевистский ЦК, представители национальных с-д организаций и «межрайонки» (допускалось присоединение к процессу меньшевиков-интернационалистов Мартова, если те порвут организационные связи с оборонцами).

Р. Слассер, ссылаясь на реферативные записи Ленина, которые тот делал на конференции межрайонцев 10 мая, во время обсуждения условий объединения межрайонной организации с РСДРП(б), пытается доказать, что речь шла не о создании рабочей группы по объединению организаций, а о реформе структуры самого ЦК. В ленинском конспекте речи Троцкого, отвечавшего на предложения большевиков, есть такие слова: «Бюро – (Ц[ентральный] К[омитет]+…) приемлемо». «Отсюда можно заключить, – пишет Слассер – что Ленин предложил Троцкому место во «внутреннем ядре», Бюро Центрального Комитета, и что Троцкий готов был согласиться». Слассер полагает, что Бюро ЦК было предшественником Политбюро, история которого, таким образом, начинается якобы уже весной 1917 г. Доказывая свою гипотезу, он ссылается на биографию Сталина, написанную в 1930-х гг. И. Товстухой, где говорится, что Сталин был членом Политбюро уже с 1917 г. Однако согласиться с такой интерпретацией вряд ли возможно, что уже было показано в отечественной историографии.

На самом деле из контекста дискуссий становится ясно, что речь шла лишь о техническом обеспечении объединительного процесса, а именно о создании Организационного Бюро, в состав которого должны были войти как члены ЦК большевистской партии, так и представители межрайонцев и национальных социал-демократических организаций (латышской, польской и т. д.), на чем специально настаивал Троцкий. Таким образом, речь шла лишь об определении состава коллегии, которая будет отвечать за процесс подготовки объединения организаций, а вовсе не о роли Троцкого в большевистской иерархии.

Несмотря на небольшие трения, объединительный процесс был запущен. Были обговорены формы текущего сотрудничества, этапы и характер интеграции.

Появление Троцкого не могло не озадачить старую большевистскую гвардию. Показательно что предложения, сделанные большевиками 10 мая, были сделаны от имени лично Ленина и «некоторых членов ЦК» и только «затем и большинство членов ЦК одобрило эти предложения». Старая вражда делала Троцкого (а приходил он в качестве не рядового партийца, а одного из лидеров – таков уж был его статус и авторитет в социал-демократии) очень неоднозначной фигурой для старой большевистской гвардии, включая его собственного зятя Каменева, которому предстояло обрести еще одного оппонента в собственной партии. И когда Ленин на вопрос о том, что мешает ему объединиться с Троцким, отвечал «А вы не знаете? Амбиции, амбиции, амбиции», он, возможно, имел ввиду не только Льва Давидовича, но и некоторых из «своих большевиков». В том же мае 1917 г. видный деятель петроградской организации РСДРП(б) М. Томский скажет о Троцком лично Ленину: «Это кит, который шатается туда и сюда». Недоверие к бывшему противнику, ревность к нему были еще очень велики.

Троцкий в своей книге о Сталине описывает «разделение труда» в верхах большевистской партии в мае 1917 г.: «Редакцией «Правды» руководил Ленин, притом не издалека, как до войны, а непосредственно изо дня в день. По камертону «Правды» настраивается партия. В области агитации господствует Зиновьев. Сталин по-прежнему не выступает на митингах. Каменев, наполовину примирившийся с новой политикой, представляет партию в Центральном Исполнительном Комитете и в Совете. Сталин почти исчезает с советской арены и мало появляется в Смольном. Руководящая организационная работа сосредоточена в руках Свердлова: он распределяет работников, принимает провинциалов, улаживает конфликты. Помимо дежурства в «Правде» и участия в заседаниях ЦК, на Сталина ложатся эпизодические поручения то административного, то технического, то дипломатического прядка». Представляется, что это вполне адекватное и достоверное описание механики работы ЦК партии, соотношения ее лидеров и разделения между ними функциональных ниш в тот период. Эта же картина подтверждается и другими источниками.

Следы интенсивной публицистической деятельности Ленина бросаются в глаза на страницах «Правды», почти в каждом номере которой опубликована минимум одна, а иногда и несколько статей вождя. В полном собрании сочинений Ленина его тексты, написанные за май составляют порядка 200 страниц. Зиновьев также печатал статьи в центральном органе партии (хоти и реже Ленина), выступал на митингах и различных форумах (например, на конференции фабрично-заводских комитетов, открывшейся 30 мая), добиваясь увеличения влияния большевиков на рабочие и солдатские организации. Свердлов и Сталин были главными орговиками партии, на их плечах лежала аппаратная работа и первую скрипку в этой области, по всем свидетельствам, играл Свердлов. Каменев оставался наиболее весомым представителем большевиков в Совете.

Следует добавить к сказанному, что Сталин, судя по протоколам ПК, часто (но не всегда) присутствовал на заседаниях Петербургского комитета. По всей видимости, именно он отвечал за связь с этой важнейшей организацией, а также отстаивал там точку зрения ЦК. Таким образом, сложилась определенная субординация, схема разделения зон ответственности и, соответственно, влияния в партийной верхушке. Причем, самое неустойчивое положение в этой схеме занял Сталин, у которого не было собственной общепризнанной ниши.

Сближение большевиков с Троцким несло в себе потенциальную угрозу для Зиновьева, ведь знаменитый оратор и трибун мог в будущем занять именно его нишу в руководстве партии.

* * *

Третьего июня открылся Первый Всероссийский съезд Советов. Это был первый демократический форум такого масштаба в истории страны. И хотя Советы представляли не все население России, но лишь наиболее активную и организованную часть «трудящихся классов», съезд опирался на беспрецедентно широкие массы и мог, в отличие от Временного правительства, выступать органом представительским. Это поддерживало надежду крайне левых (большевиков, межрайонцев, анархистов, левого крыла эсеров и части меньшевиков-интернационалистов) на то, что съезд решится сделать то, чего не решался сделать Петросовет: взять власть в свои руки.

Ленин выступил на пленуме съезда Советов 4 июня. Перед лицом враждебного эсеро-меньшевистского большинства съезда, он несколько растерялся и постоянно сбивался с мысли, перескакивал с одной темы на другую. Этой речи суждено было прославиться одной короткой декларацией, вовсе не относящейся к главным выводам и предложениям большевистского вождя. А именно, в пылу полемики с Либером, Ленин заявил, что большевистская партия «в любую минуту готова взять власть целиком». С тех пор выражение «есть такая партия!» стало одним из излюбленных эвфемизмов решительности в русской разговорной речи и публицистике.

Суханов оценивает речь Ленина как далеко не лучшую. «В непривычной обстановке, лицом к лицу со своими лютыми врагами, окруженный враждебной толпой, смотревшей на него как на дикого зверя, Ленин, видимо, чувствовал себя неважно и говорил не особенно удачно». Возможно, именно по этой причине главный тезис оратора не был вполне хорошо усвоен слушателями. Как ни жаль, но даже Суханов, под впечатлением событий следующих трех лет, считал, что центральное место этой речи – декларация готовности большевизма к однопартийной диктатуре. А основная мысль Ленина, вопреки этому, заключалась в том, что все задачи, стоящие перед страной – и окончание грабительской войны, и демократизация общественной жизни, и аграрная реформа, и все остальное – останутся невыполненными, пока Советы не возьмут власть в свои руки. Только это позволит преодолеть противоречие между социалистическими декларациями «революционной демократии» и либеральной (но весьма авторитарной) политической практикой Временного правительства.

Как бы там ни было, но делегатов съезда не убедила ни речь Ленина, ни более удачное, с точки зрения ораторского мастерства, выступление Луначарского, который предложил следующую формулу «конституции Российской республики»: «Переход всей власти в руки трудовых классов народа в лице Исполнительного Комитета Всероссийского Союза Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов при контроле временного революционного парламента». Надежды левых на ликвидацию двоевластия самими Советами не оправдывались.

## Июльское поражение

3 июля Временное правительство фактически распалось: министры-кадеты вышли из него в знак протеста против предоставления автономии Украине. Правительственный кризис усугублялся начавшимся выступлением солдат 1-го пулеметного полка, к которому быстро стали примыкать солдаты других частей гарнизона, а также рабочие столичных предприятий. В этой критической ситуации автоматически усиливалось значение Петросовета, секции которого заседали в Таврическом дворце.

Именно там и находились многие члены ЦК большевиков, кроме Ленина, уехавшего накануне за город. Первые известия о событиях на улице заставили членов Цека определяться со своей позицией по отношению к происходящему. Каменев по телефону поговорил с Раскольниковым и потребовал удержать матросов от участия в вооруженной демонстрации. Чуть позже, в 4 часа дня было созвано заседание всего ЦК, который «решил воздержаться от выступления». Об этом рассказал Сталин на VI съезде партии. Он объяснил, что «у нас было решено переждать момент наступления на фронте, дать наступлению окончательно провалить себя в глазах масс, не поддаваться на провокацию и, пока идет наступление, ни в коем случае не выступать, выжидать и дать Временному Правительству исчерпать себя». Объяснение резонное и вполне соответствует установке Ленина на осторожную политику неучастия в авантюристических выступлениях. Хотя остаются большие сомнения относительно того, было ли это решение ЦК принято единогласно: такие радикально настроенные его члены, как Смилга вполне могли выступать за форсирование событий.

Официальная позиция ЦК РСДРП(б) была оглашена и запротоколирована на заседании бюро ВЦИК.

Одновременно, установка ЦК была передана для руководства делегатам продолжавшейся в это время Второй общегородской конференции партии, где ее огласил Томский. Здесь, однако, начались сюрпризы. «Наш ЦК – как бы с сожалением заявил Томский – приглашает членов и сочувствующих удержать массу от дальнейших выступлений, сказать ей, что… выступившие полки поступили не по-товарищески, не пригласив на обсуждение вопроса о выступлении комитеты нашей партии, и что поэтому партия не может брать на себя ответственности за это выступление… Брать почин в свои руки рискованно. Как выльется движение, мы увидим, мы должны подчиниться решению ЦК, но не нужно бросаться по заводам тушить пожар, так как пожар зажжен не нами, и за всеми тушить мы не можем». Такое двусмысленное выступление не могло быть случайностью. Подчиняясь партийной дисциплине (которая среди старых большевиков кое-что значила), Томский довел до сведения товарищей директиву ЦК, но не смог удержаться от того, чтобы сопроводить ее собственным комментарием: «не нужно бросаться по заводам тушить пожар».

Однако даже такая редакция устроила далеко не всех. Многие делегаты городской конференции требовали немедленного вмешательства городской парторганизации в уличное движение. Рахья, Слуцкая, Коломин и другие требовали немедленных действий. Невский сообщил, что нерешительность большевиков вызывает у рабочих и солдат недовольство партией. Однако предложение трех делегатов «немедленно принять меры к организованному предводительствованию полками, вышедшими на улицу, и позаботиться о высылке им вспомогательных сил на случай нападения на них со стороны правительственных сил» – было пока отвергнуто. Этот важный эпизод иллюстрирует, что даже радикалы из петроградской организации, находившиеся под сильным влиянием массовых настроений, первоначально склонялись к тому, чтобы подчиниться умеренной линии своего Цека. Вместо этого приняли решение созвать совещание из представителей выступивших полков и предприятий, ЦК и ПК партии, межрайонцев, а также отправить делегацию в ЦИК с ультимативным требованием во избежание вооруженного восстания взять власть в свои руки.

Если верить воспоминаниям Невского, вечером 3 июля, когда восставшие солдаты уже заняли вокзалы и другие важные пункты города, в особняке Кшесинской происходило заседание бюро Военной организации и Исполнительной комиссии ПК, видимо, с участием Сталина и Свердлова, представлявших ЦК. Другие мемуаристы вспоминали, что в ходе этого заседания приходили все новые известия о росте уличного движения, остановить которое не было уже никакой возможности. Причем некоторые агитаторы ВО и ПК признавались, что по собственной инициативе «одобряли» от имени партии действия восставших. Получалось, что рядовые большевики повсеместно уже принимают участие в происходящем. Руководство партии, таким образом, стояло перед свершившимся фактом. Однако когда демонстранты появились под окнами дворца Кшесинской, большевистские ораторы, выступая, еще призывали их вернуться в казармы и на предприятия. И лишь позднее, когда толпа громогласно отвергла эти требования (раздались крики «долой!»), «частное совещание членов ЦК – как его рекомендовал впоследствии Сталин – высказывается за то, чтобы вмешаться в демонстрацию, предложить солдатам и рабочим действовать организовано», т. е. фактически возглавить восставших. Итак, решение было принято голосами членов ПК и ВО, многие из которых и ранее были настроены на форсированное развитие событий, вплоть до вооруженного восстания. Аналогичная по смыслу резолюция была принята поздним вечером 3 июля и на совещании делегатов 2-й Общегородской конференции с представителями гарнизона и промышленных предприятий. «Создавшийся кризис власти не будет разрешен в интересах народа – гласила эта резолюция – если революционный пролетариат и гарнизон… не заявят о том, что они за переход власти к СРС и Кр. Депутатов. С этой целью рекомендуется: немедленное выступление рабочих и солдат на улицы, для того чтобы продемонстрировать выявление своей воли».

Только ночью это решение было подтверждено на заседании членов ЦК и представителей общегородской конференции. Однако Цека подчеркивал мирный характер демонстрации. Тем не менее, получалось, что ЦК лишь следует в фарватере тактики петроградской организации и военки, которые, в свою очередь, лишь оформляют на бумаге практически стихийный процесс вовлечения рядовых большевиков в уличные события.

Как бы не запаздывали решения высоких партийных инстанций РСДРП(б) по сравнению со стихийным движением масс, но они означали постепенное втягивание партии в движение, а в ряде случаев, и переход последнего под контроль большевистских лидеров. Так, руководство вооруженной демонстрацией к утру 4 июля перешло к оперативному штабу, во главе которого стояли Подвойский, Невский и Мехоношин, т. е. лидеры большевистской военки.

Между тем, механика принятия решений в ЦК партии несколько отличалась от той, что определяла динамику изменений тактики петроградских лидеров и ВО. Если последние лишь соглашались на все более настойчивые требования масс, то цекистам приходилось учитывать и позиции советского большинства, и других партий.

Окончательные изменения в позиции ЦК в ночь с 3 на 4 июля произошли не случайно. Именно в это время большевистская резолюция впервые получила большинство на заседании рабочей секции Петросовета. Резолюция не только содержала требование передачи всей власти Советам, но и одобряла уличные демонстрации в поддержку этого требования. Только теперь, заручившись авторитетом важнейшей секции столичного Совета, ЦК решился официально заявить о поддержке выступления рабочих и гарнизона.

Интересно, что главными лоббистами резолюции рабочей секции Совета стали Каменев, Зиновьев и Троцкий, до того выступавшие против уличных действий. Очевидно, что они были поставлены перед фактом выступления и, самое главное, того, что делегаты 2-й общегородской конференции уже дали добро демонстрантам, а военка, фактически, возглавила их. Теперь единственным способом удержать события под контролем, было выполнить требования демонстрантов и возглавить их официально от имени Совета. В таких условиях большевистские лидеры сдались, и «перешли на сторону восставших». Последними в своей партии.

Тем временем ситуация развивалась. Ночью большевики и другие левые (межрайонцы и группа левых эсеров) ушли с объединенного заседания ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов и Исполкома Советов крестьянских депутатов в знак протеста против предложения Дана о том, что меньшинство обязано подчиниться решению большинства и не противодействовать ему, которое было принято умеренным большинством, напуганным размахом движения. После исхода, лидеры ЦК, ПК, военки и несколько представителей межрайонной организации во главе с Троцким собрали совещание, на котором еще раз обсуждалась позиция партии в отношении уличных шествий и демонстраций.

Сведения об этом совещании сохранились только в воспоминаниях его участников. Последние несколько противоречат друг другу в деталях, но сходятся в общем. Так, все вспоминали, что Каменев предлагал товарищам попытаться предотвратить повторение массовых шествий, заменив их митингами в районах города. Однако большинство высказались против такой осторожной линии, тем более что агитаторы сообщали из казарм и с предприятий, что остановить массу уже не реально. Тогда спор пошел о том, настаивать ли на том, чтобы демонстранты шли без оружия или по умолчанию согласиться на то, что взвинченные толпы будут вооружены до зубов. Причем, за безоружную демонстрацию выступали Троцкий, Каменев, Зиновьев, а также некоторые другие члены ЦК РСДРП(б), в то время как многие представители военки и ПК настаивали на том, что это лишняя и даже вредная предосторожность. В итоге, когда к Таврическому дворцу, в здании которого происходило совещание, уже подходили возмущенные толпы, а Раскольников сообщил из Кронштадта, что моряки прибудут в столицу с оружием, что бы там не происходило, совещание решилось санкционировать и «возглавить» «мирную, но вооруженную демонстрацию». Неуверенность, которая охватила большинство членов ЦК, вынудила их немедленно послать за Лениным, отдыхавшим в Финляндии, категорически требуя его возвращения.

Номер «Правды» вышел 4 июля с огромной лакуной на первой странице: здесь планировалось опубликовать призыв к рабочим и солдатам сохранять спокойствие и выдержку, не участвовать в преждевременном выступлении и т. д. Но события предыдущего дня и, особенно, ночи изменили вектор партийной политики. Вместо него, на улицах раздавали листовку сталинского сочинения за подписью ЦК, ПК и военки, в которой говорилось, что «движение, вспыхнувшее в полках и на заводах, мы зовем превратить в мирное, организованное явление воли всего рабочего, солдатского и крестьянского Петрограда», выраженное в требовании передачи всей власти Советам.

Итак, ЦК несмотря на свою первоначальную осторожность и нежелание обострять ситуацию вынужденно было поддержать начавшееся восстание. Однако сделано это было уже post factum, под давлением уже партии.

Флеровский впоследствии писал, что «ни у кого на совещании тогда не было мысли о вооруженном восстании, о захвате власти». Это, однако, весьма сомнительно. Его близкий товарищ по Кронштадту Раскольников был более откровенен: «Зарекались ли мы тогда от восстания? Конечно нет. В голове каждого из нас была мысль о захвате власти». Можно добавить, что описанные Раскольниковым настроения были не новостью; как было показано выше, установки на вооруженное свержение правительства и захват власти пользовались определенным влиянием в массе партийного актива в обеих столицах уже в июне, причем их популярность нарастала. Под воздействием стихийных событий 3–4 июля стремления партийных энтузиастов из Пека и военки нашли выход в форме участия в выступлении солдат и рабочих, которое виделось многим как новая революция. В то же время, большинство членов Цека не могли похвастаться аналогичным оптимизмом и лишь «тащились в хвосте событий».

На этом фоне интересен ход событий в Москве. В первопрестольной известия о событиях 3 июля были получены только на следующий день. Немедленно собрался Московский комитет РСДРП(б), на котором было принято решение провести вооруженную, но мирную демонстрацию. Однако показательно, что левое меньшинство предлагало на этом заседании инициировать восстание, захватить почту, телеграф и телефонные станции. Таким образом, состояние умов московских большевиков повторяло питерскую картину: «безрассудные» радикалы, стремящиеся перевести политический процесс в силовое русло (и, фактически, отказавшись от ориентации на Советы) против сравнительно умеренного большинства. Отличалась только обстановка на улицах; пока на улицах столицы кипело разливанное море возмущенных демонстрантов и лилась кровь жертв перестрелок, в Москве все оставалось тихо (демонстрация, назначенная большевиками фактически провалилась).

* * *

Беспомощность ЦК и не слишком продуманная активность петроградских товарищей, пустившихся во все тяжкие, – вот что нашел Ленин, спешно вернувшийся в столицу поздним утром 4 июля.

Притчей во языцех стала история, рассказанная Сухановым в его знаменитых «Записках». Этот талантливый журналист и литератор, ссылаясь на свои личные воспоминания, утверждает, что утром 8 июля 1917 г. слышал от Луначарского в частном разговоре, что в ночь с 3 на 4 июля Ленин согласовал с Троцким и самим Луначарским план захвата власти и организации триумвирата из упомянутых деятелей. Сам Суханов признается, что как Троцкий, так и Луначарский впоследствии категорически возражали против этой версии событий, причем последний в письме к Суханову убеждал его в том, что того подвела память. Суханов и сам приводит факты, противоречащие изложенной им версии, а также предупреждает, что «мог забыть, перепутать, исказить рассказ. Луначарский мог «опоэтизировать», перепутать, исказить действительность», отдавая всю эту запутанную историю на суд «трудолюбивых историков». Более того, по всей вероятности, Ленина еще не было в Петрограде в ночь с 3 на 4 июля, когда якобы и был обговорен план переворота.

К тому же сама модель триумвирата вызывает сомнения. Если Ленин и Троцкий были лидерами первой величины, то Луначарский вряд ли мог претендовать в иерархии лидеров ультралевых на третье место. Крайне странной звучит идея организовать правительство, в котором доминировали бы представители небольшой по тем временам группы межрайонцев. Да и сама форма триумвирата не входила в арсенал средств, которые отстаивались большевиками и их союзниками. Поэтому можно смело считать эту историю результатом «опоэтизирования», кто бы не выступал здесь в роли поэта – Суханов или сам Луначарский.

Других подтверждений того, что у Ленина действительно был план захвата власти в период «июльских дней» не существует. Тем не менее, в литературе эта версия возникает с завидным постоянством, а ссылка на указанное место в записках Суханова приводится в таких случаях в доказательство.

В действительности, абсолютное большинство источников позволяет сделать вывод о том, что Ленин с самого начала, узнав о событиях в Петрограде, относился к ним крайне негативно. Однако, вернувшись в столицу и увидев размах народного движения, он заколебался. Действительно, он не предпринял ни попыток немедленно остановить бушующих солдат и рабочих, ни совершить переворот, опираясь на них. Постараемся реконструировать его позицию.

В своих воспоминаниях о вожде, Зиновьев, проведший бок о бок с Ильичем почти весь день 4 июля, писал: «и здесь, наверху, в буфете Таврического дворца состоялось маленькое совещание, на котором были Троцкий, Ленин и я. И Ленин, смеясь, говорил: «А не попробовать ли нам сейчас?». Но тут же прибавил: «Нет, сейчас брать власть нельзя, сейчас не выйдет, потому что фронтовики еще не все наши, сейчас обманутый Либерданами фронтовик придет и перережет питерских рабочих»». Спустя несколько лет после революции, Зиновьев не заметил противоречия между уже знаменитой репликой Ленина на Первом съезде Советов о том, что большевики каждую минуту готовы взять власть и своей интерпретацией слов вождя, сказанных в буфете Таврического дворца. Однако, с поправкой на редакционное вмешательство, рассказ Зиновьева многое объясняет. Ленин, до этого последовательно выступавший против форсирования событий, теперь колебался. Как и все смертные, он не мог точно предугадать будущее и потому соблазнительная мысль «попробовать» уже сейчас была для него естественна.

О колебаниях Ленина сообщает также другой свидетель, Калинин, причем еще при жизни вождя. По его словам, когда Ленин прибыл в столицу утром 4 июля, он прямо спросил его, означает ли начало уличного движения необходимость захвата власти, на что Владимир Ильич ответил «Посмотрим что будет, сейчас сказать ничего нельзя». Как минимум, он не исключал положительного ответа.

Возникает вопрос, что именно могло иметься ввиду в ходе этих мимолетных совещаний? Что значит «попробовать сейчас»? Кто должен «пробовать» – партия или Советы под давлением массовых выступлений?

В те дни Ленин неоднократно говорил своим соратникам, что он по-прежнему против восстания и даже отказывался выступать перед демонстрантами на этом основании. Однако в итоге уступил и все-таки выступил с речью, в которой призвал толпу проявить сдержанность, но выразил уверенность в победе лозунга «вся власть Советам». Похоже, что в эти часы он еще надеялся, что советское большинство уступит давлению улицы и возьмет власть. Возможно, он не исключал и того, что восставшие положат ее к ногам его партии. Но последняя перспектива скорее удручала. Ленин не контролировал толпу и вынужден был вместе с остальными ждать результатов, к которым приведет разразившаяся буря.

Как бы то ни было, но Ленин не сделал ничего ни для того чтобы разогнать ЦИК или арестовать Временное правительство, ни для того чтобы остановить демонстрантов и отправить их по домам (впрочем, последнее было проще сказать, чем сделать). Тем временем, к вечеру 4 июля положение стало меняться в пользу правительства и умеренного большинства Совета. Стало известно о приближении к городу верных командованию войск. Распространяемые министром Переверзевым компрометирующие Ленина и большевиков сведения (об их связях с Германией) стремительно расползались по городу, оказывая влияние на настроения солдат, особенно тех полков, которые до сих пор занимали нейтральную позицию, а теперь выражали готовность защищать ЦИК от восставших.

В этих условиях, глубокой ночью, состоялось очередное заседание ЦК. Его протоколы не сохранились, но известен рассказ одного из лидеров военки, Мехоношина, участвовавшего в нем. По его словам, решался вопрос о том, «идем ли мы дальше или закрепляемся на занятой позиции». Ленин потребовал от Мехоношина, как представителя ВО, дать «точный подсчет сил»: «Назовите части, которые безусловно пойдут с нами. Какие колеблются? Кто против нас? Где склады оружия и боевых припасов? Чем располагает противная сторона в ближайших к Питеру районах? Где сосредоточено продовольствие и в достаточном ли количестве? Обеспечено ли охранение мостов через Неву? Подготовлен ли тыл для отступления в случае возможной неудачи? И т. д.». По словам Мехоношина, все эти вопросы «сразу привели нас в трезвое состояние», поскольку деятели военки не имели на них ответа.

Впрочем, демократические установки большевиков также сыграли в этом свою роль. Вооруженной рукой противостоять воле Советов было для многих из них пока неприемлемо. Так, Невский впоследствии оценивал ситуацию июльских дней: «Не подлежит ни малейшему сомнению, что и тогда уже возможно было захватить власть в свои руки, но большевики так вопроса не ставили, ибо, как это видно было из резолюций апрельской конференции, они представляли себе дело перехода власти к Советам не делом захвата, не делом кучки самоотверженных отчаянных голов, а результатом твердого решения подавляющего большинства трудящихся взять власть. Но этого-то сознания в июле 1917 г. еще и не было».

Итак, к вечеру 4 июля Ленин убедился, что восстание не может победить, и настала пора отступать, выводя партию из того щекотливого положения, в которое ее поставили обстоятельства и слишком нетерпеливые «унтер-офицеры» из рядов петроградского актива и военной организации. Итого, на колебания у него ушел один световой день.

ЦК, наконец, выйдя из анабиоза, принял решение (не известно, каким числом голосов и был ли кто-нибудь против) немедленно остановить демонстрацию, призвав массы к сдержанности. Но было уже поздно. Правительство перешло в наступление и не нуждалось в компромиссе. Напротив, не было недостатка в желающих воспользоваться ситуацией чтобы разгромить большевистскую партию. «Теперь они нас перестреляют. Самый для них подходящий момент» – скажет Ленин Троцкому 5 июля. И этот момент заставил саму партию перестраиваться.

* * *

Вероятно, ни Ленин, ни Троцкий, ни другие лидеры ультралевых не могли сразу представить себе масштабы случившегося поворота. РСДРП(б), в лице своих руководящих инстанций, не призывала к восстанию, но лишь участвовала в мирных протестах, а случившиеся эксцессы (только убитых в городе было по подсчетам следственной комиссии 29 человек, а по другим данным число убитых и раненных достигало 700) не могли быть отнесены на счет большевиков. Никаких противоправных действий сами партийные вожди не совершали.

Несмотря на это, уже в ночь на 5 июля была разгромлена редакция «Правды» и большевистская типография. Однако несколько позже в штаб партии в особняке Кшесинской явилась для переговоров официальная делегация советского большинства во главе с Либером. Казалось, можно не опасаться репрессий: тон переговоров был мирным и деловым. Большевики обязались освободить Петропавловскую крепость, контролируемую пробольшевистски настроенной ротой пулеметчиков, отправить кронштадских матросов домой, вообще убедить своих сторонников разойтись по домам и казармам. В обмен правительство и Совет гарантировали безопасность для партии, обязывались не допускать погромов и репрессий против нее.

Приходится, вслед за Рабиновичем признать, что «крайне трудно воссоздать действия ЦК РСДРП(б), Петербургского комитета и Военной организации во время этой, последней фазы июльского восстания». Можно лишь указать на несколько нюансов. Во-первых, мейнстримом партийной тактики в этот момент, безусловно, было «организованное отступление»: лидеры партии стремились найти приемлемый компромисс с советским большинством. Однако, с другой стороны, лидеры кронштадтцев, особенно Раскольников (которого ВО назначила комендантом партийного штаба), еще 5 июля позволял себе бряцать оружием. В частности, он распорядился подготовить к вооруженной обороне дворец Кшесинской и даже запросил в Центробалте военный корабль для того, что бы последний участвовал в обороне штаба партии от возможной атаки правительственных войск. Троцкий оценивал эти инициативы военки следующим образом: «скорее приходится предположить, что в дневные часы 5 июля руководители Военной организации, и Раскольников с ними, еще не оценили полностью перелома обстановки… молодые кронштадтские вожди не первый раз хватали через край». Вероятно, эта интерпретация недалека от истины.

ЦК все настойчивее требовал от партийных активистов прекратить конфронтационные действия, проголосовав за то чтобы «не пересматривать решение о прекращении демонстраций». Однако деятели военки во главе с Подвойским, Раскольниковым и Ильиным-Женевским готовились с оружием в руках защищать остававшиеся в их руках здания (дворец Кшесинской и Петропавловскую крепость). Под их руководством находилось около 500 вооруженных солдат и матросов. Противостояние закончилось позорной капитуляцией утром 6 июля, придавшей июльским событиям еще более зловещий оттенок.

Именно после капитуляции Петропавловской крепости стало окончательно ясно, что поражение июльского выступления обернется поражением самой большевистской партии.

В тот же день состоялось еще два важных партийных совещания. Сначала произошла встреча членов Исполкома ПК, а вечером в сторожке завода «Рено» она повторилось, уже с участием Ленина и Сталина.

По всей видимости, Ленин был изрядно раздражен действиями активистов и лидеров военки и ПК. Во всяком случае, он решительно возражал против предложения Лациса организовать всеобщую забастовку, и настоял на принятии воззвания, означавшего, по сути, капитуляцию. «Исполнительная комиссия Петербургского комитета РСДРП во исполнение опубликованного вчера решения ЦК РСДРП (решения, подписанного и Петербургским комитетом), призывает рабочих к возобновлению работ с завтрашнего дня, т. е. с утра 7 июля» – гласило это воззвание.

Однако, одной рукой подписывая «капитуляцию», другой Ленин готов был круто повернуть ветрило партийной политики в сторону значительно более резкого конфликта с правительством и умеренными социалистами. Вечером того же дня, на совещании, в котором участвовали Каменев, Зиновьев, Сталин и Подвойский, вождь впервые провозгласил новые, до сих пор неслыханные из его уст, задачи партии. Он видел всю глубину поражения партии и считал, что «вся предыдущая работа… будет временно сведена на нет». Еще в предыдущие недели Ленин несколько раз проводил параллель между русской и французской революцией 1848 года. Причем, текущий этап революции он называл (в июне) «кануном июньских расстрелов», т. е. поражения парижского пролетариата в июне 1848 года. Теперь он делал вывод о том, что период мирного развития революции «по восходящей» пройден, а контрреволюция переходит в наступление.

По мнению Ленина, роль советского большинства в этих событиях означала только одно: эсеро-меньшевистский блок вступил в союз с вооруженной контрреволюцией, окончательно стал орудием в ее руках. Власть, фактически, принадлежит военной диктатуре, которая занята «подготовкой разгона Советов». А это, помимо всех очевидных опасностей, значило что теперь «пролетариату» придется избавляться от иллюзий мирной победы революции. Оставалась дилемма: гибель или захват власти. Но поскольку Советы контролировались умеренными социалистами, они не решатся оспаривать власть у правительства и «буржуазии» (орудиями которой они, по Ленину, стали после июльских дней). Из этой логической цепочки следовал вывод о том, что лозунг «Вся власть Советам» должен быть заменен на другой – «Вся власть рабочему классу во главе с его революционной партией большевиков-коммунистов». Очевидно, что в такой перспективе взять эту власть «большевикам-коммунистам» придется силой.

Эта хорошо известная коллизия интересна тем, что Ленин, казалось бы, занял позицию своих вчерашних оппонентов по внутрипартийной дискуссии именно в тот момент, когда их политическая линия потерпела фиаско. Начиная с апрельского кризиса, Ленин последовательно борется внутри партии с течением «авангардистов», которые главной силой социально-политической трансформации считают саму партию; он останавливает все попытки перевести партию в режим немедленной уличной вооруженной конфронтации с правительством и советским большинством; он требует власти не для партии, а для Советов. Теперь, когда под нажимом стихийного народного движения, вчерашние оппоненты возглавили восстание (вопреки воле самого Ленина) и потерпели поражение, Ленин берет на вооружение их тактические лозунги.

В течение следующих нескольких дней, Ленин предает своим сенсационным выводам форму программных статей, которые и предоставляет на суд партийной публики уже в середине июля (сначала «Политическое положение», а затем уже в ходе внутрипартийной дискуссии «К лозунгам»). В этих статьях Ленин добавил еще одно, тактическое требование к партии: возродить подпольную работу партии, необходимую в условиях наступления контрреволюции.

Эти новые тезисы Ленина вовсе не однозначно были встречены другими лидерами большевиков. Впервые они всерьез обсуждались представительным партийным форумом 13–14 июля, когда состоялось расширенное совещание ЦК с участием представителей ПК, ВО, МК, МОБ и Московского окружного комитета. Выяснилось, что большинство участников совещания оказались не готовы к такой резкой смене тактических приоритетов.

Это неудивительно. Ведь Ленин с начала революции выступал последовательным противником «бланкистских» настроений в партии. Доказывал, что восстание, организованное партией против воли Советов – это путь в тупик. И делал это так убедительно, что большинство его товарищей по партии перешли на эту точку зрения. Июльское поражение, казалось бы, лишь подчеркивало гибельность бланкистской тактики. Тем более неожиданным казался тот переворот, который предлагал Ленин.

Необходимость радикального изменения стратегии, по Ленину, вызвана тем, что революция (по меньшей мере, временно) потерпела поражение. Вождь проводил прямую параллель с «июньским расстрелом» 1848 г., после которого началось последовательное наступление реакции и спад революционного движения. В таких условиях противостоять надвигающейся военной диктатуре можно лишь силой оружия.

Действительно, ситуация в стране объективно менялась в пользу консервативных, откровенно контрреволюционных сил. 12 июля была введена смертная казнь на фронте, которая рассматривалась командованием как первый шаг к восстановлению дисциплины в войсках, а также как мера необходимая для подавления революции. Одновременно, армейские и правительственные круги обсуждали создание специальных воинских частей для подавления внутренних смут. Об этом, например, прямо писал главнокомандующий генерал А. А. Брусилов А. Ф. Керенскому: «По-видимому гражданская война неизбежна и может возникнуть ежеминутно… и противодействовать этому можно тоже, имея только части, сохранившие порядок».

Сторонники «порядка» не скрывали, что речь идет о подавлении не только уличных выступлений, но и об уничтожении органов самоуправления трудящихся. Так, на совещании 16 июля в Ставке, в котором участвовали Керенский, министр иностранных дел кадет Терещенко, главковерх Брусилов, начштаба главковерха генерал Романовский, главкомы фронтов и начальники штабов фронтов, комиссары Временного правительства и т. д. (в т. ч. генералы Деникин, Клембовский, Алексеев, Рузский, комиссар правительства Борис Савинков и др.) шел откровенный разговор о запрете Советов и солдатских комитетов. «Их необходимо уничтожить – заявил генерал Алексеев – Конечно, сразу этого сделать нельзя, к этому надо придти постепенно». Аналогичные требования выдвигали Брусилов, Клембовский и другие армейские руководители. Керенский и Терещенко заверили собравшихся, что приложат все усилия, чтобы железной рукой установить в стране порядок. Было принято решение начать готовить в тылу верные правительству части (начиная от «батальонов смерти» до крупных соединений, по словам Савинкова, вплоть до армии), которые «могли бы стать опорой в надвигающейся гражданской войне».

Но дело не только в том, что правительство и верхи армии стали готовиться к установлению военной диктатуры, ограничивая демократические свободы на фронте и в тылу. Советы на деле теряли влияние на текущую политику. Так, государственный контролер в новом коалиционном составе Временного правительства (сформированного 24 июля по «индивидуальному» принципу), кадет Ф. Ф. Кокошкин заявлял в своем отчете перед московскими кадетами в середине августа: «За месяц нашей работы совершенно не было заметно влияния на нее Совдепа. Влияние левых партий не мешало работе правительства. За этот месяц на заседаниях совершенно не упоминалось о решениях Совдепа, и постановления правительства не применялись к ним». Таким образом, в своей оценке положения дел Ленин был очень реалистичен и близок к истине.

Частичный отказ от «советской» тактики был для Владимира Ильича вынужденной реакцией на поражение революции. Понимание этого момента важно для ответа на вопрос о том, что стало движущей силой той эволюции, которая привела большевизм от предельно демократических деклараций и практик первой половины 1917 г. к жесткой авторитарной и централистской системе, выстроенной к концу 1918 г. (и эволюционировавшей потом этап за этапом к запрету внутрипартийных фракций в 1921 г., к травле внутрипартийной оппозиции в 1920-х, к «культу личности», 1937 г. и т. д.). Конечно, было бы нелепо говорить, что дальнейший путь со всеми его остановками был определен уже июльские дни 1917 г. Впереди было еще много развилок и противоречий. Однако первый шаг от «Апрельских тезисов» к «Очередным задачам советской власти» был сделан Лениным (вернее был предложен им) именно в тот момент, после (временного) поражения революции, в качестве вынужденной меры.

Но ленинские идеи вовсе не были восприняты партией «на ура». Проповедовавшаяся самим вождем демократическая стратегия ориентации на Советы оказалась мощным предохранителем от колебаний в сторону «авангардизма». При этом позиция самого Ленина была весьма сложной, но она оставляла в силе демократические идеалы, что отразилось и в теоретических текстах, написанных Лениным после июльских дней.

* * *

Сохранилась записка Ленина Каменеву, написанная между 5 и 7 июля 1917 г., т. е. практически сразу после «июльских дней». В этой записке Ленин писал: «если меня укокошат, я Вас прошу издать мою тетрадку: «Марксизм о государстве»…». Как известно, опасения Ленина не оправдались, и ему довелось самому поработать над тетрадью с «синей обложкой, переплетенной». Результатом этой работы стала одна из самых известных работ Ленина, «Государство и революция», написанная в августе – сентябре 1917 г. на основе материалов и черновых набросков, сделанных еще в январе – феврале 1917 г.

В трудной и опасной ситуации, в которой оказались большевики после «июльских дней», когда Ленин всерьез опасался за свою жизнь, издание брошюры о государстве представлялось Ленину весьма важной задачей, настолько, что он заботился о ее реализации даже на случай собственной смерти. В следующие 2–3 месяца, находясь в подполье, и оттуда пытаясь руководить повседневной работой партии, Ленин все же отрывал от практических забот силы и внимание для работы над теоретической книгой. Все это говорит о той значимости, которую вождь придавал вопросу о государстве в тот момент.

«Государство и революция» – стало обобщением теоретических и практических поисков Ленина в области организации власти. Хотя материалы для книги собирались им еще в эмиграции, зимой 1916–1917 гг., над самим текстом он работал после июльских дней, в Разливе и в Финляндии. Поэтому «Государство и революция» отражает взгляды Ленина уже после того, как он призвал партию отказаться от лозунга «Вся власть Советам».

«Государство и революция» – одно из самых удивительных произведений Ленина. Здесь он предельно заостряет критику умеренных социалистов («оппортунистов») как раз по вопросу о государстве и подчеркивает близость революционного марксизма с анархизмом: «Мы вовсе не расходимся с анархистами по вопросу об отмене государства, как цели». Даже касаясь непосредственной конъюнктуры момента, Ленин видит единственный выход для революции в победе именно советской модели (которую он считает уже «не вполне государством»). Главная ошибка и преступление «соглашателей», по словам большевистского вождя заключается как раз в стремлении избежать коренного переустройства государства на советских началах.

В этой работе он пишет, что необходимо «разбить старую чиновничью машину и тотчас же начать стоить новую, позволяющую постепенно сводить на нет всякое чиновничество», что «<Парижская>Коммуна – первая попытка пролетарской революции разбить буржуазную государственную машину и «открытая наконец» политическая форма, которую можно и должно заменить разбитое». Советы русской революции Ленин считает развитием этой впервые «открытой наконец» парижскими коммунарами формы организации общества, которая должна прийти на смену традиционным государственным формам.

Вместе с тем, Владимир Ильич подчеркивает принципиальный экономический централизм марксизма: «Маркс расходится и с Прудоном и с Бакуниным как раз по вопросу о федерализме (не говоря уже о диктатуре пролетариата). Из мелкобуржуазных воззрений анархизма федерализм вытекает принципиально. Маркс централист. И в приведенных его рассуждениях нет никакого отступления от централизма». Однако в 1917 г. Ленин отказывался видеть противоречие между предельным демократизмом Советов (и разрушением старого государственного аппарата), с одной стороны, и экономическим централизмом с другой. Критикуя Каутского и Бернштейна, Ленин утверждает, что «Централизм возможен и со старой, и с новой государственной машиной. Если рабочие добровольно объединят свои вооруженные силы, это будет централизм, но он будет покоиться на «полном разрушении» государственного централистического аппарата, постоянной армии, бюрократии».

Суммируя свое политическое кредо, вождь большевиков писал что вопреки «корыстным» усилиям «буржуазных идеологов (и их прихвостней вроде гг. Церетели, Черновых и К)», вполне назрел вопрос социалистических трансформаций, которые он понимал как «экспроприацию капиталистов, превращение всех граждан в работников и служащих одного крупного «синдиката», именно: всего государства, и полное подчинение всей работы всего этого синдиката государству действительно демократическому, государству Советов рабочих и солдатских депутатов».

Представляется, что Ленин все-таки недооценивал значение вопроса о централизме в перспективе прямой советской демократии. В будущем, когда практика выявит реальность противоречия между «действительно демократическим государством Советов рабочих и солдатских депутатов» и государственным централизмом, доведенным до превращения государства в «один крупный «синдикат»», большевики вынуждены будут выбирать между сторонами этого противоречия, и, как известно, они сделают выбор в пользу «синдиката».

Однако в «Государстве и революции» стратегическая ориентация Ленина остается вполне в согласии с духом и буквой «апрельских тезисов». В своем теоретическом труде Ленин ни на йоту не отошел от идеалов демократической революции, высшим достижением которой он видел полновластные Советы.

Таким образом, поведение советского большинства не заставило Ленина изменить свое отношение к самой советской модели. Однако тактические установки вождя все же существенно изменились.

В статье «К лозунгам», написанной в середине июля, Ленин утверждает, что «Советы могут и должны будут появиться в этой новой революции, но не теперешние Советы, не органы соглашательства с буржуазией, а органы революционной борьбы с ней. Что мы и тогда будем за построение всего государства по типу Советов, это так. Это не вопрос о Советах вообще, а вопрос о борьбе с данной контрреволюцией и с предательством данных Советов». Т. е. Владимир Ильич сохраняет в силе стратегическую установку на антибюрократическую революцию и замену государственного аппарата Советами, напрямую связанными с массовым движением. Более того, Ленин писал, что «если бы власть своевременно перешла бы к Советам», «было бы всего легче, всего выгоднее для народа».

Однако формула революционной тактики у Ленина теперь звучала по-новому: «Свержение буржуазной контрреволюции не может дать ничто, никакая сила, кроме революционного пролетариата. Именно революционный пролетариат … и должен самостоятельно взять в свои руки государственную власть…». До этого, в статье «Политическое положение» Ленин писал: «Цель вооруженного восстания может быть лишь переход власти в руки пролетариата, подержанного беднейшим крестьянством, для осуществления программы нашей партии». Тактика овладения возникающим снизу аппаратом Советов откладывалась до тех пор, пока уже пришедшая к власти партия большевиков не создаст «новые Советы».

Получается, что для победы революции и построения «государства по типу Советов», необходимо вооруженное восстание, направленное, в том числе, против «данных Советов», которое даст власть «пролетариату». Во главе победоносного пролетариата, по мысли Ленина, может стоять только большевистская партия. Уже 16 июля Сталин на вечернем заседании 2-й Петроградской общегородской конференции большевиков дал интерпретацию этой мысли Ленина: «власть должна быть передана классам, а не учреждениям». В какие учреждения организуются классы? Предполагалось, что они будут организоваться вокруг партий.

До сих пор в стратегических и тактических установках Ленина не было противоречий. Дорога к «государству по типу Советов» представлялась ему прямой. Теперь же он впервые высказался за то чтобы сделать «диалектический крюк», отвернувшись от колебаний массового движения (представленного Советами) в пользу авангардистского проекта переворота, проведенного руками передовой партии. Во имя передачи власти новым, «революционным Советам».

Представляется, что статьи середины июля стали первым шагом Ленина на пути от ориентации на массовое движение к авангардизму, который составлял другой аспект большевистской политической культуры. Однако эта уступка авангардизму была подчеркнуто условной и вынужденной. В ее основе лежала мысль о том, что само советское большинство идет на разрыв с массовым движением, подвергая революцию угрозе военной диктатуры.

## Корниловский мятеж

Главным политическим действом августа – до корниловского мятежа – было Московское Государственное совещание, проходившее в Первопрестольной 12–15 августа. Это мероприятие было задумано Керенским для того чтобы эффектно презентовать программу вновь сформированного коалиционного правительства и заручиться поддержкой «цвета русского общества»

Поскольку было очевидно, что любые принципы демократического представительства приведут к преобладанию «левых» и сделают состав совещания нелояльным правительству, его состав был сформирован почти произвольно. Так, из почти 2500 человек, принявших участие в Совещании, 488 были депутатами Государственной думы всех четырех созывов, 147 были гласными городских дум, 117 – представителями армии и флота, 313 человек были приглашены от кооперативов, 150 от торгово-промышленных кругов и банков, 176 от профсоюзов, 118 от земств; лишь 129 человек представляли Советы крестьянских депутатов и 100 – Советы рабочих и солдатских депутатов; присутствовали также представители интеллигенции (83 человека), национальных организаций (58), духовенства (24) и т. д. В итоге, по словам «Известий» «визитки и сюртуки преобладали над косоворотками»

Никем не избранное, Совещание, разумеется, не имело никаких формальных полномочий, о чем, например, заявил Керенский: «Не подобает в настоящем собрании кому бы то ни было обращаться с требованиями к правительству». «Оговорка» министра-председателя была не случайна, Совещание собирали не для того чтобы перед ним отчитываться, а для того чтобы имитировать поддержку со стороны «общественности»

Большевики с самого начала не испытывали иллюзий насчет роли Московского Государственного совещания. Уже 5 августа ЦК обсуждает партийную тактику по отношению к Совещанию. Дело в том, что ЦИК, опасаясь, что большевики сорвут «единение» с правыми силами, не включил их представителей в состав советской делегации. В этих условиях, первой реакцией было призвать к бойкоту. За эту идею высказались 4 участника из 17 присутствовавших. Семеро выступили за то, что бойкот ничего не даст. Но полное единодушие вызвала идея использовать Совещание как площадку для разоблачения замыслов правящих кругов, пытавшихся подменить такими безответственными собраниями созыв Учредительного собрания.

Поскольку, даже после того как ЦИК отказался включать большевиков в состав своей делегации на московское совещание, некоторые большевики все же прошли через другие квоты (от городского самоуправления, профсоюзов, рабочих кооперативов и т. д.), было единогласно решено «входить, организовать фракцию, которая выработает декларацию, и уйти, как только откроется совещание и выберут президиум (до начала работ совещания)». Для подготовки этих шагов, было решено провести кампанию в «Рабочем и солдате», а также подготовить резолюцию ЦК по вопросу о Московском совещании и напечатать отдельной брошюрой воззвание по этому поводу.

В тот же день Петербургский комитет РСДРП(б) принял решение бойкотировать Московское Государственное совещание поскольку представители партии в ЦИК были на него не допущены. ПК искренне считал, что принимая такое решение выполняет решение Центрального комитета. Однако это недоразумение было ликвидировано на следующий день, 6 августа, когда ЦК проинформировал ПК относительно своего решения. Дальнейшей дискуссии по поводу отношения к Московскому совещанию не последовало.

Шестого августа ЦК принял официальную резолюцию «О московском совещании 12 августа». Это последнее квалифицировалось большевистским руководством, как попытка создания «сильного общероссийского центра» «контрреволюционной буржуазии». «Московское совещание имеет своей задачей санкционировать контрреволюционную политику, поддерживать ведение империалистической войны, встать на защиту интересов буржуазии и помещиков, подкрепить своим авторитетом преследование революционных рабочих и крестьян. Таким образом, Московское совещание … на деле является заговором против революции, против народа»

Исходя из этого, в партийной печати, в массовых организациях, на предприятиях и в казармах Питера, Москвы и ряда других городов была проведена агитационная кампания. В Центральном органе партии («Рабочий и солдат», потом «Пролетарий») с 8 по 17 августа был помещен ряд статей, призывавших членов и сторонников партии протестовать против Государственного совещания в Москве. Аналогичные, даже еще более острые статьи публиковались в региональной партийной прессе, особенно в Кронштадте и Москве. Опубликованное в день открытия Московского совещания Воззвание ЦК РСДРП(б) призывало: «Организовывать массовые митинги протеста против этой контрреволюционной махинации»

Московское областное бюро РСДРП(б) выступило с инициативой проведения общегородской забастовки протеста. Его поддержали Московский комитет партии, а также районные Советы Москвы, находившиеся под значительным большевистским влиянием. И, хотя Моссовет, с небольшим перевесом, отклонил идею проведения забастовки, 12 августа рабочие большинства московских предприятий не вышли на работу. Бастовало до 400 тысяч человек. Некому было даже обслуживать буфет Большого театра, где собрался «цвет русского общества»

Борьба против Государственного совещания показала, что большевики вернули и даже нарастили свое влияние в пролетарской среде, а также продемонстрировала, что в отличие от «всех живых сил страны», как именовали делегатов Совещания, тонувшего в противоречиях между правыми и центристами, РСДРП(б) способна выдвинуть единую политическую линию и эффективно воплощать ее в жизнь.

Во время заседаний Государственного совещания произошло еще одно почти никем не замеченное, но символическое событие. Политическая физиономия совещания выявилась вполне определенно, а правые силы заранее готовились к триумфальной встрече генерала Лавра Корнилова, поэтому у левых, включая сюда представителей советского большинства, была реальная причина опасаться того, что попытка установления диктатуры может произойти прямо на этом совещании. Поэтому Московский Совет создал 12 августа сформировал Временный революционный комитет, призванный защищать Советы от покушений справа. Этот орган был, фактически, прообразом Военно-революционного комитета, который возьмет власть в Питере в октябре. В его состав вошли по два представителя от трех революционных советских партий, включая большевиков. Причем, выслушав от Юровского информацию об этом, ЦК 14 августа не только не осудил действий московских товарищей, но и решил еще создать Информационное бюро с эсерами и «остатками ЦИК», которое должно было координировать действия советских партий в случае попытки военного мятежа в Москве. Несмотря на недоверие к «соглашателям», большевистское руководство оказалось готово к сотрудничеству с ними в условиях наступления контрреволюции.

* * *

В результате переговоров, которые шли между Правительством, представителями деловых кругов и Ставкой, на протяжении более чем месяца, удалось достигнуть договоренности об изменении курса внутренней политики вправо, причем заранее предусматривалась опора на вооруженную силу. В рамках этого, наконец достигнутого, негласного соглашения, предусматривавшего введение военного положения в Петрограде, восстановление смертной казни не только на фронте, но и в тылу, а в ближайшей перспективе, роспуск Советов, командование начало (с ведома и санкции Правительства) передвижение войск к столице. Все это, однако, держалось в секрете от прессы и, тем более, от Советов.

Разрыв между Керенским и Корниловым состоялся лишь 26 августа, после скандальной миссии Владимира Львова, взявшегося выстраивать отношения между «живыми силами страны», но выполнившего свою роль весьма неуклюже. Львов, вольно или невольно, ввел в заблуждение генерала Корнилова, выдавая свои собственные рассуждения за предложения Керенского, а потом передал этот разговор премьеру так, что тот увидел в нем ультиматум со стороны военных путчистов

В Петрограде об открытом конфликте между правительством Керенского и главковерхом Корниловым стало известно только во второй половине дня 27 августа, когда правительство выступило с официальным сообщением о кризисе

Весь вечер в ЦИКе шли заседания фракций, партии пытались сориентироваться в резко меняющейся политической обстановке. К сожалению, материалы этих фракционных совещаний не сохранились. Только глубокой ночью, в 23:30 началось, наконец, совместное заседание Центрального Исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов (ЦИК) и Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов (ИВСКД)

Позицию большевистской фракции сформулировал в своем выступлении Сокольников. Он, во-первых, заявил, что большевики уже предприняли «все необходимые меры для того, чтобы осведомить массы о надвигающейся опасности и выбрали комиссию для принятия мер к локализации наступления на революцию». Во-вторых, Сокольников раскритиковал Временное правительство, которое, несмотря на предупреждения большевиков об опасности со стороны контрреволюционных верхов армии, не предпринимало до последнего момента никаких шагов для защиты революции. Наконец, он заявил членам ЦИК, что «Временному Правительству, которое признается вами, пролетариат не поверит, не поверит он и другой власти, которую вы создадите без него. Никакая директория не заставит эти массы идти в смертный бой с врагом революции». Только проведение решительной программы в жизнь, может, по мнению большевистской фракции, вселить массам доверие к власти, заявил Сокольников, расшифровав и содержание этого «курса» курса: «Программа эта выражается в трех основных требованиях: республика, мир и хлеб». Вместе с тем, от практических предложений большевики на этот раз воздержались

Выслушав ораторов от всех фракций, члены ЦИК проголосовали три предложения. Прежде всего, было решено заменить кадетов в составе Временного правительства «демократическими элементами», оставив в остальном его состав прежним. Большевики отказались участвовать в голосовании, и решение прошло единогласно. Зато предложение о поддержке Директории, о создании которой уже заявил Керенский, было большинством отклонено. Наконец, меньшевики и эсеры предложили созвать новое Государственное совещание из «демократических элементов», перед которым Временное правительство должно было бы нести ответственность. Эта идея получила поддержку подавляющего большинства, причем даже «представитель большевиков Луначарский заявляет, что большевики будут голосовать за это предложение, если, конечно, состав этого совещания будет революционным».

Таким образом, первая реакция большевистской партии на выступление Корнилова была выработана партийной фракцией ЦИК. Причем, эта реакция значительно отличалась от тех тактических установок, на которых настаивал Ленин в «Слухах о заговоре». Новизна заключалась в трех основных моментах.

Во-первых, Сокольников, фактически, предложил высшим советским органам (в которых эсеры и меньшевики по-прежнему составляли подавляющее большинство) создать власть «вместе с пролетариатом» на платформе «республики, мира и хлеба». Таким образом, он возвращался к доиюльскому требованию советского правительства, против которого сам же и боролся на последнем съезде партии. Другое дело, что для Сокольникова решающую роль играл не «советский фетишизм», а союз левых партий, представлявших, по его мнению, угнетенные классы – пролетариат и мелкую буржуазию.

Во-вторых, большевики поддержали идею созыва нового Государственного совещания. На практике это означало бы курс на тесный союз сил «революционной демократии», без обязательной передачи власти Советам. Даже в вопросе о сохранении действующего правительства (при условии замены кадетов «демократическими элементами») большевики отказались от голосования, т. е. скорее воздержались, чем выступили против.

Резолюции VI съезда признавали окончательный переход «мелкобуржуазных партий» в стан врага. Об этом же говорил и Ленин в «Слухах о заговоре». Но партийная фракция ЦИК и ИВСКД, наоборот, пыталась заключить с меньшевиками и эсерами соглашение, главной содержанием которого был бы курс, изложенный в трех словах Сокольниковым, а не советская формула организации власти.

Ранним утром 28 августа, после перерыва в заседании ЦИК, во время которого члены президиума ездили в Зимний к Керенскому, а партийные фракции заседали отдельно друг от друга, пленум возобновился. Теперь вернувшиеся со встречи с премьером лидеры умеренного большинства настаивали на том, чтобы ЦИК признал Директорию – авторитарный правительственный орган из пяти человек, который сформировал Керенский, и который, по его словам, отвечал лишь перед собственной совестью. Это предложение вызвало бурные споры, в ходе которых Луначарский от имени большевиков заявил, что «настало время для Советов создать национальное правительство», которое должно было декретировать демократическую республику и обеспечить немедленный созыв Учредительного собрания. В такой редакции, требования были прямым возвратом к лозунгу «вся власть Советам», который был снят VI съездом.

В конце концов, предложенная Церетели резолюция о поддержке Керенского и Директории (с единственным условием – что новое правительство обеспечит эффективную борьбу с контрреволюцией) была поддержана большинством собрания. Сокольников, от имени РСДРП(б) заявил, что несмотря на неприятие ими идеи создания Директории, они «готовы согласовывать все свои действия с действиями Временного Правительства и заключить с ним технический военный союз», если правительство будет действительно бороться против контрреволюции.

Конечно, восстание Корнилова стало для многих шоком. Даже сам Владимир Ильич вынужден будет признать 30 числа, что «Восстание Корнилова есть крайне неожиданный … и прямо-таки невероятно крутой поворот событий». Что же касается его соратников, то они были обескуражены не меньше него, причем от них требовалось принимать решения немедленно, не дожидаясь советов Ленина. Двойственные и неопределенные резолюции VI съезда не давали прямых указаний о том, как себя вести в стремительно меняющейся обстановке, и старые разногласия дали себя знать. Большевистская фракция ЦИК попыталась заключить своего рода соглашение с умеренными социалистами: сначала на условиях создания революционной власти, проводящей программу «республики, мира, хлеба» и ответственной перед новым Государственным совещанием, затем на старой платформе Советского правительства.

Но главное, большевики направили трех своих представителей в созданный 28 августа ЦИКом Комитет народной борьбы с контрреволюцией, в который также вошли по три представителя меньшевиков и эсеров, пять представителей ЦИК, по два представителя от Центрального Совета Профсоюзов и Петросовета. От большевистской фракции в комитет вошли Каменев, Рязанов и Невский. Вхождение в такой коалиционный орган означало, разумеется, пресловутый «военный союз» с другими партиями «революционной демократии». Фактически, лидеры партийной фракции ЦИК повторили операцию московских большевиков, которые вошли в аналогичный орган Моссовета во время Московского Государственного совещания. В своем письме к ЦК, приложенном к статье «Слухи о заговоре», Ленин рассматривал такой шаг как очень опасную политическую ошибку, и требовал отстранить москвичей от партийной работы.

Александр Рабинович полагает, что причина таких неоднозначных действий партийной фракции ЦИК кроется в том, что сильное влияние на нее оказывали лидеры «правого крыла» большевизма. Однако, это не вполне верно. Главным докладчиком от фракции был Сокольников, который зарекомендовал себя на последнем съезде (да и до того), как крайне «левый», сторонник создания «повстанческих отрядов» и курса на вооруженное восстание. Кроме того среди членов фракции не последнюю роль играл и Свердлов, так же не замеченный в умеренности. Поведение большевистской фракции ЦИК не было отражением взглядов умеренного фланга партии. Дело скорее в том, что после отказа от того, что Сокольников назвал во время VI съезда «советским фетишизмом», у большевиков осталось очень мало моделей стратегии. Либо союз с «умеренными» (не важно, на советской платформе или просто путем создания «революционного правительства» из представителей партий «революционной демократии»), либо вооруженное восстание и «захват власти для себя». Корниловщина сняла восстание с повестки дня, и большевики перебирали варианты, которые у них оставались – отсюда такая легкость в переходе от «советской» модели конструирования власти к комбинации с новым Государственным совещанием.

Покладистость большевиков удивляла даже внешних наблюдателей. «В военно-революционный комитет большевики послали своих представителей, несмотря на то, что они должны были находиться там в ничтожном меньшинстве» – не скрывая удивления пишет Суханов.

* * *

Практически одновременно с большевистской фракцией ЦИКа вопрос о тактике партии в сложившихся обстоятельствах встал в повестку Петербургского комитета РСДРП(б). Заседание ПК, посвященное выступлению корниловцев, состоялось даже несколько раньше заседания ЦИК. Его открыл своим докладом по текущему моменту член ЦК Бубнов.

То, как Бубнов описал события корниловского мятежа, а также его анализ политического положения и выводы сильно отличалось от того, о чем говорили Сокольников и Луначарский на заседании ЦИК, зато было очень похоже на тезисы Ленина из статьи «Слухи о заговоре»

Бубнов предостерег своих слушателей от того, чтобы блокироваться с меньшевиками и эсерами, как это сделали некоторые московские большевики во время Московского Государственного совещания. «Ни в какие сношения с Советским большинством не входить. Центра с Советским большинством нам нельзя делать» – заявил Бубнов. Более того, он подчеркнул, что даже «с информационной целью мы тоже не должны входить» в общие с меньшевиками и эсерами органы. Через несколько часов после того, как Бубнов произнес эти слова, большевики войдут в Комитет народной борьбы с контрреволюцией, созданный ЦИКом.

Бубнов (точь-в-точь, как Ленин) раскритиковал московских товарищей, вошедших в аналогичный советский орган с представителями других советских партий. «Опыт московских товарищей показывает, что сначала они <советское большинство – А. С.> обратились к нам, а потом на нас плюнули. Нам нельзя такой ошибки повторять» – резюмировал он. Вместо «повторения ошибки» москвичей, по мнению Бубнова, нужно организовывать борьбу с корниловщиной своими силами. В полном соответствии с тезисами Ленина, он предлагал «действовать <так>, чтобы вести собственную линию и не помогать ни Керенскому, ни Корнилову»

Более того, по его словам, «ЦК уже создал центр», который «должен объединить все элементы Петроградской организации». Этот «центр» должен незамедлительно заняться улучшением связи, мобилизацией масс и организацией дежурств.

За докладом Бубнова последовала дискуссия, столь же бурная, сколько и сумбурная. Один из ее участников даже иронически отметил, что выходит «у нас вермишель: и текущий момент, и обстрел Исполнительной комиссии». Действительно, значительная часть собравшихся критиковали работу Исполкома ПК и требовали немедленных перевыборов этого органа. Впрочем, большинство претензий к ИК (а отчасти даже и в адрес ЦК партии) были технического, а не политического свойства. Исключение составили претензии лично к Володарскому по поводу его речи в ЦИК 24 августа, в которой он, якобы, выступил с оборонческих позиций. Впрочем, Бокий сразу опроверг эту информацию, заявив, что речь Володарского была искажена журналистами.

Но были и политические возражения. Калинин раскритиковал подход Бубнова. «ЦК говорит, что для нас все равно: Корнилов или Керенский» – пересказывал он тезисы докладчика (а заодно, и Ленина) и подчеркивал разницу между армейской верхушкой и Временным правительством. По его мнению, партия должна сориентироваться – кто из противников опаснее. Если главную угрозу представляет Корнилов, то «мы должны от Керенского все выторговать», а если «соотношение таково, что у Корнилова мало шансов – тогда у нас один враг – Керенский» – с поистине мужицкой хитростью предлагал будущий всесоюзный староста. Однако он определенно высказался против всяких попыток организовать «выступление пролетариата»

Однако у Калинина нашлось много оппонентов, которые, наоборот, считали ошибкой то, что партия так долго сдерживала массы от выступлений. Теперь, по мнению целого ряда членов ПК (Рахья, Харитонов), необходимо было напрямую обратиться к массам с призывом к выступлению. При этом они были против участия партии в органах советского большинства, даже в порядке обмена информацией. Однако, вместе с тем, практически все согласились, что нельзя «противопоставлять партию Советам». Евдокимов пытался прояснить ситуацию: «Мы критикуем поведение теперешних Советов, но мы не против Советов… Мы против линии ЦИК, но не против их по существу». Даже Рахья соглашался: «Нельзя для класса дискредитировать Советы» – и пытался найти выход в перевыборах Советов – «Надо требовать переизбрать ЦИК»

Однако все упирались в одно и то же противоречие: как практически совместить установки «не выступать против Советов» и «не входить не в какие соглашения» с ними. Например, должна ли партия поддерживать сбор в пользу ЦИК, инициированный советским большинством, который теперь мог быть направлен на финансирование антикорниловской борьбы? Как отказывать в поддержке советскому большинству, в то же время не противопоставляя партию Советам, в столь острой ситуации? Выхода из этого противоречия найти так и не смогли и большинством голосов решили не принимать никаких политических резолюций, оставив эту заботу ЦК, а ограничиться лишь техническими приготовлениями по партийной линии (с привлечением районных Советов)

Итак, позиция Бубнова не была принята на вооружение ПК. Однако она оставалась своего рода альтернативой тактике, озвученной накануне Луначарским и Сокольниковым. Причем Бубнов, явно соотносивший свои слова с тезисами ленинской статьи «Слухи о заговоре», заявил, что излагает не «личное мое мнение, а … ЦК <и> Исполнительной комиссии».

В отличие от ПК, Военная организация РСДРП(б), которой, фактически руководил главный партийный администратор, Свердлов, сумела выработать единую позицию. Она была отражена в нескольких статьях газеты ВО «Солдат» (представителем от ЦК в ней, как уже говорилось, с недавних пор был Бубнов), а также в резолюции, принятой на проходившей под председательством Свердлова на собрании членов «военки» и ее представителей в частях гарнизона столицы.

Эта резолюция, принятая поздним вечером 28 августа, возлагала вину за попустительство контрреволюции на «соглашательскую» политику умеренного большинства Совета. «Контрреволюция, создавшаяся в обстановке благоприятствующего ей соглашательства вождей из большинства Совета р. и с.д. в прочную организацию… – гласила она – подошла к настоящим событиям «корниловского наступления»». В свою очередь, политика Временного правительства рассматривалась в качестве «той канвы, на которой буржуазия выполнила организованный и глубоко продуманный заговор против революции»

Далее, резолюция требовала организовать власть рабочих, солдат и крестьян, «дав этой власти всю полноту гражданских и военных полномочий». Резолюция допускала участие в этой власти партий Советского большинства, правда, обуславливая этот вопрос целым набором требований, как то: освобождение арестованных после июльских событий большевиков, арест контрреволюционных офицеров, приведение в боевую готовность частей Петроградского гарнизона, вооружение рабочих и отмена смертной казни на фронте, а также расстрел «контрреволюционного командного состава на фронте, во главе с генералом Корниловым как изменником и предателем народа».

Принятие этих требований было необходимо, с точки зрения лидеров «военки», «чтобы готовность у вождей большинства Совета р. и с.д. окончательно порвать с контрреволюционной буржуазией выразилась на деле».

В дальнейшем «военка» организовала ряд митингов солдат петроградского гарнизона, а также запись около 40 тысяч рабочих столицы в вооруженные отряды Красной гвардии. «В чрезвычайных обстоятельствах… лидеры Военной организации, как и их коллеги из Петербургского комитета, сосредоточили все свои усилия на оказании помощи в защите революции через специально созданные внепартийные массовые организации, подобные Комитету народной борьбы с контрреволюцией, и через Советы» – резюмировал А. Рабинович.

Фактически, «военка», находившаяся под контролем членов ЦК Свердлова, Дзержинского и Бубнова (вовсе не относившихся к «правому» крылу), заняла позицию идентичную той, которую сформулировали лидеры партийной фракции ЦИК. Они предложили союз умеренным социалистам, причем не настаивая на советской формуле организации власти.

Центральный комитет РСДРП(б) впервые с начала мятежа собрался лишь 30 августа. ЦК рассмотрел предложение Зиновьева о возможности возвращения его к работе и принял решение всемерно способствовать этому. И действительно, с 29 августа статьи Зиновьева публикуются практически в каждом номере Центрального органа партии. Как уже говорилось, Зиновьев из раза в раз предостерегает партию против вооруженного восстания, которое, по его мнению, было обречено, так же, как, в свое время, Парижская Коммуна. «Но в том-то и беда, что (насколько может предвидеть человеческий ум) такое восстание в данный момент должно было бы и кончиться так же, как кончилось восстание парижских рабочих: поражением» – пишет он.

Кроме того, ЦК принял решение использовать сложившуюся ситуацию, чтобы провести кампанию митингов за освобождение арестованных в связи с событиями 3–5 июля и возвращения на свои посты преследуемых большевиков. «Членам ЦК, входящим в Комитет народной борьбы с контрреволюцией вменяется в обязанность – гласят протоколы – поставить и там вопрос о преследуемых за 3–5 июня».

После этого кто-то из присутствующих поставил вопрос о выходе представителей большевистской партии из Комитета, в котором большевики составляли очевидное меньшинство. Но предложение было отклонено. Большинство ЦК посчитало, что «это решение может быть принято лишь в общей связи с вопросами о вооружении рабочих и о власти». Таким образом, вопрос о сотрудничестве с силами «революционной демократии» обуславливался тем, насколько те сами окажутся готовыми к соглашению с большевиками.

Нам не известно, кто именно предложил выйти из Комитета и кто воспрепятствовал этому, но можно предположить, что это был Бубнов, самый последовательный сторонник тактики «самостоятельной» работы партии, отказа от соглашений с умеренными социалистами.

В дальнейшем, собравшиеся решили отложить обсуждение вопроса о политической ситуации до следующего собрания, которое состоялось на следующий день, 31 августа. Оно представляло из себя расширенное заседание ЦК с участием представителей фракций большевиков в ЦИК и Петросовете. Таким образом, число сторонников компромисса с советским большинством заведомо было выше обычного.

Единственным вопросом повестки дня была написанная Каменевым декларация «О власти». После того как проект декларации был зачитан, «тов. Каменевым была объявлена генеральная дискуссия, в которой принимали участие все присутствовавшие». Как видно, Каменев выступал председателем собрания, хотя это было лишь второе заседание ЦК на котором он присутствовал.

Сама резолюция представляла собой сравнительно умеренный для большевиков документ. Она была предназначена для принятия ЦИКом и от имени последнего провозглашала, что «отныне должны быть решительно прекращены всякие колебания в деле организации власти». Каменев, от имени большевиков предлагал высшему советском органу отстранить от власти «не только представителей к.-д. партии, открыто замешанной в мятеже, и представителей цензовых элементов вообще», но и принципиально отказаться от политики соглашений с буржуазными силами.

Резолюция констатировала, что «исключительные полномочия Временного правительства» более не могут быть терпимы, также как и его «безответственность». И провозглашала, что «единственный выход» из создавшегося положения в создании власти из «представителей революционного пролетариата и крестьянства». Таким образом, предполагалось создать власть из представителей советских партий, ответственную перед каким-то представительным органом. Но в роли последнего могли теоретически выступать как Советы, так и планировавшееся Государственное совещание, в котором большевики согласились участвовать. Однако в резолюции формула конструирования власти не расшифровывалась, указывалось лишь на ее классовое содержание и принципы политического курса.

Новая власть должна была декретировать демократическую республику, отменить частную собственность на помещичью землю, ввести рабочий контроль над производством и распределением, национализировать важнейшие отрасли промышленности, обложить крупные капиталы налогами, отменить тайные договора, а также прекратить все репрессии против рабочего класса и его организаций, смертную казнь на фронте, очистить армию от контрреволюционного комсостава и т. д…

Таким образом, Каменев предлагал руководству партии окончательно сделать ставку на тактику союза с советскими партиями, не обуславливая этот союз советским принципом организации власти в стране, а лишь обговорив своего рода «правительственную программу», которую должна была осуществлять новая власть.

Ход «генеральной дискуссии» нам не известен, но каменевская резолюция была по ее итогам принята. По всей видимости, некоторые разногласия в партийном руководстве все же существовали, поскольку вечером того же дня, на следующем заседании ЦК было решено поручить Сталину и Каменеву подготовить по докладу о текущем моменте для планировавшегося на 3 сентября пленума ЦК. Следовательно, партийное руководство признавало, что единства мнений по этому вопросу не существует. Но какие именно вопросы оставались спорными не ясно. Возможно, часть цекистов стремились к более самостоятельной линии партии в духе рекомендаций Ленина. Не исключено (хотя и менее вероятно), что были сторонники того, чтобы придать Каменевской резолюции больше определенности, указав на советский принцип организации будущей власти.

* * *

Свою первую реакцию на события корниловского мятежа Ленин сформулировал только 30 августа, после того, как Крупская привезла ему в Финляндию свежие газеты и рассказала «новости из первых рук». Сделал он это в своем письме в Центральный Комитет РСДРП(б). Ленин признавал, что происходящие события означают для партии и страны резкий и стремительный поворот и, «как всякий крутой поворот, он требует пересмотра и изменения тактики». Но, «как со всяким пересмотром, надо быть архиосторожным, чтобы не впасть в беспринципность». Далее Ленин прямо обвиняет в беспринципности тех, кто «скатывается до оборончества или … до блока с эсерами, до поддержки Временного правительства».

Таким образом, Ленин сразу же встал в оппозицию тому курсу, который партия выработала сразу на нескольких уровнях: от фракции в ЦИК до ЦК, и который пользовался поддержкой большинства партийных лидеров.

С другой стороны, сам Ленин изменил свою оценку ситуации и свои взгляды на ближайшие задачи партии. Вместо установки на немедленный захват власти большевиками он призывает «ни на йоту не ослабляя вражды» к Керенскому «иначе подойти к задаче борьбы с ним», а именно отказаться от немедленного свержения правительства. Вместо этого он предлагал партии сосредоточиться на том, чтобы самостоятельно вести войну с Корниловым «революционно, втягивая массы, поднимая их, разжигая их». В тот же день в «Рабочем вышла статья Зиновьева» «Чего не делать», направленная против уличной мобилизации, и такие статьи были одним из наиболее важных мотивов в центральной большевистской прессе тех дней. Противоречие между ленинскими предложениями и политикой руководства партии в Петрограде очевидно.

По мнению Ленина, партия должна была разъяснять народу «слабость и шатания Керенского», а последнему предъявить целый набор «частичных требований»: арест Милюкова и Родзянко, вооружение рабочих, передача помещичьих земель крестьянам, введение рабочего контроля и т. д. Причем «не только к Керенскому, не столько к Керенскому должны мы предъявлять эти требования, сколько к рабочим, солдатам и крестьянам, увлеченным ходом борьбы против Корнилова». Задача всей этой политики, по мнению вождя, заключалась в том, чтобы разжечь истинно революционную борьбу с контрреволюцией, поскольку «развитие этой войны одно только может нас привести к власти». Те же самые «частичные требования» ЦК РСДРП(б) и партийная фракция ЦИК предлагали советскому большинству в качестве условия образования однородного социалистического правительства.

Итак, Ленин отказался от идеи немедленного захвата власти, но по-прежнему воспринимал стремление ряда партийных деятелей к заключению определенного союза с эсеро-меньшевистским блоком, а тем более сотрудничество с правительством как недопустимые «соглашательство» и «беспринципность». Его позиция была, как несложно заметить, близка той, которую сформулировали Бубнов на заседании ПК.

Уже завершив свое письмо с критикой соглашательства и беспринципности «иных большевиков», Ленин написал маленький post scriptum: «прочитав … шесть номеров «Рабочего», должен сказать, что совпадение у нас получилось полное. Приветствую ото всей души превосходные передовицы…». Эта ленинская похвала часто сбивала с толку исследователей, которые относили ее к курсу ЦК в корниловские дни в целом. Однако, как было показано выше, этот курс пребывал в стадии формирования, а политические установки партийной прессы часто носили противоречивый характер.

Ленин читал «Рабочий» за 25–29 августа, когда на его страницах преобладала критика Временного правительства и политики соглашений с буржуазными силами, которую проводило советское большинство. Передовицы Сталина, которые так понравились Ленину, в самом деле, отражали влияние его собственной статьи «Слухи о заговоре». Конечно, первые намеки на возможность союза с умеренными социалистами уже появлялись в выступлениях партийных лидеров, но по-настоящему отразиться на страницах ЦО они еще не успели. Как раз с 30 августа тон «Рабочего» заметно меняется, преобладающей становится тактика на новое сближение с эсерами и меньшевиками. Но Ленин этого пока не знал.

Вечером 31 августа 1917 г. чуть было не случился коренной перелом в истории русской революции. По словам Александра Рабиновича, «это был, по-видимому, тот момент предоктябрьских дней, когда меньшевики и эсеры ближе всего подошли к разрыву с либералами и к принятию более радикальной политики, которая, возможно, существенно изменила бы ход революции». Действительно, именно 31 августа – 1 сентября блок эсеро-меньшевистского большинства Советов с буржуазно-либеральными силами был, фактически разорван, и на повестке дня было предложение большевиков о союзе «всех революционных сил».

Вечером 31 августа, на фоне окончательного разгрома корниловского мятежа и резкого сдвига массовых настроений влево, началось пленарное заседание ЦИК, посвященное вопросу о власти. Большевики уже два дня вели пропагандистскую кампанию против новой коалиции советских партий с буржуазией, предлагая в качестве альтернативы союз всех левых сил. Эта кампания разворачивалась в партийной прессе, а также на предприятиях и в общественных организациях, в которых большевики пользовалась влиянием (см. выше). Утром 31 августа ЦК РСДРП(б) поддержал написанную Каменевым резолюцию «О власти», которая и была предложена высшему советскому органу в качестве платформы дальнейшего развития революции.

Заседание ЦИК началось с выступления Каменева, который зачитав свою резолюцию, призвал к сохранению единого революционного фронта, сложившегося в ходе борьбы с Корниловым. По словам докладчика, ключевую роль в победе сил «революционной демократии» сыграли Советы, однако, затрагивая вопрос о характере будущей власти, Каменев подчеркнул, что «фракцию большевиков интересует не техническая сторона, а те силы, которые войдут в состав этой власти, одинаково ли они понимают задачи момента, и смогут ли они идти в ногу с демократией».

Слово было, наконец, произнесено во всеуслышание. Большевики не настаивали на непременной передаче власти Советам, а всего лишь стремились к должному подбору «сил», которым предстоит сформировать власть, т. е. выступают против новой коалиции с буржуазией, за однородно-социалистическую власть, способную проводить оговоренный заранее курс. Тем не менее, даже столь умеренную резолюцию ЦИК одобрить не решился, прервав свое заседание, так и не проголосовав по резолюции Каменева.

Во время этого перерыва состоялось заседание Петроградского Совета. Каменев, выступая со своей резолюцией, еще раз покритиковал политику коалиции. В итоге разгорелась оживленная дискуссия между сторонниками и противниками создания чисто социалистического правительства, которая закончилась только к утру тем, что большинство депутатов Петросовета отвергли резолюцию эсеров, и приняли в качестве политической платформы резолюцию Каменева. За нее проголосовали 279 делегатов, против 115 и 51 человек воздержался.

Это был беспрецедентный успех. Впервые резолюция большевиков по столь серьезному вопросу была принята на столь высоком уровне. Теперь большевистскому руководству было чем похвастать. Их новая тактика привела к невиданным доселе победам. Редакторы ЦО партии озаглавили сообщение об этом событии словами «Исторический поворот»

Большевики не в первый раз выступали со своей декларацией о власти с трибуны Петроградского Совета. Так, 2 марта они получили всего 19 голосов против 400 за эсеро-меньшевистскую альтернативу, а в апреле, декларацию большевиков, направленную против участия социалистов в правительстве, поддержали 100 делегатов, против 2000, выступивших за коалицию. На этом фоне победа большевистской резолюции 31 августа «означала кардинальную переориентацию в приоритетах и целях» всех Советских партий. Во всяком случае, так считали очень многие. В том числе, и в большевистской партии.

Комментируя политическую тактику большевиков в новой ситуации, Григорий Зиновьев писал: «Мы ни на минуту не забываем, сколько вреда принесла революции тактика «соглашательства», – мы ни на шаг не отойдем от нашей революционной линии; независимо от колебаний Советов, мы поведем свою борьбу и доведем ее до конца. Но на нынешнем историческом повороте, мы обязаны еще раз открыто и всенародно предложить честный союз всем подлинно революционным силам страны».

## «Кризис назрел»

Хотя идея подготовки восстания получала все большее распространение, ЦК продолжал проводить свой прежний курс. Партия о прежнему ориентировалась на «мирное» ожидание советского съезда. Центральный орган РСДРП(б), газета «Рабочий путь», продолжала публиковать редакционные статьи в духе сдержанности и осторожности.

Ведя свою борьбу с ЦК, Ленин все болезненнее ощущал издержки своего положения вдали от «театра военных действий». Поэтому важнейшим для него вопросом становится возвращение в Петроград и, вместе с тем, к непосредственному руководству внутрипартийной борьбой. Из Гельсингфорса в Выборг, на самой административной границе Финляндии и России, Ленин перебрался еще 23 сентября. Но этого было недостаточно для непосредственного участия во внутрипартийной жизни.

Где-то между 27 и 29 сентября ЦК отправляет к Ленину специального связного – Александра Шотмана со специальным заданием «успокоить Ильича». Отвечая на прямой вопрос вождя, Шотман вынужден был подтвердить, что «Центральный Комитет воспретил ему въезд в Петроград» и что «в интересах его личной безопасности ему необходимо пока оставаться в Финляндии». Очевидно Ленин был возмущен этим фактом и потребовал письменного подтверждения этого постановления. «Я – рассказывает Шотман – взял листок бумаги и в полушутливой форме написал приблизительно следующее: «Я, нижеподписавшийся настоящим удостоверяю, что Центральный комитет РСДРП(б) в заседании своем от такого-то числа постановил: Владимиру Ильичу Ленину, впредь до особого распоряжения ЦК, въезд в город Петроград воспретить»… Взяв от меня этот «документ», Владимир Ильич бережно сложил его вчетверо, положил в карман, и затем, положив руки в вырезы жилета, стал быстро ходить по комнате, повторяя несколько раз: «Я этого так не оставлю!»»

По всей видимости, Ленин ни минуты не планировал подчиняться решению ЦК. Традиционно считалось, что Ленин вернулся в столицу лишь 7 октября. Эта версия была вмонтирована в официальную советскую историографию «Кратким курсом истории ВКП(б)», откуда ее заимствовали также и зарубежные историки. Однако целый ряд исследователей и свидетелей тех событий указывали на более раннюю дату возвращения Ленина. Об этом прямо заявляли, в частности, Стасова и Фофанова, выступая на специальном совещании по вопросу о времени возвращении Ленина в столицу, устроенном в начале 1960-х в Ленинграде. Кроме того, многие партийные деятели (Шотман, Зиновьев, Фофанова) в своих воспоминаниях подчеркивали, что Ленин приехал в Петроград «самовольно», без ведома ЦК.

Например, Шотман вспоминал в 1925 г., что, будучи связным между ЦК и Лениным, он узнал о самовольном переезде вождя в столицу случайно, от Рахья: «Собираясь однажды в очередную поездку в Выборг навестить Владимира Ильича, я встретил на финляндском вокзале Эйно Рахья, который, хитро улыбаясь, сообщил мне, что нет смысла ехать в Выборг, т. к. Владимир Ильич переехал в Петроград (происходило это, судя по тексту воспоминаний в конце сентября – А. С.)… Я его, конечно, основательно выругал, сказал, что попадет ему от ЦК, как полагается, и побежал к тов. Зиновьеву… чтобы посоветоваться с ним, как быть? По совету Зиновьева я пошел в ЦК и рассказал покойному Я. М. Свердлову об этой «неприятной» истории. После продолжительной с ним беседы решили: «так оставить»». Если дело обстояло действительно так, как это описывает Шотман, то это тем более свидетельствует о том, что конфликт между ЦК и Лениным достиг самой острой формы.

Историки В. И. Старцев и В. Т. Логинов собрали все разрозненные свидетельства о дате возвращения Ленина в Петроград и пришли к единогласному выводу: наиболее вероятной датой следует признать именно 29 сентября. Логинов восстановил события этого дня чуть ли не по минутам. По его данным, Ленин успел встретиться с Зиновьевым и подробно выяснить настроения членов ЦК. Под впечатлением от полученной информации, он вечером 29 сентября пишет статью «Кризис назрел»

В ней Ленин в очередной раз доказывает, что наступил переломный момент в развитии революции – как в России, так и на Западе. Большевики в России, по его мнению, находятся в значительно более благоприятном положении, чем любая другая революционная интернационалистская сила в мире. И именно на них теперь лежит ответственность за дальнейший ход событий. Кризис, в котором оказалась страна, считает Ленин, может быть преодолен только революционными методами, на которые способна лишь подлинно революционная власть. До тех же пор, пока власть находится в руках буржуазии и «соглашателей», масштабы катастрофы будут только расти. Более того, с каждым днем возрастает угроза контрреволюции, подавления массового движения (особенно Ленин отмечает нарастающее крестьянское движение). А посему, немедленный захват власти есть главный, жизненно важный вопрос. И если большевики «дадут себя поймать в ловушку конституционных иллюзий, «веры» в съезд Советов и в созыв Учредительного собрания, «ожидания» съезда Советов и т. п. – нет сомнения, что такие большевики оказались бы жалкими изменниками пролетарскому делу».

В целом, основная часть статьи не содержала ничего принципиально нового по сравнению с несколькими предыдущими текстами. Ленин лишь развивал свои прежние тезисы о необходимости вооруженного восстания и захвата власти. Но теперь его аргументы обращены исключительно против ориентации на съезд Советов.

Заключительную часть статьи Ленин не рекомендовал публиковать, а предлагал раздать «членам ЦК, ПК, МК и Советов», т. е. рассматривал как тезисы в широкой внутрипартийной дискуссии. В этой части Ленин говорит о сугубо внутрипартийной ситуации и своем видении того, как ее изменить.

«Надо… признать правду, – пишет Ленин – что у нас в ЦК и в верхах партии есть течение или мнение за ожидание съезда Советов, против немедленного взятия власти, против немедленного восстания. Надо побороть это течение или мнение». Итак, задача определена: победить соответствующее «течение или мнение». Но кто является его носителем? Ленин отдает себе отчет, что на данный момент с «неверных» позиций выступает большая часть «ЦК и верхов партии». Обращаясь к этому большинству, он пишет: «сначала победите Керенского, потом созывайте съезд».

Еще раз изложив свою аргументацию в предельно эмоциональном ключе (текст изобилует выделениями и восклицательными знаками), Ленин переходит к последнему средству давления на коллег. «Видя, что ЦК оставил даже без ответа мои настояния в этом духе с начала Демократического совещания, что Центральный Орган вычеркивает из моих статей указания на такие вопиющие ошибки большевиков … видя это, я должен усмотреть тут «тонкий» намек на нежелание ЦК даже обсудить этот вопрос, тонкий намек на зажимание рта, и на предложение мне удалиться. Мне приходится подать прошение о выходе из ЦК, что я и делаю, и оставить за собой свободу агитации в низах партии и на съезде партии». Угроза выхода из ЦК харизматического лидера, основателя и вождя партии, это, пожалуй, самый неожиданный, которого члены большевистского руководства никак не ожидали.

На этот раз Ленин не предлагает никому тактического союза и не намекает на свою готовность к совместной фракционной борьбе внутри центрального аппарата партии, как это было в «Дневнике публициста». Теперь все серьезнее. Ленин прямо противопоставляет себя всему ЦК и заявляет о своей решимости сражаться с ним за влияние на всю партию.

Сразу после статьи «Кризис назрел», между 29 сентября и 4 октября, Ленин пишет еще несколько текстов аналогичного содержания. Это воззвание «К рабочим, крестьянам и солдатам», знаменитая брошюра «Удержат ли большевики государственную власть», «Письмо в ЦК, МК, ПК и членам Советов Питера и Москвы большевикам», а также «Тезисы для доклада на конференции 8 октября Петербургской организации, а равно для резолюции и для наказа выбранным на партийный съезд».

Эти четыре текста составляют вместе целую серию, объединенные, помимо прочего, одной общей задачей. Во-первых, все они адресованы не руководству, а гораздо более широкой партийной аудитории. Во-вторых, в них ставится задача изменить фарватер партийной политики, помимо, и даже вопреки линии ЦК. Это программа внутрипартийной борьбы против существующего руководства.

Воззвание «К рабочим, крестьянам и солдатам» является, по сути, призывом к восстанию. Короткий текст (всего около двух страниц) посвящен разоблачению режима Керенского и завершается словами «Ни одного дня нельзя терпеть, чтобы усмиряли военной силой крестьян, чтобы гибли тысячи и тысячи на войне, когда можно и должно немедленно предложить справедливый мир. Долой правительство Керенского… Вся власть Советам рабочих и солдатских депутатов!». Принципиально важным здесь является только одно: эта листовка адресована не большевистской партии и не предназначено для обсуждения и принятия ее органами. Ленин, в нарушение формальной дисциплины, обращается с призывом к восстанию помимо своей партии, которая в тексте вообще не упоминается ни разу!

В кратком предисловии ко второму изданию статьи «Удержат ли большевики государственную власть» Ленин утверждает 9 ноября 1917 г.: «Настоящая брошюра писана, как видно из ее текста, в конце сентября и закончена 1-го октября 1917 года». Именно на этом отрезке времени, как было показано выше, задачи, которые перед собой ставил большевистский вождь по отношению к собственной партии, резко менялись. Это обусловило двойное измерение содержания статьи.

Задуманная, скорее всего, в середине 20-х чисел сентября, еще до «разрыва» с ЦК, статья подвергает резкой критике «все направления … от кадетов-корниловцев до полу-большевиков, все за исключением большевиков» за их неверие в возможность устойчивой большевистской власти. Оппонируя политическим противникам, Ленин, на самом деле стремится победить сомнения собственных товарищей по партии, убеждая их в том, что большевики вправе рассчитывать на успех, что «не найдется той силы на земле, которая помешала бы большевикам» удержать власть «до победы всемирной социалистической революции».

Ленин прогнозирует успех большевикам только при одном условии, а именно, «если они не дадут себя запугать и сумеют взять власть», т. е. от того, сохранится ли тот политический курс, который проводит Центральный Комитет, или же он будет изменен.

В брошюре «Удержат ли большевики государственную власть» Ленин много пишет о роли Советов, которые станут аппаратом новой, пролетарской государственности. Одновременно, он ставит знак равенства между властью большевиков и диктатурой пролетариата. В его рассуждениях Советы выглядят лишь техническим аппаратом, обслуживающим политику партии.

В послесловии к брошюре, также датированном 1 октября, Ленин ставит большевистское руководство на одну доску с «четверть-большевиками» из «Новой Жизни». Комментируя статью Суханова, который иронизировал над растерянностью большевистских фракций ВЦИКа и Петросовета, Ленин пишет «Не смейтесь над «растерянностью Смольного института», господа! Ваша растерянность не меньше». Итак, большевики оказались в положении, больше свойственном их противникам – это ли не показатель «падения»? Вместе с тем, Ленин становится на защиту своих однопартийцев, давая им, тем самым, понять, что у них еще есть время изменить свою позицию. Ленин подчеркивает опасность сползания партии к политике нерешительности и выжидания: «Вот почему я говорю, что если бы большевики поддались таким настроениям, они погубили бы и свою партию, и революцию».

Ленин продолжает убеждать цекистов в своей правоте – и давлением (выход из ЦК, агитация в широких партийных кругах, и даже составление воззваний к внепартийной аудитории), и рациональными аргументами. Помимо многочисленных региональных партийных форумов, площадкой такой борьбы за партию, по мнению Ленина, должен был стать готовящийся экстренный съезд, решение о созыве которого было принято ЦК еще 20 сентября.

Именно делегатам планировавшегося съезда (а также участникам готовившейся на 8 октября конференции петербургской организации партии) были адресованы тезисы доклада, подготовленные Лениным между 29 сентября и 4 октября. В этом тексте ЦК партии упоминается напрямую лишь дважды; оба раза в весьма критическом ключе и оба раза в связи со списком кандидатур в Учредительное собрание. «Опубликованный Центральным Комитетом список кандидатов составлен недопустимо и требует самого резкого протеста» – утверждает Ленин – «ЦК открывает настежь двери для карьеризма, для погони за местечками в Учредительном собрании».

По адресу Ларина писал, что «проводить его в Учредительное собрание через неделю-другую после вхождения в партию – это значит, на деле превращать нашу партию в такое же поганое стойло карьеристов, как большинство европейских партий»; о кандидатуре Покровского Владимир Ильич высказался в том же ключе, что тот должен доказать свою верность большевизму «долгой работой». Очевидно, что те же претензии можно было бы, при желании, высказать и по отношению к Троцкому, большевистский стаж которого еще не достиг двух месяцев. Но Ленин этого не делает. Напротив, он защищает Троцкого: «Само собой понятно, что из числа межрайонцев, совсем мало испытанных на пролетарской работе в направлении нашей партии, никто не оспорил такой, например, кандидатуры, как Троцкого».

Вождь уже понимал, что фигура Троцкого стала ключевой для сложившегося внутрипартийного режима, и прямые нападки на него лишь обострили бы внутрипартийную борьбу, сделав ее ожесточенной и придав ей оттенок личного соперничества.

Во-вторых, выступая в защиту Троцкого, Ленин «припомнил» ему старые заслуги – интернационалистскую позицию, «борьбу среди межрайонцев за слияние» и его позицию в июльские дни. Аналогичными подвигами могли похвастаться почти все кандидаты, выдвинутые Центральным Комитетом. Зато тот же Ларин, в отличие от Троцкого, выступал за вхождение в Предпарламент. Возможно, для Ленина это было решающим критерием.

В другой части текста речь идет о Предпарламенте и о лозунге «вся власть Советам». Здесь Ленин снова делает главный упор на аргументах в пользу захвата власти до Советского съезда. Он называет участие большевиков в предпарламенте «явной ошибкой и отступлением от пролетарски-революционного пути» и утверждает, что «при таком нарастании революции идти в поддельный парламент, подтасованный для обмана народа, значит облегчать этот обман, затруднять дело подготовки революции, отвлекать внимание народа и силы партии от насущной задачи борьбы за власть и за свержение правительства». Активистам партии должно быть ясно, что в «явной ошибке» виноват ЦК, который теперь отвлекает «внимание народа и силы партии» от ставшего необходимым вооруженного восстания, «затрудняя» его.

Наконец, Ленин напрямую бросает руководству партии обвинение в преступной нерешительности: «к сожалению, в верхах партии заметны шатания, как бы «боязнь» борьбы за власть, склонность подменить эту борьбу резолюциями, протестами и съездами»

Итак, Ленин приступил к обещанной им ранее агитационной кампании в партии против ожидания съезда Советов. Причем, в качестве вспомогательных он затрагивал и другие проблемы, такие как вопрос о списке кандидатов в Учредительное собрание. Но вопрос о захвате власти он действительно превратил в «платформу для выборов на съезд для всех выборов внутри партии», как и обещал за десять дней до того в «Дневнике публициста». Только сделал это не вместе с Троцким и другими противниками участия в Предпарламенте, а, фактически, против сложившегося большинства Центрального комитета.

* * *

Язык ультиматумов, которым Ленин разговаривал с ЦК, заявляя о своем выходе из него, а также обращаясь помимо высшей партийной инстанции (в централистской-то партии!) к массам, был опасен как для внутрипартийного режима с его выжидательным курсом, так и для самого Ленина. Троцкий правильно понимал, что «путь открытого мятежа против ЦК предполагал подготовку экстренного съезда, следовательно, требовал времени; а времени как раз и не хватало». Оптимальный путь для Ленина был все-таки в том, чтобы добиться согласия в ЦК, а не свергать его.

И Ленин продолжал всеми силами оказывать давление на Центральный комитет. «С точки зрения иерархических отношений действия Ленина были совсем небезупречны» – признавал Троцкий, рассказывая, как вождь «развивал наступление по внутренним операционным линиям», посылая письма к Московскому и Петроградскому комитетам, обращаясь напрямую к райкомам и вообще «низам партии», на поддержку которых он рассчитывал.

Очень быстро усилия Ленина стали сказываться на обстановке внутри партии. Первой руководящей инстанцией, поддержавшей ленинские требования, стало Московское областное бюро (об этом говорилось в предыдущей главе). Острая дискуссия по вопросу о восстании развернулась среди партийного актива обеих столиц. Причем, и в Москве, и в Петрограде оказалось немало сторонников и немедленного восстания, и ожидания съезда Советов. Троцкий свидетельствовал, что стремительно большевизировавшиеся Советы своей ежедневной практикой поддерживали надежды многих в партии и стране на мирный переход власти к съезду: «Можно с уверенностью предположить, что довольно широкие слои народа, даже известные прослойки большевистской партии, питали в отношении съезда советов своего рода конституционные иллюзии, т. е. связывали с ним представление об автоматическом и безболезненном переходе власти из рук коалиции в руки советов … Советы на деле боролись за власть, все больше опирались на военную силу, становились властью на местах, брали с бою свой собственный съезд». Однако, число сторонников немедленного восстания также росло на глазах.

В первую годовщину октябрьского восстания, в ноябре 1918 г., М. Лацис вспоминал, что когда питерские большевики получили письмо Ленина от 1 октября, их «взорвало»: «Сейчас же было созвано собрание ПК и ответственных работников. Отсюда началось. Решено было выделить несколько лиц для подготовительной работы. Поручили это Исполнительному комитету ПК. ИК выделил Фенигштейна, Москвина и меня. Мы сейчас же наметили себе работу: учет войсковых сил, их размещение, обследование контрреволюционных гнезд, подготовка районов». Время от времени обострявшееся, на протяжении 1917 г., соперничество между ЦК и ПК вспыхнуло вновь. Только на этот раз спровоцировал его сам Ленин, который во всех предыдущих эпизодах отстаивал централистские притязания Центрального комитета. Теперь же, ПК с благословления Ленина создает орган подготовки восстания. По словам Лациса, очень быстро в большинстве районов для практической подготовки вооруженной борьбы были созданы «узкие товарищеские группы из старых нелегальных деятелей», причем «в первое время это делалось втайне от ЦК».

Возникновение нелегального партийного органа по подготовке и руководству восстанием вне ЦК, фактически состоялось. Рост поддержки ленинской тактики среди петроградского партийного актива проявился 5 октября на закрытом собрании ПК по предложению Глеба Бокия было зачитано письмо Ленина в ЦК, ПК и МК от 1 октября. В процессе обсуждения выяснилось, однако, что письмо Ленина «было прочтено некоторым членам ЦК, но не полному составу», тогда как пекисты (и, впоследствии, москвичи) ознакомились с ним, наоборот, в полном составе. В этом тексте Ленин в очередной раз аргументирует необходимость организации вооруженного восстания и критикует актуальную линию ЦК. «Ждать – пишет он – преступление перед революцией». Большинство собравшихся поддержали тезисы Ленина в целом.

Особенно убедительным показался многим аргумент о том, что выжидательная тактика большевиков приведет к нарастанию апатии, равнодушия и разочарования. А это грозит тем, что доведенный до отчаяния народ «перешагнет» через партию. Например, Молотов отметил опасность тактики ожидания, благодаря которой «массы могут перейти в анархию». Только двое – Володарский и Лашевич – выступали против «стратегического плана, предложенного т. Лениным». Володарский считал, что большевики не сумеют решить стоящих перед страной задач: победить разруху и заключить мир. Правда Володарский был согласен с идеей выйти из Предпарламента (по его словам он боролся против участия в этом учреждении с самого начала). Лашевич соглашался с ним и предлагал товарищам разделить ответственность за переход власти к Советам с приближающимся съездом, в котором партия найдет аппарат управления государством. Однако противники тактики восстания остались в ПК в меньшинстве.

С другой стороны, большинство из тех, кто выступил за восстание, несколько расширенно трактовали ленинские предложения. Например, Смилга, прямо заявивший что «я лично – сторонник Ленина», при этом постарался сгладить противоречие между Ильичем и Володарским: «тов. Володарский не понял Ленина. Ленин не говорит о завтрашнем захвате власти, он просто хочет сказать: довольно политики, надо перейти на рельсы стратегии. К моменту съезда мы должны приготовиться, принимая за основу вопрос о вооруженном восстании».

В ходе дискуссий в ПК отрабатывалась новая тактическая концепция. Ее контуры оставались очень неопределенными, сочетая установку на восстание и свержение Керенского с верой в съезд Советов, который должен взять власть. Однако свержение правительства все-таки становилось тактическим приоритетом (при всей неопределенности в понимании «техники» этого свержения).

Похожим образом ситуация развивалась и в Москве. Областное бюро уже с конца сентября вело пропаганду идеи восстания (отказываясь, правда, от предложенной Лениным чести «начать с Москвы»). Однако городской комитет долго колебался. Только 7 октября на собрании партийных работников была принята резолюция, требовавшая от партийного центра «немедленно начать борьбу за власть».

Победа (пусть неоднозначная) ленинской точки зрения в партийных организациях обеих столиц на фоне растерянности ЦК лишала последний всякой почвы под ногами, ставила под вопрос влияние партийного центра на рабочие и солдатские массы, гораздо теснее связанные с местным партийным активом.

В этот момент давление на Центральный комитет стало проявляться открыто. 3 октября главным вопросом повестки дня ЦК был доклад Ломова о положении дел в Москове и губерниях Центральной России, из которого выяснилось, что «в области настроение крайне напряженное… Выдвигается массами требование о каких-либо конкретных мероприятиях. Всюду занимаем выжидательное положение». Очевидно, речь шла о резолюции и секретном постановлении, которые были приняты на пленуме Московского областного бюро 29 сентября. Прошло четыре дня и московские товарищи, наконец, предъявляли цекистам свой ультиматум: выйти из предпарламента и «взять ясную и определенную линию на восстание».

После доклада Ломова, ЦК принимает решение «предложить Ильичу перебраться в Питер, чтобы была возможной постоянная и тесная связь». Еще несколько дней назад ЦК воспрещал Ленину въезжать в столицу, опасаясь, как за его личную безопасность, так и за последствия его горячей агитации. Теперь Ильича приглашают.

Возможно также, что некоторым членам ЦК уже было известно о том, что Ленин самовольно вернулся в Петроград. В одном из сборников воспоминаний о Ленине приводится рассказ Шотмана, относящийся к первым числам октября, повествующий о том, как он случайно узнал о том, что Ленин уже в столице. Первое что сделал Шотман, «пошел в ЦК и рассказал покойному Я. М. Свердлову об этой «неприятной» истории. После продолжительной с ним беседы решили: «так оставить»». Есть и другие данные, подтверждающие эту версию. На совещании историков в 1962 году М. Е. Фофанова рассказывала: «постановление ЦК от 3 октября – вынужденное постановление, связанное с необходимостью легализации Ленина», который уже «самовольно» вернулся в столицу вопреки запрету ЦК. Примерно о том же говорила и Е. Д. Стасова: «смысл решения 3 октября состоял в том, чтобы отменить прежнее, запрещавшее Ленину возвращение, … кроме Я. М. Свердлова, никто из восьми человек, присутствовавших на заседании 3 октября, не знал, что Ленин уже в Петрограде»

Итак, в условиях, когда внутрипартийная борьба вокруг вопроса о вооруженном восстании обострилась до предела, ЦК признал необходимость «постоянной и тесной связи» с Лениным, которого до того момента держали в изоляции. Теперь блокада была официально снята. А это открывало возможность «открытия переговоров» между Лениным и наиболее «левыми» цекистами.

Примерно в то же время, видимо, некоторым членам ЦК становится известно и о «самодеятельности» петроградских большевиков, создающих сеть подпольных органов восстания без ведома Центрального комитета. Опасность полного распада партийной «вертикали», и утраты контроля над партийным организмом становилась все очевиднее. Нужно было договариваться.

Владлен Логинов нашел в Российской государственном архиве социально-политической истории мемуары Эйно Рахья, в которых рассказывается о встрече Ленина со Сталиным 4 октября 1917 г. Это подтверждает, что и Ленин и некоторые члены ЦК искали возможность компромиссного выхода из конфликта. Самой беседы Рахья, конечно, не слышал, но по внешнему виду собеседников заключил, что «они договорились». Предмет этой договоренности можно, вслед за Логиновым, реконструировать по тем предложениям, которые Сталин на следующий день внес на заседании ЦК: 1. выход из Предпарламента; 2. созыв партийного совещания из членов ЦК, а также петроградских и московских большевиков; 3. перенос на «короткий срок» съезда партии для более тщательной его подготовки. По всей видимости, в обмен на это Ленин обязался снять свое заявление о выходе из ЦК и прекратить «антипартийную» деятельность, т. е. борьбу с Центральным комитетом и «агитацию в низах» за немедленное восстание.

В начале октября происходит еще одно событие, которое сказывается, в том числе, и на внутрипартийной дискуссии в РСДРП(б). Начинается новое немецкое наступление на дальних подступах к Петрограду – Моонзундская операция. Балтийские моряки продемонстрировали высокий боевой дух и стойкость, но вынуждены были отступить перед превосходящими силами неприятеля, оставив ему острова Эзель, Моон и Даго. Воображение русской публики потрясло принесенное газетами известие о том, что английская эскадра, находившаяся в непосредственной близости от района боев, не сдвинулась с места, и не предприняла ничего, чтобы помочь союзнику в критический момент.

В разгар немецкого наступления на Моонзундском архипелаге Временное правительство приняло решение о переезде в Москву и об эвакуации центральных государственных ведомств (Советы в их число не входили) и стратегических предприятий. Это предсказуемо вызвало скандал, а новая кампания по «выводу ненадежных полков» вызвала ненависть со стороны солдат гарнизона.

Многие большевики (и не только они) воспринимали планы эвакуации правительства, как верный признак того, что правящие круги решили сдать врагу революционную столицу. Эти подозрения были не лишены оснований. Правая пресса откровенно обсуждала в те дни возможность сдачи Петрограда врагу во имя быстрого «оздоровления» ситуации в тылу и на фронте. Самое откровенное признание прозвучало в интервью газете «Утро России» М. В. Родзянко: «Петроград находится в опасности… Я думаю, бог с ним, с Петроградом… Опасаются, что в Петрограде погибнут центральные учреждения… Очень рад буду, если все эти учреждения погибнут, потому что, кроме зла, России они ничего не принесли». Хотя сегодня известно, что у Временного правительства не было плана сдачи столицы, подобные планы обсуждались в самых влиятельных кругах.

Все эти факты произвели огромное впечатление на Ленина, который писал: «не доказывает ли полное бездействие английского флота вообще, а также английских подводных лодок при взятии Эзеля немцами, в связи с планом правительства переселиться из Питера в Москву, что между русскими и английскими империалистами, между Керенским и англо-французскими капиталистами заключен заговор об отдаче Питера немцам и об удушении русской революции таким путем? Я думаю, что доказывает». Вероятно, аналогичные выводы делал не только Ленин, но и других большевистские лидеры. А это должно было подталкивать их к более решительным шагам, к форсированному захвату власти. Во всяком случае, опасность сговора между российскими правыми силами и союзниками могла стать важным аргументом в пользу поддержки предложенного Лениным курса.

Как бы то ни было, 5 октября начинается резкий поворот в тактике Центрального комитета. На очередном заседании, «после дискуссии принимается всеми против одного решение уйти из Предпарламента в первый же день по прочтении декларации». Это одно из двух важнейших требований Ленина, которое он накануне, по всей видимости, согласовал со Сталиным.

На заседании 5 октября присутствовало одиннадцать членов Центрального комитета: Свердлов, Троцкий, Сталин, Каменев, Сокольников, Ломов, Иоффе, Коллонтай, Смилга, Бубнов и Дзержинский. Почти все они изначально были противниками участия партии в Предпарламенте. Исключение составил только Каменев (и, возможно, Дзержинский), который и голосовал против выхода из Предпарламента.

Среди тех, кто голосовал за предложение Сталина, также не было полного единодушия. Рассказывая вечером того же дня на заседании ПК о принятии этого решения Центральным Комитетом, Бубнов свидетельствовал, что «здесь были разногласия, которые касались, <вопроса о том,> когда следует уходить». Сам Бубнов от себя добавлял, что «не нужно связывать себе руки и говорить, что выйти непременно на первом [заседании]… Сегодняшняя наша резолюция – только для внутреннего пользования». Однако тезисы декларации о выходе были приняты ЦК, а ее окончательную выработку поручили редакции «Рабочего пути».

ЦК также принял «видоизмененное предложение Сталина о созыве партийного совещания из ЦК, питерских и московских работников». На этом совещании настаивал, помимо прочего, Петербургский комитет. Одновременно с этим было решено отложить «на короткое время» партийный съезд. Таким образом, ЦК принял весь пакет предложений Ленина. Прекращение «военных действий» между высшей партийной инстанцией и Лениным знаменовало смену политического курса.

В повестке дня заседания ЦК 5 октября последним пунктом значился вопрос о «Платформе». Что это за платформа до сих пор неизвестно, но из протокола следует, что «проект платформы Троцкого поручено подробно обсудить и принять редакции ЦО». Учитывая, что редакция «Рабочего пути» должна была также готовить декларацию о выходе большевиков из Предпарламента, а также, что авторство обоих документов принадлежало Троцкому, нет никаких сомнений, что они были выдержаны в одном ключе. Можно предположить, что «платформа Троцкого» предназначалась для предстоящего партийного совещания и представляла из себя концепцию новой тактики Центрального комитета.

Троцкий, так же как и Сталин, с самого начала выступал против участия партии в Предпарламенте. Но он считал (и эту точку зрения разделяли в ЦК и партии многие) наиболее надежным путем к власти съезд Советов. Как председатель Петроградского Совета, он вел постоянную агитационную и организационную работу по подготовке съезда и именно с ним связывал надежду на перелом в развитии революции.

Ленину передали слова, сказанные Троцким: «Если большевистский в своем большинстве съезд Советов, не возьмет власти, то большевизм попросту выведет себя в расход… Созывая после всего, что было, съезд Советов на 25 октября, с заранее обеспеченным нашим большинством, мы тем самым публично обязуемся взять власть не позже 25 октября». Даже через семь лет, когда вооруженное восстание уже было «канонизировано» в большевистской летописи, Троцкий все еще считал верным свой курс, а тактику Ленина называл ошибочной: «Но все же брать власть собственной рукою, независимо от Совета и за спиной его, партия не могла. Это было бы ошибкой. Последствия ее сказались бы даже на поведении рабочих и могли бы стать чрезвычайно тяжкими в отношении гарнизона. Солдаты знали Совет депутатов, свою солдатскую секцию. Партию они знали через Совет. И если бы восстание совершилось за спиной Совета, вне связи с ним, не прикрытое его авторитетом, не вытекающее прямо и ясно для них из исхода борьбы за власть Советов, – это могло бы вызвать опасное замешательство в гарнизоне. Не нужно также забывать, что в Петербурге, наряду с местным Советом, существовал еще старый ВЦИК, с эсерами и меньшевиками во главе. Этому ВЦИК можно было противопоставить только съезд Советов».

Вероятно, именно такой подход отражала «платформа Троцкого». Это было своего рода предложение компромисса. Последние две недели тактика подготовки к съезду Советов подразумевала осторожную политику участия в Предпарламенте во имя будущего союза с умеренными советскими партиями. Теперь Троцкий предлагал отказаться от этого союза, сохраняя съезд в качестве единственного ориентира.

Однако оставались и сторонники прежней политики. В таком качестве о себе заявил Каменев, голосовавший против выхода из Предпарламента, а после принятия этого решения подавший прошение о сложении полномочий в представительских органах (ЦИК и т. д.). Троцкий по этому поводу писал, что «лишь Каменев сохранил верность первоначальной линии, вернее, он один отважился открыто отстаивать ее». Очевидно, с Каменевым были солидарны и те члены ЦК, которых не известили о содержании писем Ленина, и которые не «отважились» афишировать свою позицию. Влияние Каменева и его сторонников в партии было еще велико. У них оставались еще сторонники в местных партийных организациях и большевистских фракциях Советов. Да и среди членов ЦК, не присутствовавших на заседании 5 октября, точку зрения Каменева поддерживали Зиновьев, Ногин, Рыков и Милютин.

Острота внутренней борьбы и рост противоречий в большевистской партии в эти дни был заметен и во вне. Например, Суханов, рассказывая о том, как большевики 7 октября покидали Предпарламент, обратил внимание на недовольство умеренных большевиков: «Троцкий, однако, казался довольно нервным … в результате вынесенной борьбы, окончившейся не блестяще. Правые большевики, около Рязанова, ворчали и были злы».

Вместе с тем, центральная партийная пресса несколько изменила направленность статей. До конца сентября все передовицы «Рабочего пути» обвиняли в эскалации напряженности в обществе буржуазию, которая, якобы, стремилась спровоцировать пролетариат на вооруженное выступление, чтобы «потопить его в крови»; читателям же предлагалось сохранять выдержку и спокойствие и готовиться к съезду Советов. В течение первых дней октября призывы к сдержанности постепенно исчезают со страниц «Рабочего пути», хотя установка на Советский съезд по-прежнему сохраняется. А в передовице от 4 октября впервые съезд обуславливается активными действиями народа: «Съезд состоится, если этого, как следует, захотят рабочие и солдаты. Нельзя медлить ни одного часу». Передовица, по всей видимости, принадлежала Сталину. Следовательно, будущий вождь народов поддерживал предложенную Троцким тактику. Впрочем, его практические рекомендации были все еще весьма умеренными: «надо никого не дожидаясь и не обращая внимания на саботаж, выбирать делегатов, собирать областные съезды и посылать к указанному сроку делегатов в Петроград».

Ощущение зыбкости и неопределенности соответствовало реальной ситуации внутри РСДРП(б) между 3 и 10 октября. Один внутрипартийный режим, с его политической программой и соответствующей стратегией был, фактически, дезавуирован, а новый еще не сложился.

* * *

Седьмого октября в Мариинском дворце с большой помпой открылось первое заседание «Временного совета Российской республики». «Спешно приспособили роскошную уютную залу. Убрали глубокие кресла, располагающие ко сну, и заменили их более убористыми стульями (ибо кресел не хватало для членов Предпарламента), завесили царские эмблемы, затянули холстом знаменитую картину Репина, висевшую над президентской эстрадой. Назначили солидную чиновную комендатуру, перевели из Думы опытную и дисциплинированную приставскую часть. А в общем извне вышел парламент хоть куда!» – язвил Суханов.

Вопреки своим скудным полномочиям законосовещательного органа и той довольно жалкой судьбе, которая его ждала, Предпарламент собрал в своих стенах огромное число политических звезд первой величины. «Состав его был исключительно блестящ. Он сосредоточивал в себе поистине цвет нации… Людей без всероссийского имени здесь было поэтому довольно мало». После того как к избранным Демократическим совещанием 313 депутатам совершенно произвольно прибавили представителей «цензовых элементов» (только кадетов среди них было 75 человек, еще около ста – формально беспартийные представители буржуазных и казачьих организаций), Предпарламент приобрел в глазах «хорошего общества» известную респектабельность. «Члены Совета говорили друг другу, осматриваясь по сторонам: хорошо, если Учредительное собрание будет не хуже этого!» – вспоминал П. Н. Милюков. Однако вместе с тем, он утратил всякую работоспособность: все важнейшие голосования заканчивались «вничью».

Но единственное, чем Предпарламент запомнился в истории революции – это демонстративный выход большевиков сразу после открытия первого заседания. Слухи о том, что партия решила устроить «скандал» циркулировали в кулуарах Мариинского дворца уже с утра. Президиум даже выслал на разведку одного из лидеров «соглашателей», правого эсера Авксентьева, который на вопрос о планах большевистской фракции получил ответ Троцкого – «пустяки, маленький пистолетный выстрел».

И выстрел прозвучал: большевистская «декларация начиналась с установления, что власть сейчас столь же безответственна, как и до Демократического совещания, созывавшегося якобы для обуздания Керенского, и что представители имущих классов вошли во Временный совет в таком количестве, на какое они не имеют ни малейшего права. Если бы буржуазия действительно готовилась к Учредительному собранию через полтора месяца, ее вожди не имели бы оснований отстаивать сейчас с таким ожесточением безответственность власти даже пред подтасованным представительством. «Вся суть в том, что буржуазные классы поставили себе целью сорвать Учредительное собрание». Удар попадает в цель. Тем более бурно протестует правое крыло. Не отклоняясь от текста декларации, оратор бичует промышленную, аграрную и продовольственную политику правительства: нельзя было бы вести иного курса, если бы даже поставить себе сознательной целью толкать массы на путь восстания. «Мысль о сдаче революционной столицы немецким войскам… приемлется, как естественное звено общей политики, которая должна облегчить… контрреволюционный заговор. Протесты перерастают в бурю. Крики о Берлине, о немецком золоте, о пломбированном вагоне, и на этом общем фоне, как бутылочный осколок в грязи, – уличная брань».

Суханов отметил что «Правые большевики, около Рязанова, ворчали и были злы». Действительно, основания для беспокойства у них были. Общее настроение правых большевиков сформулировал Каменев сразу после заседания ЦК, которое постановило выйти из Предпарламента: «Дорогие товарищи, я полагаю, что ваше решение о выходе с первого же заседания «Совета Российской республики» предопределяет тактику партии на ближайший срок в направлении, которое я лично считаю опасным для партии». Такое же впечатление неизбежности и предопределенности большевистского восстания произвел демарш Троцкого и на Суханова. «Из Предпарламента им только одна дорога – на баррикады. Бросая избирательный бюллетень, необходимо взять винтовку. А твердо решив все вопросы, твердо решив взять винтовку, нечего делать с бюллетенем… Так все и было. Но большинство этого не поняло, этого не видело, этому не верило. Мы, соседи и соратники, это понимали».

На самом деле, ясного и однозначного выбора пария еще не сделала. «Советская легальность», связанная со съездом, надежды на примирение с другими партиями «революционной демократии» – все эти установки продолжали сосуществовать с идеей вооруженного выступления. Причем речь шла не просто о выделении фракций, групп сторонников той или иной тактике, но и о том, что все эти политические ориентиры могли сочетаться друг с другом в самых разнообразных комбинациях в головах большевистских лидеров.

Ленин понимал, что ему необходимо формальное решение ЦК о вооруженном восстании, которое отбросило бы колебания и внесло определенность в партийную тактику, иначе дело не сдвинется с мертвой точки. И он добивается принятия такого решения на ставшем впоследствии знаменитым заседании Центрального комитета 10 октября.

«О, новые шутки веселой музы истории! Это верховное и решительное заседание состоялось у меня на квартире, все на той же Карповке» – писал Суханов, сокрушаясь, что благодаря заботам его жены, большевички, – «высокое собрание было совершенно гарантировано от моего нашествия»

Вместо хозяина, на заседании присутствовали 12 членов высшего партийного органа: сам Ленин, Зиновьев, Каменев, Троцкий, Сталин, Свердлов, Урицкий, Дзержинский, Коллонтай, Бубнов, Сокольников и Ломов. Заседание продолжалось десять часов и закончилось только к трем часам ночи. Уже одно это свидетельствует о том, что дело не сводилось лишь к формальному закреплению де-факто уже принятой линии.

Обсуждению основного вопроса – о текущем моменте – предшествовало три коротких доклада, сделанных Свердловым о ситуации на фронтах и в провинции. «Его сообщения – рассказывает Троцкий – были посвящены фронту и, по-видимому, заранее согласованы с Лениным, чтобы дать ему опору для необходимых выводов: это вполне отвечало приемам Ленина». Свердлов докладывал, что контрреволюционное командование на фронте готовит «какую-то темную историю», и, вероятно, приготовляет «новую корниловщину». Однако в войсках сильны пробольшевистские настроения, солдаты даже предлагают захватить штаб Западного фронта и отправить в Питер революционный корпус.

Наконец, слово для доклада получил сам вождь партии. «Он констатирует, что с начала сентября замечается какое-то равнодушие к вопросу о восстании». Затем Ленин кратко повторяет свои аргументы в пользу того, что откладывать вооруженное свержение власти больше нельзя. По его словам, к восстанию подталкивает подготовка правительством сдачи Нарвы и Петрограда. При этом, в стране «большинство теперь за нами». В то же время нарастают абсентизм и равнодушие масс, утомленных бесконечными резолюциями. «Ждать до Учредительного собрания, которое явно будет не с нами, бессмысленно, ибо это значит усложнять нашу задачу. Областным съездом и предложением из Минска надо воспользоваться для начала решительных действий» – заключает вождь.

Протоколы не отражают всех поворотов дискуссии. А между тем, Ленин вынужден был сражаться сразу на два фронта. Троцкий вспоминал в 1924 году, что «еще прежде, … чем напасть на противников вооруженного восстания, он стал нажимать на тех, кто связывал восстание со вторым съездом Советов». Съезд вообще может не состояться – говорил вождь – да и глупо назначать дату восстания, предупреждая о нем противника. ««Во всяком случае, – настаивал Ленин, – захват власти должен предшествовать съезду Советов, иначе вас разобьют и никакого съезда вы не созовете»

В протоколах заседания не отложилось выступление Троцкого, но известно, что его ближайший сподвижник, Урицкий, вместе с ним пришедший из межрайонной организации, высказался в пользу восстания: «надо решиться на действия определенные» – заявил он.

Через месяц после этого, выступая на заседании ПК, Ленин признается, что он больше всего опасался «оппортунизма со стороны интернационалистов-объединенцев, но это рассеялось, а в нашей партии члены – не согласились. Это меня крайне огорчило». Зная об автономии группы бывших межрайонцев (Троцкий, Урицкий, Иоффе), Ленин весьма опасался инерции их политического мышления. Однако Троцкий, не без колебаний, все-таки поддержал ленинскую тактику, согласившись на то, что восстание и захват власти должны предшествовать съезду. Ленин оценил эту уступку: «с тех пор не было лучшего большевика» – заявил он месяц спустя.

Впрочем, через семь лет после этих событий, Троцкий писал, что назначая, по предложению Ленина, дату восстания на 15 октября «насчет самого срока споров, помнится, почти не было. Все понимали, что срок имеет лишь приблизительный, так сказать, ориентировочный характер и что, в зависимости от событий, можно будет несколько приблизить или несколько отдалить его». Вероятно, делая уступку настойчивым требованиям Ленина, он все-таки ориентировался на съезд, который должен был выполнить роль, как минимум, «прикрытия» восстания.

Как бы то ни было, но ядро ЦК – Троцкий, Свердлов, Сталин – поддержали Ленина. Поэтому главная дискуссия развернулась «по линии борьбы с той его частью, которая выступала против вооруженного восстания вообще». Ленин произнес несколько речей, посвященных всем вопросам, связанным с восстанием: о причинах и задачах восстания, о его сроках, о шансах большевиков на победу, о том, удержат ли они власть и т. д…

Но двух главных оппонентов Ленина – Каменева и Зиновьева – эти речи не убедили. За предложенную Лениным резолюцию проголосовали все, кроме них. В резолюции говорилось: «Признавая … что вооруженное восстание неизбежно и вполне назрело, ЦК предлагает всем организациям партии руководствоваться этим и с этой точки зрения обсуждать и разрешать все практические вопросы (съезда Советов Северной области, вывода войск из Питера, выступления москвичей и минчан и т. д.)». При всем этом, по свидетельству Троцкого, «никакого практического плана восстания, даже приблизительного, в заседании 10-го намечено не было», что, вероятно, устраивало тех, кто не переставал связывать надежды на советскую власть, прежде всего, со съездом Советов.

Оставшись в меньшинстве, «парочка товарищей» (как их иронически называл Суханов) попытались буквально повторить недавние маневры Ленина. Они составили резюме своих речей на заседании ЦК и потребовали ознакомить с ними ПК, МК, МОБ, большевистские фракции советских органов и т. д., т. е. вынести спор на суд широкой партийной аудитории.

Борьба была не окончена, но Ленин сумел построить новый внутрипартийный режим, официально ориентированный на вооруженное свержение правительства. И сделано это было «малой кровью», без свержения старого ЦК, без раскола в партии, в пределах «партийной легальности». Троцкий писал: «Ленин ожидал большого сопротивления. Но его опасения скоро рассеялись… За истекшие три недели в ЦК произошел значительный сдвиг влево. За восстание голосовало десять против двух. Это была серьезная победа!»

* * *

16 октября, состоялось очередное заседание ЦК, в котором также участвовали представители Исполкома ПК, Военки, Петросовета, профсоюзов, фабзавкомов и т. д., всего 25 человек. Обсуждалась, разумеется, тема восстания и подготовки к нему. Ведь срок, предварительно назначенный на прошлом заседании, прошел, также как и съезд Советов Северной области, на который некоторые сторонники свержения правительства возлагали большие надежды, а правительство оставалось в Зимнем дворце.

Ленин начал с сообщения о том, что против резолюции, принятой 10 октября, возражали два человека, и добавил, что «если возражавшие товарищи пожелают высказаться, то можно развернуть прения». Впрочем, по истечении недели с момента, когда «веселая муза истории» благословила курс на восстание, было очевидно, что без прений не обойдется.

Поэтому Ленин еще раз перечислил свои аргументы. Умеренные социалисты отклонили предложенный большевиками компромисс. Одновременно, произошел перелом, большинство народа теперь идет за большевиками. Но теперь, на партии двойная ответственность, поскольку массы, выразив ей доверие, ждут не новых резолюций, а решительных мер. В то же время, ситуация критическая: буржуазия хочет сдать Питер. Поэтому откладывать восстание нельзя. Свердлов проиллюстрировал эти тезисы внушительной статистикой роста сил и влияния РСДРП(б): число членов партии достигло 400 000 человек; ее влияние в Советах, а также в армии и флоте преобладающее. В то же время, он рассказал тревожные факты относительно «мобилизации контрреволюционных сил». После такой внушительной подготовки было предложено заслушать доклады с мест, от работников районов Петрограда, его пригородов, представителей профсоюзов, полков и т. д. А эти доклады, в свою очередь, рисовали совсем другую картину.

Общий смысл докладов можно передать словами Бокия (сторонника восстания): «боевого настроения нет, боевая подготовка ведется». Технические и организационные сложности, выжидательное настроение в массах, явный дефицит энтузиазма, а то и прямое недовольство идеей немедленного восстания – таково содержание большинства докладов.

Например, Бокий сообщил собравшимся о том, что в ряде районов Петрограда настроение рабочих «выжидательное» или «настороженное». Крыленко добавил, что «большая часть бюро полагает, что не нужно заострять вопроса практически», т. е. не брать на себя инициативу восстания, поскольку солдаты говорят «что для выступления нужно, чтобы что-нибудь их решительно задело, а именно: вывод войск». После этого Володарский заявил, «что на улицу никто не рвется». Шляпников, руководитель профсоюза металлистов, одного из самых большевизированных и влиятельных профсоюзов, утверждал, что «большевистское выступление не является популярным; слухи об этом вызвали даже панику».

После этих выступлений Милютин резюмировал: «на основании всех докладов нужно более конкретизировать резолюцию… мы не готовы для нанесения первого удара. Низложить, арестовать в ближайшие дни власть мы не сможем… Считает нужным развернуть резолюцию в этом смысле». С ним солидаризировался даже Шотман, который заявил, «что на городской конференции и в ПК и в Военке настроение гораздо более пессимистично (очевидно, по сравнению с оценками Милютина!). Доказывает, что мы не можем выступать, но должны готовиться».

Собственно, эта идея – перехода от наступательной тактики восстания к «активной обороне» стала лейтмотивом сразу нескольких выступлений (Крыленко, Шмидт, Володарский и др.). Такой оборот совершенно не устраивал Ленина. Он резко выступил, оппонируя Милютну и Шотману, доказывая своевременность уже принятой резолюции и выражая пожелание, «чтобы дебаты велись в плоскости обсуждения резолюции по существу», т. е. по линии обсуждения технических мер подготовки восстания. Однако собравшиеся продолжали спорить о целесообразности немедленного выступления.

Наконец, слово взял Зиновьев. Он осторожно начал с того, что «резолюция воспринимается не как приказ, иначе по ней нельзя было бы высказаться». По его словам, хотя он и выступал за выход из Предпарламента, он не допускает мысли, что «эта масса никогда не пойдет за нами». Так, особые надежды Зиновьев связывал с Учредительным собранием, на котором большевики, по его словам, могут составить вместе с левыми эсерами большинство. А потому «нельзя ставить себя в положение полной изолированности», нужно пересмотреть резолюцию ЦК, и заменить агрессивный курс на восстание «оборонительно-выжидательной тактикой». Эта перспектива отличалась от того, о чем говорили Шотман, Володарский, Крыленко, Милютин и другие. Но технически обе точки зрения могли легко быть примирены на предложенной Зиновьевым платформе: «Мы должны сказать себе прямо – заключил он – что в ближайшие 5 дней мы не устраиваем восстания».

Следом выступил Каменев. Он сделал ударение на собственно технических препятствиях восстанию (очевидным образом заигрывая с колеблющимися товарищами). «За эту неделю ничего не было сделано и только испорчена та диспозиция, которая должна была бы быть. Недельные результаты говорят за то, что данных за восстание теперь нет… Аппарата восстания у нас нет… ничего не сделано ни в военно-техническом смысле, ни в продовольственном. Этой резолюцией только дана была возможность сорганизоваться правительству».

С такой постановкой вопроса уже «заранее» были согласны многие. Так, Володарский заявил, что «резолюцию надо понимать как курс на восстание», а Милютин убеждал собравшихся, что «[если] речь идет о курсе на восстание… Насчет курса никто не спорит». Чуть позже, Зиновьев с радостью согласится: «Если восстание ставится как перспектива, то возражать нельзя, но если это приказ на завтра или послезавтра, то это – авантюра»; эту мысль подхватит и Каменев: «Мы обязаны разъяснить массам, что в эти три дня на выступление не зовем, но считаем, что восстание неизбежно».

На заседании не было Троцкого. Он в это время занимался в Петросовете организацией Военно-революционного комитета. Но, по его словам, его позицию достаточно адекватно изложил Крыленко, который «расходился с Лениным в вопросе о том, кто и как будет начинать». Троцкий соглашался: «Определенно назначить день восстания сейчас еще нецелесообразно. «Но вопрос о выводе войск есть именно тот боевой момент, на котором произойдет бой»». Таким образом, Троцкий тоже был на стороне тех, кто предлагал ждать нападения правительства. Владимир Ильич с раздражением подводил промежуточные итоги, весьма неутешительные, как ему казалось: «Если бы все резолюции так проваливались, то лучшего желать нельзя было бы». Его поддержали Лацис, Равич и Сталин, который спорил с колеблющимися: «до каких пор ждать, если не будет военного нападения?»

В целом, прения оставили впечатление, что Ленин опять оказался меньшинстве. Большинство собравшихся рассматривали восстание лишь как пропагандистский и агитационный ход, или как несколько отдаленную перспективу. Инициатива нападения не должна быть за большевистской партией – считали они.

Учитывая это, Ленин вынужден был пойти на значительное смягчение формулировок, чтобы получить большинство за свою резолюцию. Его резолюция не конкретизировала сроки восстания, оставляя это за партийным центром: «Собрание вполне приветствует и всецело поддерживает резолюцию ЦК, призывает все организации и всех рабочих и солдат к всесторонней и усиленной подготовке вооруженного восстания, к поддержке создаваемого для этого Центральным Комитетом центра и выражает полную уверенность, что ЦК и Совет своевременно укажут благоприятный момент и целесообразные способы наступления».

Однако противники восстания пытались добиться прямого пересмотра принятого 10 октября решения. Им нужны были более весомые гарантии отсрочки рокового шага. И Зиновьев немедленно возражает Ленину, предлагая свою резолюцию: «Не откладывая разведочных, подготовительных шагов, считать, что никакие выступления впредь до совещания с большевистской частью съезда Советов – недопустимы». Такая редакция, близкая по форме, по существу, однако, отличалась от ленинской. Она устанавливала срок, вплоть до которого восстание бы не форсировалось, – совещание с большевистской фракцией, т. е. почти до самого съезда.

На голосование была вынесена резолюция Ленина. Несмотря на то, что по ходу прений большинство высказывалось против восстания до съезда Советов, многие считали, что предложенную Лениным резолюцию можно приспособить к такой тактике. Поэтому она была принята за основу 20 голосами против 2 при 3 воздержавшихся. Скорее всего, среди последних были Володарский и Милютин, но кто был третьим, точно установить не представляется возможным.

Несколько попыток отредактировать принятую резолюцию не возымели успеха. Все они были направлены на то, чтобы придать резолюции более определенный характер, подчеркнув что партия не берет на себя инициативу восстания до съезда Советов. Милютин предложил заменить слово «восстание» на «столкновение»; таким образом, нивелировался бы агрессивный характер резолюции, вместо восстания следовало бы готовиться к отражению «новой корниловщины». После провала этой поправки, Володарский предложил «резолюцию тов. Зиновьева внести в качестве поправки к принятой резолюции», но и это не прошло. Наконец, резолюция была проголосована еще раз. Теперь воздержалось уже четверо.

Когда на голосование была поставлена резолюция Зиновьева, то за нее отдали свои голоса 6 человек, очевидно, включая тех четверых, кто воздержался при голосовании по ленинской резолюции. И еще трое воздержались. Только 15 человек твердо проголосовали против предложенного Зиновьевым варианта.

Ленинское большинство не было ни подавляющим (15 из 24), ни однородным, ни тем более сплоченным и надежным. И это при том, что на заседании не присутствовали такие умеренные большевики, как Ногин, Рыков, Луначарский, Рязанов.

Борьба за определение тактической линии партии в критический момент развития революции протекала очень остро. Оставшись в меньшинстве, противники принятой резолюции потребовали немедленного созыва пленума ЦК, рассчитывая, видимо, на поддержку части отсутствовавших цекистов, а возможно, и на то, чтобы затянуть решение вопроса. Это свидетельствовало об их решимости сопротивляться ленинскому курсу и дальше. Причем Каменев заявил также и о выходе из ЦК, мотивируя это тем, что он не видит «возможности защищать точку зрения, выразившуюся в последних решениях ЦК и определяющую весь характер его работ». До официальной даты открытия съезда Советов оставалось четверо суток, а внутрипартийная борьба по вопросу о восстании достигла высшей точки. Чтобы поставить в ней точку, отстояв свою позицию, Ленин должен был, помимо своих рациональных аргументов, прибегнуть к организационным мерам воздействия на оппонентов.

## Октябрьская революция

В октябре 1917 года было предпринято несколько попыток создать орган для подготовки и осуществления восстания. Эти попытки делались Петербургским и Центральным комитетами большевистской партии, съездом Советов Северной области и, наконец, самим Петроградским Советом. Часть из них изначально задумывались в качестве «боевого центра» по подготовке свержения правительства, другие создавались как органы сотрудничества с правительством или обороны на случай новых попыток контрреволюции. В итоге, как известно, события 24–26 октября произошли под руководством Военно-революционного комитета Петросовета (ВРК), непартийного советского органа, хотя и находившегося под определяющим влиянием большевиков и, отчасти, левых эсеров. Возникновение всех этих структур, особенно ВРК вовлекало в процесс подготовки восстания новых людей, обычно почти не влиявших на процесс принятия партийных решений (или даже не состоявших в большевистской партии). Таким образом, один из важнейших тактических вопросов, поставленных большевиками решался параллельно: формально руководящими органами РСДРП(б) и структурами, находившимися вне партийной «вертикали».

Еще 5 октября Исполнительная комиссия Петербургского комитета РСДРП(б) выделила комитет из трех своих представителей – Лациса, Москвина и Феникштейна – который должен был заняться учетом наличных вооруженных сил и подготовкой «выступления». Делалось это под влиянием интенсивной агитации Ленина в пользу скорейшего восстания, которая в тот момент была направлена против Центрального комитета, а потому комитет создавался в тайне от ЦК.

Однако уже 7 октября Бубнов докладывает на заседании ЦК, об этом событии. По всей видимости, ЦК специально собирался для обсуждения именно этого вопроса – других в порядке дня просто не было. Выйдя из предпарламента, но еще не определившись с тактикой завоевания власти, цекисты стремились взять под контроль «самодеятельность» питерских товарищей. Поэтому они создают «бюро при ЦК для информации по борьбе с контрреволюцией» в которое избираются Троцкий, Свердлов и Бубнов (который был представителем ЦК в ПК).

Двадцать лет спустя, Троцкий писал, что первоначально в члены бюро намечалось избрать не Бубнова, а Сталина, но тот «от участия в бюро уклонился, предложив вместо себя малоавторитетного Бубнова». Отказ Сталина Троцкий объясняет тем, что он «к самой идее отнесся сдержанно, если не скептически», не веря в душе в то, что «рабочие и солдаты готовы к действию». Подобное настроение разделяли в октябрьские дни многие комитетчики. Да и сам Троцкий в те дни, как видно, отстаивал тактику «активной обороны», а вовсе не нападения. Так что его упрек в адрес Сталина следует отнести на счет полемических задач, которые Троцкий ставил перед собой в конце 1930-х гг.

К тому же, «малоавторитетный» Бубнов был в тот момент незаменим, как официальный представитель Центрального комитета в ПК. Именно Бубнов сообщил членам ЦК о создании бюро исполкома ПК, через него осуществлялись большинство контактов этих двух инстанций, а ведь задача создания бюро 7 октября во многом заключалась именно в том, чтобы перехватить «незаконную» инициативу Исполкома ПК.

Бубнов оправдал доверие товарищей. Именно по его инициативе был достигнут компромисс, в результате которого оба бюро, созданные ЦК и Исполкомом ПК, объединялись в один орган. В итоге «была образована общая повстанческая комиссия из ЦК и ПК (туда входили еще два представителя от «военки» – Невский и Подвойский – А. С.)». Таким образом, номинально, контроль над военно-организационными приготовлениями в столице вернулся к ЦК.

Однако, в действительности, это первое «повстанческое» бюро не сыграло практически никакой роли в событиях октября 1917 г. В 1922 г. Лацис утверждал, что «заседаний этих комиссий, сколько помнится, было всего два, на которых от ЦК участвовали тт. Свердлов и Бубнов, от «Военки» – Невский и Подвойский, от ПК – Москвин и я». Троцкий также утверждал, что «из Бюро по борьбе с контрреволюцией… ничего не вышло». Соперничество ПК и ЦК на фоне полной неопределенности задач, стоявших перед «повстанческими» бюро ПК и ЦК, отражали отсутствие общепризнанной тактической линии у большевистского руководства.

После того, как ЦК РСДРП(б) принял резолюцию о восстании на пресловутом заседании 10 октября, по предложению Дзержинского, было создано «политическое бюро» из 7 человек для руководства восстанием. Этот орган создавался по формуле «редакция + двое + Бубнов». Таким образом, в него вошли Ленин, Троцкий, Сталин, Сокольников от редакции «Рабочего пути», Зиновьев, Каменев, и Бубнов.

Годы спустя, описывая заседание ЦК 10 октября, Троцкий назовет инициативу Дзержинского по созданию политического бюро «довольно случайной» и добавит по этому поводу: «Это важное решение осталось, однако, без последствий: Ленин и Зиновьев продолжали скрываться, Зиновьев и Каменев стали в непримиримую оппозицию к решению 10 октября. «Бюро для политического руководства восстанием» ни разу не собиралось. Лишь имя его осталось в приписке чернилами к отрывочному протоколу, написанному карандашом». Внутрипартийные разногласия, выразившиеся не только в полемике Каменева и Зиновьева с Лениным, но и в слегка закамуфлированных разногласиях относительно того, должна ли партия брать на себя инициативу восстания или ей следует занять оборонительную позицию, не позволили этому первому в истории большевизма политбюро сыграть свою роль.

История Военно-революционного комитета Петросовета восходит к событиям первой декады октября, когда после потери Моонзундских островов правительство заявило об отправке на фронт частей петроградского гарнизона, а также об эвакуации столицы в Москву. Не только большевики подозревали правящие круги в том, что они используют ситуацию на фронте как предлог для подавления революции. Поэтому вопрос об обороне столицы приобретал сугубо внутриполитическое значение. Девятого октября Исполком Петросовета рассматривал два проекта резолюции о ситуации вокруг обороны Петрограда. Один был внесен эсеро-меньшевистским меньшинством, второй – большевистской фракцией (текст составил Троцкий). Несмотря на численное преобладание большевиков, с минимальным перевесом была принята резолюция, предложенная меньшевиком Бройдо.

Несмотря на отсутствие в принятой резолюции резкой критики правительства, характерной для проекта Троцкого, она содержала очень важный пункт, а именно, решение об организации «Комитета революционной обороны», 12 октября переименованного в Военно-Революционный Комитет (ВРК). В принципе, подобные органы создавались Советами и прежде. Например, в ходе борьбы с наступлением Корнилова в Петрограде и его окрестностях были созданы многочисленные комиссии, призванные организовывать оборону революционной столицы. В некоторых районах столицы эти органы сохранились вплоть до октября и в итоге использовались для подготовки свержения правительства.

«Совершенно так же поступали раньше сами соглашатели, группируя вокруг себя в критические моменты гарнизон и создавая властные органы параллельно с органами государства – рассуждал Троцкий – Большевики как будто лишь следовали традициям двоевластия. Но в старые формы они вносили новое содержание». Это новое содержание сводилось к задаче свержения коалиционной власти, а не к ее защите, как это было во всех предыдущих эпизодах.

Однако вопреки господствовавшему в советской историографии представлению, большевики не сразу должным образом оценили возможности Военно-революционного комитета.

11 октября коллегия военного отдела исполкома Петросовета приняла постановление, текст которого был подготовлен левым эсером Лазимиром, формально возглавившим ВРК. Это постановление впервые включает в себя пассаж о том, что Петрограду, как «центру революционной демократии» угрожают не только внешние враги, но и «контрреволюционные покушения внутри» страны, и заканчивается выводом о необходимости организации «революционного штаба по обороне Петрограда» на основе органа, созданного 9 октября. На следующий день, 12 октября исполком Совета принял это постановление, положив начало истории собственно ВРК. Вместе с тем, на этот момент, речь шла только о военных задачах, связанных с выводом войск.

Итак, идея создания внепартийного советского органа, отвечающего за организацию вооруженных сил в столице, возникла вне и помимо большевистского ЦК. В первые дни своего существования, этот советский центр (ВРК) развивался вовсе не как орган восстания, а просто как составная часть аппарата Петросовета. Выполняя свою номинальную задачу, т. е. выясняя возможности организации обороны революционной столицы, ВРК создал вокруг себя еще один орган – Гарнизонное совещание. «Гарнизонное же совещание должно было состоять из полковых комитетов, которые, руководя повседневной жизнью своих частей, являлись «цеховым», практическим, наиболее непосредственным их представительством». Совещание стало самым эффективным аппаратом управления вооруженными силами Петрограда. Причем, этот аппарат с самого начала создавался в условиях острого противостояния с штабом округа и официальными военными властями, стремившимися к выводу «неблагонадежных» частей на фронт.

Подвойский вспоминал, что первоначально организация при Совете революционного комитета преследовала только одну цель – не допустить вывода из столицы революционных войск. И только потом, «благодаря недоверию к штабу, возникла идея образования собственного штаба при Петроградском Совете». Получается, что даже превращение ВРК в штаб военной борьбы с правительством началась не благодаря сознательному руководству большевиков, а под давлением объективных обстоятельств – нарастанию противоречий между командованием и гарнизоном. И эта ситуация коррелировала с доминировавшей среди самих большевиков тактикой «активной обороны», подразумевавшей, что вооруженное выступление может быть вызвано лишь попыткой правительства вывести части гарнизона. «Вопрос о выводе войск есть именно тот боевой момент, на котором произойдет бой» – говорил Крыленко на заседании ЦК 16 октября, доказывая Ленину что «назначать» дату выступления нецелесообразно.

Именно эта тактика была принята за основу и делегатами Северного областного съезда Советов, который принял резолюцию, которая предлагала «местным Советам, следуя примеру Петроградского Совета, создать военно-революционные комитеты для военной защиты революции».

Только в эти дни, т. е. 12–13 октября, значение ВРК и его органов в рамках тактики «активной обороны» революции было осознано большевистским руководством. Историк Е. Д. Орехова отмечает интересную деталь: «Если 9 октября редакция «Рабочего пути» в материале для номера 10 октября опускает самое упоминание о новом органе Петроградского Совета, а в следующем номере, подготовленном до принятия Центральным Комитетом партии большевиков резолюции о вооруженном восстании, сообщает мелким шрифтом решение о создании Революционного комитета обороны, то заголовок сообщения о принятии 12 октября положения о ВРК набирается жирным шрифтом. Редакция сопровождает его собственным комментарием, подчеркивающим значение нового комитета».

Однако Ленин оценил положение о создании ВРК по-своему. Узнав об этом событии, он воскликнул: «Питерский Совет за выступление – Совет выбрал Военно-революционный комитет даже без прений, несмотря на то, что меньшевики и с.-р. требовали открытия прений»» – вспоминал в 1922 г. Осип Пятницкий, который не скрывал, что сам был не согласен с такой интерпретацией, – «газету я прочел, но я не видел, чтобы Питерский Совет высказался за выступление – он только выбрал ВРК». Вопрос о тактике свержения правительства оставался открытым.

Помимо разногласий о том, следует ли брать на себя инициативу выступления, в партии не было общего понимания того, каким органом должно осуществляться руководство военной борьбой с правительством. 15 октября члены ПК приняли резолюцию, предполагавшую создание «боевого технически-информационного центра» при ПК. Однако возник вопрос о том, как этот партийный центр должен относиться к ВРК. «Тов. Лацис сообщает, что создался Советский конспиративный центр, не чисто большевистский. Необходимо выяснить отношение к нему». В итоге было принято решение направить в ВРК представителей от районных организаций большевиков, поскольку «все центры в момент конфликта мы переместим в Совет. Теперь наши партийные центры должны усилить Боевой центр в Петроградском Совете…». Однако с таким подходом были согласны не все.

Подвойский, например, говорил Ленину, что «военно-революционный комитет по существу является расширенным Бюро военных организаций при Центральном Комитете нашей партии». Ленин горячо возражал: «Вот это и неправильно. Ни в коем случае не Бюро, а такой полномочнейший, но беспартийный орган восстания, который связан с самыми широкими слоями рабочих и солдат. Этот Комитет должен обеспечить участие в вооружении и восстании неограниченным пролетарским и солдатским массам… Ни под каким видом не следует допускать ни малейшей тени диктаторства Военной организации в Военно-революционном комитете. Главная задача Военной организации в том, чтобы Комитет не уклонился от правильной большевистской позиции»

Ленин, защищая 16 октября резолюцию о восстании, предлагает передать все технические вопросы на усмотрение «ЦК и Совету». Очевидно, под «Советом» им понимается в этот момент собственно ВРК. Эта формулировка сохраняется и в принятой собранием резолюции.

Так же как и ПК, Центральный комитет решил усилить ВРК своими представителями. На заседании ЦК 16 октября был создан «Военно-революционный центр в составе: Свердлов, Сталин, Бубнов, Урицкий и Дзержинский. Этот центр входит в состав революционного Советского комитета».

Собственно, это был уже третий орган, созданный ЦК в связи с восстанием. «Бюро 7 октября», как было уже показано выше, создавалось тогда, когда курс на восстание еще не был взят партией на вооружение, и было связано, главным образом, с инициативой ПК, которую следовало взять под контроль. В свою очередь политбюро, созданное 10 октября, оказалось недееспособным. Теперь было решено организовать «центр [который] предназначался не для самостоятельного руководства восстанием, а для пополнения советского штаба». И Ленин, и ЦК в целом признали приоритет непартийного советского органа.

Отсутствие в составе ВРЦ фамилии Троцкого неоднократно использовалось в сталинской историографии как доказательство того, что подготовкой и проведением восстания руководил Сталин через посредство ВРЦ, а Троцкий стоял в стороне от этой работы. Этот довод был весьма убедительно парирован самим Троцким. «Аргумент – писал он – явно несообразный: «центр», по точному смыслу постановления, должен был включаться в тот самый Военно-революционный комитет, председателем которого был Троцкий». С таким же успехом можно было бы, например, отрицать роль Ленина в организации переворота, на том основании, что его фамилии нет в составе ВРЦ.

Собственно, ВРЦ так никогда и не функционировал как сколько-нибудь автономная и самостоятельная инстанция. Не известно ни об одном заседании этого органа. Его члены входили в состав ВРК и, в той или иной степени, принимали участие в работе, в частном порядке и на разных этапах. Этого, однако, оказалось вполне достаточно. Троцкий утверждал, что, кроме Сталина, практически не участвовавшего в работе ВРК, еще три члена военно-революционного центра, «Урицкий, Дзержинский и Бубнов – были привлечены к работе каждый индивидуально, лишь 24 октября, как если бы решение 16 октября никогда не выносилось». 24 октября Троцкий действительно потребовал от ЦК «отпустить в распоряжение Военно-революционного комитета двух членов ЦК для налаживания связи с почтово-телеграфистами и железнодорожниками» и на эти направления работы были направлены, соответственно, Дзержинский и Бубнов.

В тот же день, 16 октября, положение о Военно-революционном комитете было, наконец, утверждено пленумом Петроградского Совета. «Революционный штаб пролетарских вооруженных сил – Военно-революционный комитет – комментировал это событие пять лет спустя Подвойский – был таким образом создан».

Подвойский и его товарищи по Военной организации РСДРП(б) не сразу отказались от идеи подчинить военную подготовку борьбы с правительством самим себе. Как верно подметил Александр Рабинович, «между 9 и 22 октября создание и первые мероприятия ВРК – главную тему всех газет, включая «Рабочий путь», – практически полностью обошла молчанием газета «Солдат», что отражало стремление руководства Военной организации по-прежнему ревностно охранять свое главенство в вопросах, касающихся гарнизона». Около 19–20 октября «военка» направило в ЦК письмо, обсуждавшееся на заседании ЦК 20 октября. Текст этого письма неизвестен, но, судя по контексту обсуждения в ЦК, речь шла о желании лидеров «военки» вернуть себе лидирующее положение в деле военной работы в столице. ЦК, по предложению Иоффе и Троцкого, отклонил просьбу Военной организации, заявив, что «все наши организации могут войти в революционный центр и в нашей фракции там обсуждать все интересующие их вопросы».

Организационное оформление ВРК продолжалось вплоть до 20 октября, когда состоялось его первое заседание. Лишь на следующий день, на втором заседании было избрано Бюро ВРК из пяти человек. В него вошли три большевика – Подвойский, Садовский и Антонов-Овсеенко и два левых эсера – Лазимир и Сухарьков. Председателем стал Лазимир (впоследствии, уже после прихода большевиков к власти, его сменит на этом посту Подвойский). Судя по документам ВРК, создание бюро вовсе не снизило роли Троцкого в работе «штаба восстания», которая оставалась для него, как председателя Петросовета, вполне прозрачной и подконтрольной. Зато партийная Военная организация РСДРП(б) вынуждена была отказаться от своей автономии и действовать в рамках ВРК, в работе которого ее лидеры приняли самое активное участие. Таким образом, был найден компромисс между амбициозными претензиями лидеров «военки», требованиями советской легальности и планами союзников большевиков – левых эсеров.

20-22 октября практическая работа ВРК сосредотачивалась вокруг подготовки 22 числа «дня Петрограского Совета», который рассматривался, как «мирный смотр сил советской демократии» накануне съезда Советов. Главной интригой был предполагавшийся на тот же день некоторыми казачьими и правыми организациями крестный ход в ознаменование 105-летней годовщины освобождения Москвы от Наполеона. Члены ВРК, а также вообще левая общественность ожидали провокаций со стороны участников казачьей демонстрации. Например, Свердлов, изучив маршрут крестного хода воскликнул «Это же новая корниловщина готовится! Хотят опередить нас!». Такую же тревогу испытывали и члены ВРК. Поэтому они приложили все усилия чтобы на очередных заседаниях Гарнизонного совещания убедить представителей казачьих частей не участвовать в опасном шествии. Но главным шагом, одновременно оборонительным и наступательным, стало направление 20 октября комиссаров ВРК во все воинские части гарнизона. Эта мера рассматривалась как предосторожность против попыток правительства организовать вооруженное подавление революционных сил. Однако именно она привела ВРК в состояние острого конфликта со штабом Петроградского военного округа и спровоцировало правительство и командование на ответные шаги, которые и привели к восстанию 24–25 октября.

Получив поддержку частей гарнизона (через Гарнизонное совещание), ВРК в ночь на 22 октября предъявил штабу округа ультиматум: отныне все приказы командования будут приобретать силу лишь после утверждения ВРК и его комиссарами. Это означало, фактически, уничтожение военной власти правительства. По словам чешского историка М. Реймана действия ВРК «не только по фактическому положению, но и по закону считались бы в любом государстве актом прямого бунта и восстания». Так же их квалифицировал и Александр Рабинович. Однако были ли эти действия частью заранее согласованного плана по вооруженному свержению правительства до съезда Советов? Или они оставались превентивными мерами, призванными лишить правительство возможности подавить революцию, сорвать съезд Советов? Думается, что руководство самого ВРК, включая большевистских лидеров, входивших в его состав, ориентировалось по-прежнему на второй вариант.

Разумеется, командующий округом Георгий Полковников отказался принять условия Военно-революционного комитета, изложенные ему делегацией, состоявшей из Лазимира, Мехоношина и Садовского. Правительство обсуждало возможность введения в столицу надежных частей с фронта и ареста членов ВРК. Однако практически сразу выяснилось, что подавляющее большинство частей гарнизона Петрограда и его пригородов в случае столкновения поддержат Совет, а не Временное правительство. На сторону ВРК перешел даже считавшийся лояльным гарнизон Петропавловской крепости. При этом «надежных частей» фронт предоставить также был не в состоянии. При таком раскладе сил, Временное правительство сочло за благо отменить демонстрацию казаков 22 октября.

«Отмена демонстрации казаков есть гигантская победа. Ура! Наступать изо всех сил и мы победим вполне в несколько дней» – отреагировал на это событие Ленин. Однако ВРК демонстрировал совсем другое настроение: 23 октября «мятежный» приказ был отменен. Причем на этом настаивали не только левые эсеры, но и ряд видных большевиков – Рязанов, Каменев и др. Но и более радикальные большевики, такие как Антонов-Овсеенко, входившие в руководство ВРК, все еще рассчитывали на то, что власть возьмет не ВРК, а сам съезд Советов. «Петроградский Совет констатирует, что благодаря энергичной работе ВРК связь Петроградского Совета с революционным гарнизоном упрочилась, и выражает уверенность, что только дальнейшей работой в этом же направлении будет обеспечена возможность свободной и беспрепятственной работы открывающегося Всероссийского съезда Советов» – говорил сам Антонов-Овсеенко 23 октября.

В. Т. Логинов, признавая, что вся риторика ВРК носила накануне свержения правительства «оборонительный характер», утверждал, что «когда в литературе эту фразеологию уличали в несоответствии с наступательной позицией Ленина, то оснований для такого противопоставления – нет. Для Владимира Ильича важно было лишь то, чтобы оборонительная фразеология не перешла ту неуловимую грань, за которой начинается оборонительная тактика». Но эта точка зрения выглядит очевидной натяжкой. Хотя сами участники событий, обычно постфактум, оценивали свои «оборонительные» заявления, как «военную хитрость», конспирацию и т. д. Особенно усердствовал в этом Троцкий. Вместе с тем, все история ВРК, с одной стороны, и внутрипартийной дискуссии в РСДРП(б) в октябре 1917 г., с другой, свидетельствуют о том, что тактика «активной обороны» была выбрана сознательно. И инициативу вооруженного восстания брать на себя ни большевики (в большинстве своем), ни тем более ВРК, не хотели, дожидаясь нападения со стороны правительства или открытия съезда Советов.

Лишь 24 октября, после того, как правительство приказало разгромить большевистскую прессу, начались военные действия – как акция защиты революции от наступления на нее. По воспоминания Троцкого, написанным в 1924 году, Ленин в итоге признал правильность этой оборонительной тактики. «Помню, огромное впечатление произвело на Ленина сообщение о том, как я вызвал письменным приказом роту Литовского полка, чтобы обеспечить выход нашей партийной и советской газеты – писал Троцкий – Ленин был в восторге, выражавшемся в восклицаниях, смехе, потираний рук. Потом он стал молчаливее, подумал и сказал: „Что ж, можно и так. Лишь бы взять власть“. Я понял, что он только в этот момент окончательно примирился с тем, что мы отказались от захвата власти путем конспиративного заговора… Одной фразы было достаточно: «Можно и так!» Это значило: «Может быть, я и хватал иногда через край в придирчивой подозрительности, но ведь вы же понимаете?..»… У Ленина были для этого и дополнительные психологические мотивы: он все время опасался взятого Смольным слишком медленного курса, и он спешил теперь первым признать его обнаруженные на деле преимущества».

В целом, сосредоточение всей военно-организационной работы в ВРК позволило вывести вопрос о вооруженном восстании из узких рамок внутрипартийной дискуссии, где он вызывал слишком много неразрешимых противоречий. По факту, ВРК вооружился той самой тактикой «активной обороны», против которой боролся Ленин, но которую отстаивал Тоцкий и большинство большевистских руководителей в Петрограде. «Превентивное» вооруженное выступление было фактически сорвано.

* * *

Если работа ВРК оказалась как бы выведенной за пределы внутрипартийной дискуссии о сроках и формах свержения правительства, то в самой большевистской партии эта дискуссия достигла максимального накала и привела к самому острому конфликту за всю историю революции.

После заседания ЦК 16 октября Ленин повторяет то что за несколько дней до него сделали Зиновьев и Каменев – пишет «Письмо к товарищам», еще раз излагая свои доводы и подвергая довольно жесткой экзекуции противников восстания.

Ленин не скрывает опасений, что «парочка товарищей» вносит «известную смуту» в ряды борцов. Он, таким образом, правильно оценивал масштаб колебаний партийного руководства, несмотря на то, что решение о восстании было подтверждено абсолютным большинством голосов.

Вождь объясняет колебания «растерянностью», «запуганностью» своих оппонентов. Он пишет, что все их доводы – относительно изоляции большевиков, недостатка народной поддержки за ними, громадных трудностей, стоящих перед революцией – либо не верны, либо перевешиваются теми рисками, которые влечет за собой промедление с захватом власти. Нельзя, считает Ленин, дожидаться того, что правительство и буржуазия откроют фронт, сдадут Питер или, дождавшись голодных бунтов, потопят революцию в крови.

Собственно, Ленин почти ничего не прибавляет к своим прежним тезисам о необходимости немедленного восстания. Ничего, кроме крайней остроты – на грани литературных приличий – полемики против оппонентов. «Если оставить в стороне экзекуцию несогласных, произведенную с присущей Ленину силой, то в остальном этот документ есть совершенно пустопорожнее место» – констатирует Суханов. Очевидно, Ленин считал главной причиной того, что восстание «пробуксовывает» сознательный саботаж прямых противников вооруженного свержения правительства. В действительности, работа ВРК демонстрировала лишь то, что большевики, поддержавшие ленинскую тактику на заседаниях ЦК и других партийных инстанций, рассматривали подготовку восстания как политику «активной обороны», но не нападения на позиции правительства. Ленинская атака была направлена не на главное препятствие к осуществлению его планов.

В свою очередь, Каменев и Зиновьев пытались перенять тактические приемы самого Ленина. Поскольку контроль над партийной прессой был в руках сторонников Ленина, доступ туда для полемических упражнений «парочке товарищей» был заказан. И Каменев опубликовал свое, ставшее впоследствии знаменитым, заявление в газете Горького, поскольку, по словам Суханова, в ««Рабочий путь» его для этого, разумеется, не пустили»

«Не только я и т. Зиновьев, но и ряд товарищей-практиков находят, – утверждал Каменев – что взять на себя инициативу вооруженного восстания в настоящий момент, при данном соотношении общественных сил, независимо и за несколько дней до съезда Советов было бы недопустимым, гибельным для пролетариата и революции шагом». Кроме аргументов против немедленного восстания Каменев сообщил читателям «Новой жизни», что ему «неизвестны какие-либо решения нашей партии, заключающие в себе назначение на тот или другой срок какого-либо выступления»

В тот же день, 18 октября, текст заявления был зачитан по телефону Ленину. Вождь, по его собственному признанию, был потрясен и «отказался верить этому». Однако, поборов растерянность, он немедленно написал «Письмо к членам партии большевиков», в котором подверг Каменева и Зиновьева беспрецедентной по своей резкости критике, на этот раз называя их по именам и подчеркивая разрыв всяких личных и политических отношений с ними.

Ленин квалифицировал выступление Каменева в «Новой жизни» как предательство и штрейкбрехерство. Причем только незначительная часть его письма была посвящена критике аргументов противников восстания (изложенных, кстати сказать, весьма тенденциозно). Основное внимание уделялось шельмованию самого факта публикации заявления оппозиционеров во внепартийной прессе и предложениям по борьбе с фрондерами.

Больше всего Ленина возмущает то, что «неопубликованные постановления центра, после их принятия, оспариваются в непартийной печати и в ряды борцов вносятся колебания и смута». В итоге он провозглашает разрыв всех отношений «с этими бывшими товарищами» и заявляет, что он «товарищами их больше не считает и всеми силами и перед ЦК, и перед съездом будет бороться за исключение обоих из партии». Противники восстания в партии должны быть уничтожены.

В тот же день, когда было опубликовано заявление Каменева в «Новой жизни», Троцкий, выступая в столичном Совете, заявил на прямой вопрос о планах большевистской партии, что «никаких вооруженных выступлений нами не было назначено. Но если бы Совет по ходу вещей был вынужден назначить выступление, рабочие и солдаты выступили бы как один человек по его зову». Под этими словами «обеими руками» подписался и Каменев. Действительно, выступление Троцкого, отрицавшего наличие у большевиков планов вооруженного восстания, во многом повторяло заявление самого Каменева. Однако, если последний подвергся небывалой по резкости критике со стороны Ленина, то за Троцкого Владимир Ильич счел нужным вступиться в своем очередном письме: «Увертка Каменева на заседании Петроградского Совета есть нечто прямо низкое; он, видите ли, вполне согласен с Троцким. Но неужели трудно понять, что Троцкий не мог, не имел права, не должен перед врагами говорить больше, чем он сказал?»

Однако, заявление Троцкого было не просто военной хитростью, конспирацией действительных планов заговорщиков. Он открыто излагал тактику ВРК и Петросовета (проводимую большевистским большинством). Об этом сам Троцкий писал позднее, обильно цитируя свою речь 18 октября: «У нас с правительством имеется конфликт, который может получить крайне острый характер… Мы не позволяем… обнажить Петроград от его революционного гарнизона». Этот конфликт подчинен, в свою очередь, другому надвигающемуся конфликту. «Буржуазии известно, что Петроградский Совет предложит съезду советов взять власть в свои руки. И вот, в предвиденье неизбежного боя буржуазные классы пытаются обезоружить Петроград». Политическая завязка переворота впервые дана была в этой речи с полной определенностью: мы собираемся взять власть, нам нужен гарнизон, мы его не отдадим. «При первой попытке контрреволюции сорвать съезд мы ответим контрнаступлением, которое будет беспощадным и которое мы доведем до конца»». Но Троцкий действительно не собирается нападать первым. Понимал ли Ленин этот нюанс?

Вероятно, понимал. В ночь с 18 на 19 октября состоялось совещание Ленина, Троцкого, Свердлова и Сталина на котором обсуждалась тактика партии. В частности было, видимо, принято решение не призывать сторонников партии к вооруженному выступлению. На это решение ссылался через два дня Сталин: «Сокольников написал для завтрашнего номера «Правды» передовицу, заканчивающееся призывом к Советам и членам партии поднять восстание… Я после переговоров с Марией Ильиничной статью оставил без изменений, выбросив конец (с призывом), сославшись на решение позавчерашнего ночного совещания, противоречащее такому призыву». Итак, в узком кругу Ленин пошел на уступку Троцкому и другим сторонникам тактики «активной обороны».

Но в отличие от Каменева Троцкий в целом был за быстрый переход власти к большевикам, а не к «революционному фронту». Троцкий формально поддерживал тактику восстания, а Каменев активно боролся с нею. И всю ответственность за задержку восстания (в том числе и за колебания остальных большевиков) Ленин возлагал на него.

Получалось, что одно и то же заявление может рассматриваться как вполне своевременное или как недопустимое в зависимости от того, какова позиция его автора во внутрипартийной борьбе.

19 октября в официальном письме в Центральный комитет, Ленин требует исключить Зиновьева и Каменева из партии за «полный состав штрейкбрехерства», выразившийся в публикации во внепартийной печати заявления против партийного решения о восстании.

Зиновьев пытался протестовать против ленинских проклятий, ссылаясь на то, что Ленин сам рассылал свои письма в обход ЦК до принятия решения о вооруженном восстании, и, следовательно, точно также грешил против партийной дисциплины. «Неужели трудно понять, – негодовал в ответ Ленин – что до решения центром вопроса о стачке агитировать и за и против можно, а после решения в пользу стачки … после этого агитировать против стачки есть штрейкбрехерство?». Поняв, насколько серьезно на этот раз настроен Ленин, Зиновьев сделал 19 октября попытку сгладить конфликт. Он написал в редакцию «Рабочего пути» заявление, в котором утверждал, что «действительные мои взгляды по спорному вопросу очень далеки от тех, которые оспаривает тов. Ленин. Присоединяясь к вчерашнему заявлению т. Троцкого …, я думаю, что мы вполне можем сомкнуть ряды и отложить наш спор до более благоприятных обстоятельств». Это была почти капитуляция.

На Ленина, однако, этот жест не подействовал. Зато «парочка товарищей» получила неожиданную поддержку со стороны Сталина, который, как главный редактор ЦО, не только не проигнорировал заявление Зиновьева, но и 20 октября опубликовал его с благожелательным комментарием от имени редакции: «Мы в свою очередь выражаем надежду, что сделанным заявлением т. Зиновьева (а также заявлением т. Каменева в Совете) вопрос можно считать исчерпанным. Резкость тона статьи тов. Ленина не меняет того, что в основном мы остаемся единомышленниками».

В тот же день произошло очередное заседание ЦК. На нем присутствовало восемь членов ЦК (и ближе к концу к ним присоединилась Александра Коллонтай); ни Ленина, ни Каменева, ни Зиновьева не было. Главный вопрос повестки дня – ситуация вокруг заявления Каменева и предложения Ленина об исключении «парочки» из партии. Свердлов зачитал письмо Ленина. Сам он согласился с Ильичем в том, что поступок Каменева «ничем не может быть оправдан; но ЦК не имеет права исключать из партии». Вместо этого он предложил более умеренную меру: удовлетворить прошение Каменева о выходе из ЦК. Свердлова поддержали еще четверо – Троцкий, Сокольников, Дзержинский и Иоффе (кроме того, обоим оппозиционерам было запрещено выступать против решений ЦК). Трое – Сталин, Урицкий и Милютин – возражали против этого, предлагая «обязать этих двух тт. подчиниться, но оставить их в ЦК» (Сталин), как минимум вплоть до пленума ЦК. Милютин вообще доказывал, что «ничего особенного не произошло». Острота конфликта была непропорционально больше «преступления».

Троцкий заявил, что считает недопустимым публикацию заявления Зиновьева (и аналогичного заявления Луначарского), равно как и комментарий редакции. К его мнению присоединился Сокольников, который сообщил, что «не принимал участия в заявлении от редакции по поводу писем Зиновьева и т. п., считает это заявление ошибочным». Это так сильно задело Сталина, что он подал в отставку из редакции (которая, правда, принята не была).

Разгром оппозиции (включая формальный вывод из состава ЦК ее лидеров) был полным. Однако, эта операция способствовала выделению новой группы внутри ЦК, недовольной слишком радикальной расправой над оппозиционерами.

Исследуя биографию своего противника по внутрипартийной борьбе, Троцкий объясняет этот эпизод тем, что Сталин, будучи вынужденным сохранять внешнюю лояльность Ленину, в душе оставался сторонником более умеренного подхода и разделял опасения Каменева и Зиновьева. «Поведение Сталина – писал Троцкий – может казаться необъяснимым в свете созданной вокруг него легенды; на самом деле оно вполне отвечает его духовному складу. Недоверие к массам и подозрительная осторожность вынуждают его в моменты исторических решений отступать в тень, выжидать и, если возможно, страховаться на два случая. Защита Зиновьева и Каменева диктовалась отнюдь не сентиментальными соображениями. Сталин переменил в апреле официальную позицию, но не склад своей мысли. Если по голосованиям он был на стороне Ленина, то по настроению стоял ближе к Каменеву».

Такая интерпретация необъективна или, как минимум, неполна. Сталин традиционно относился к левому крылу партии, и в абсолютном большинстве случаев выступал солидарно с Лениным. Причем делал он это не из мимикрии, но, как свидетельствуют его статьи, в согласии со своими собственными взглядами. Его попытка протянуть руку помощи внутрипартийной оппозиции в самый критический для нее момент объясняется двумя мотивами. Во-первых, Сталин стремился максимально сократить издержки внутрипартийного конфликта и избежать возможного раскола. Об это он заявил на заседании 20 октября: «исключение из партии не рецепт, нужно сохранить единство партии». Во-вторых, он руководствовался, возможно, организационными соображениями другого характера. Два взаимосвязанных фактора – резкий взлет авторитета и значения Троцкого в большевистской партии и падение роли «старой гвардии» – наверняка играли для Сталина определенное значение. Он инстинктивно или сознательно проявлял солидарность со старыми товарищами, ветеранами большевизма, чье внутрипартийное поражение грозило ослабить позиции всей «когорты» и самого Сталина персонально.

Троцкий, хотя кратко и мимоходом, но все-таки упоминает о подобных мотивах Сталина: «К тому же недовольство своей ролью естественно толкало его на сторону других недовольных, хотя бы политически он с ними не вполне сходился».

Впрочем, быстро выяснилось, что Сталин не был единственным сторонником компромисса. В этом с ним были согласны многие лидеры «большинства». Даже Свердлов, выступавший на заседании ЦК в качестве защитника самых жестких мер, по всей видимости в ходе переговоров с Лениным стремился найти компромисс, смягчить конфликт.

Так, 22 или 23 октября Ленин написал Свердлову письмо, в котором перечислял сторонников «перемирия» в партии, причисляя к ним и самого Свердлова. «По делу Зиновьева и Каменева, – писал он – если вы (+ Сталин, Сокольников и Дзержинский) требуете компромисса, внесите против меня предложение о сдаче дела в партийный суд (факты ясны, что и Зиновьев срывал умышленно): это будет отсрочкой». Таким образом, за достижение компромисса во внутрипартийном конфликте выступили большинство цекистов. И Ленин, зная об этом, был готов, если не принять это предложенное ему перемирие, то хотя бы согласиться с «отсрочкой». Однако в том же письме Ленин просит Свердлова подтвердить тот факт, что ЦК принял отставку Каменева. Изгнание Каменева из ЦК он рассматривал как необходимое условие для «компромисса».

Уже через четыре дня, 24 октября Каменев, как ни в чем ни бывало сидел на своем месте в Смольном, принимая участие в заседании Центрального комитета. Об исключении его из состава руководящей партийной коллегии никто не вспоминал. Казалось бы, гора родила мышь: беспрецедентный по своей остроте конфликт в руководстве партии кончился ничем. Однако это не вполне так. Была выполнена главная задача, которую ставил перед собой Ленин: принципиальная оппозиция восстанию и захвату власти была разгромлена и подавлена. Может быть, это стало одним из факторов, позволившим так легко перевести партию и ВРК в режим восстания, как только правительство дало к этому первый повод. Принципиально бороться с этим теперь было некому.

«Октябрьский эпизод Каменева и Зиновьева» самым серьезным образом повлиял на дальнейшую судьбу этих двух деятелей и вообще на историю партии. На протяжении двух последующих десятилетий он неизменно упоминался в полемике в моменты наибольшего обострения внутрипартийной борьбы, а модель, задействованная в ходе борьбы Ленина и большинства ЦК с октябрьскими «штрейкбрехерами», послужила прообразом кампаний против многочисленных внутрипартийных оппозиций в 1920–1930 гг. Впрочем, эта модель выстраивалась ретроспективно, уже в новых условиях, лишь символически отсылая к истории октябрьского «штрейкбрехерства».

* * *

21 октября состоялось очередное заседание Центрального комитета. Основное внимание было посвящено организации предстоящего съезда Советов. Обсудили вопросы конструирования президиума съезда, сроки его открытия. Сталин предложил озаботиться подготовкой докладов о войне, о власти, о рабочем контроле, о земле, по национальному вопросу. Свердлов специально добавляет, что «к подготовке тезисов докладов необходимо привлечь Ильича». Цекисты обсуждают сугубо мирные, организационные проблемы, готовят тезисы предложений партии по главным вопросам внутриполитической жизни страны, принять решения по которым должен все-таки съезд. «Решения исходят из того, что к моменту открытия Съезда победа еще не будет достигнута» – подчеркивает В. Т. Логинов.

Работа Петербургского комитета партии, а также партийной фракции Петросовета была посвящена в эти дни организации и проведению 22 октября «дня Петроградского Совета», задуманного как «мирный подсчет сил рабочих и солдат». Это план удался и день 22 октября стал демонстрацией влияния левых сил, массовой поддержки Советов и всеобщего неприятия Временного правительства. Суханов рассказывает о том, какой энтузиазм вызывали на одном из многочисленных митингов слова Троцкого, открыто призывавшего любой ценой поддержать Советы в их борьбе за власть: «Это ваше голосование пусть будет вашей клятвой – всеми силами, любыми жертвами поддержать Совет, взявший на себя великое бремя довести до конца победу революции и дать землю, хлеб и мир!». «По всему Петербургу – продолжает Суханов – происходило примерно то же самое. Везде были последние смотры и последние клятвы. Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч людей… Это, собственно, было уже восстание. Дело было уже начато…».

Суханов прав, если восстанием считать открытый призыв к свержению правительства и переходу власти к «неконституционному» органу – съезду Советов. Но тогда большевики начали «восстание» в марте или, во всяком случае, в апреле, когда выдвинули лозунг «Вся власть Советам». Конечно, когда почти все части столичного гарнизона отказались признавать приказы командования, а признали своим единственным начальством Военно-революционный комитет, гарнизон продемонстрировал неповиновение на грани с мятежом. Но ведь и Троцкий прав: Советы с самого начала революции по частям делали то же самое, вмешиваясь в компетенцию армейских и гражданских властей. К тому же «восставшие» не переходили в наступление; они не захватывали административных зданий, не формировали исполнительных органов государственной власти; не пытались удалить остатки старой власти во главе с правительством. Они лояльно ждали открытия самого представительного органа в стране – Всероссийского съезда Советов.

Впрочем, деятельность ВРК и Гарнизонного совещания объективно вела к тому, что власть Временного правительства становилась все более призрачной. 23 октября гарнизон Петропавловской крепости заявил о том, что он будет подчиняться ВРК. Фактическая военная власть в столице сосредоточилась в руках революционеров. Констатируя подавляющее превосходство противников правительства, Суханов задается вопросом: «почему не нападал и не наносил решительного удара Военно-революционный комитет?». И признавал, что «В конце концов, ответ может быть только один: из политических соображений откладывали до съезда, тянули с последним ударом до 25-го».

Несмотря на принятые и неоднократно подтвержденные решения ЦК о восстании, несмотря на беспрецедентно жесткое подавление внутрипартийной оппозиции против тактики восстания, большевики фактически ориентировались на мирный, «легальный» сценарий перехода власти. Конечно, Ленин и, вероятно, некоторые другие большевистские руководители (Сокольников, в какой-то степени, Свердлов и ряд петроградских партийных лидеров) настаивали на форсированном захвате власти. В частности, узнав об отмене казачьего крестного хода 22 октября, Ленин написал Свердлову записку «Отмена демонстрации казаков есть гигантская победа. Ура! Наступать изо всех сил и мы победим вполне в несколько дней!». Но все дело в том, что ЦК партии не собирался «наступать изо всех сил».

Еще вечером 23 октября ВРК и Петросовет ориентировались на то, что вопрос о власти будет разрешен съездом Советов. В принятой по докладу Антонова-Овсеенко резолюции, в частности, говорилось: «Петроградский Совет констатирует, что благодаря энергичной работе ВРК связь Петроградского Совета с революционным гарнизоном упрочилась, и выражает уверенность, что только дальнейшей работой в том же направлении будет обеспечена возможность свободной и беспрепятственной работы открывающегося Всероссийского съезда Советов».

Ситуация стала меняться в предрассветные часы 24 октября. И не по инициативе большевиков. Уже 23 октября, после долгих колебаний Керенский решил нанести превентивный удар. Сначала премьер вообще приказал арестовать членов ВРК. Но после дискуссий, правительство сделало чуть более осторожный шаг: было решено начать уголовное преследование членов ВРК за подстрекательство к гражданскому неповиновению и деятельность, направленную против законного правительства. Заодно было решено вновь арестовать большевиков, обвинявшихся в государственных преступлениях в июльские дни и выпущенных под залог в августе-сентябре. Правительство также отдало приказ закрыть большевистские газеты. К Зимнему дворцу стягивались курсанты военных училищ, юнкера и другие «надежные» подразделения. Командованию Северного фронта было приказано срочно отправить в столицу надежные части для подавления «бунта».

Ранним утром 24 октября отряд юнкеров захватил типографию в которой печатались «Рабочий путь» и «Солдат». Часть тиража и матрицы были уничтожены, здание было опечатано.

Большевики все время ждали начала открытой контрреволюции, пророчествовали о «второй корниловщине», организованной «бонапартистом Керенским», но нападение правительства утром 24 октября не на шутку встревожило лидеров партии. На заре Ломова и Рыкова, ночевавших в помещении партийного издательства, разбудил звонок Троцкого: «Керенский выступил. Все в Смольный» – выпалил председатель Совета.

О том, насколько серьезно отнеслись к опасности Троцкий и другие лидеры ВРК, можно судить по тексту «Предписания № 1» разосланного от имени Военно-революционного комитета во все части гарнизона и подписанный Троцким, Лазимиром, Свердловым, Антоновым-Овсеенко, Подвойским и Лашевичем: «Петроградскому Совету грозит прямая опасность, ночью контрреволюционные заговорщики попытались вызвать из окрестностей юнкеров и ударные батальоны в Петроград. Газета «Солдат» и «Рабочий путь» закрыты. Настоящим предписывается привести полк в боевую готовность. Ждите дальнейших распоряжений. Всякое промедление и замешательство будет рассматриваться как измена революции».

Утром в Смольном собралось 11 членов ЦК: Свердлов, Троцкий, Дзержинский, Ногин, Милютин, Урицкий, Ломов, Иоффе, Бубнов, впервые принимавший участие в заседании ЦК Ян Берзин и … Каменев, об отставке которого никто, разумеется, просто не вспоминал. Каменев рассказал о переговорах ВРК со штабом Петроградского военного округа, а также о переговорах с ЦИК, на которых большевики и левые эсеры пообещали признать военную власть штаба в обмен на гарантии безопасности для левых. Теперь, по словам Каменева, эти договоренности «нарушены закрытием «Рабочего пути», поэтому разрыв с ЦИК должен произойти именно на этой почве». Таким образом, даже такие последовательные противники тактики восстания, как Каменев (даже после конфликта с Лениным, он отстаивал свою точку зрения, например 22 октября на митингах в день Петросовета) вынуждены были признать необходимость вооруженной борьбы с перешедшим в наступление правительством.

ЦК решил немедленно отправить вооруженную охрану в типографию и обеспечить возобновление выпуска партийной прессы. Верные ВРК солдаты уже около 9 утра очистили типографию от юнкеров и возобновили печать газет.

Осознав неизбежность вооруженной борьбы, ЦК обсудил такие вопросы как переговоры с железнодорожными и почтово-телеграфными служащими, лояльными старому ЦИК, а также с левыми эсерами относительно борьбы с наступлением правительства; Милютину поручили организовать в Питере продовольственное дело, т. е. подготовиться на случай, если обеспечение столицы продуктами ляжет на плечи советских властей; Свердлов должен был отслеживать шаги правительства, а Троцкий убедил собравшихся подготовить запасной штаб в Петропавловской крепости на случай «разгрома Смольного». Но вопрос о немедленном свержении правительства даже не был поставлен. Военные действия начинались помимо воли центрального руководства большевистской партии, которое лишь реагировало на них в рамках оборонительной тактики.

В отличие от ЦК, Петербургский комитет, собравшись впервые с 15 октября, призвал к «безотлагательной подготовке» восстания. Собрание «активных работников Петроградской организации» партии приняло резолюцию следующего содержания: «ПК считает необходимой задачей всех сил революции немедленное свержение правительства и передачу власти Советам рабочих и солдатских депутатов как в центре, так и на местах. Для выполнения этой задачи ПК считает необходимым перейти в наступление всей организованной силой революции, без малейшего промедления, не дожидаясь, пока активность контрреволюции уменьшит шансы нашей победы». Но этот подход не был господствующим. ЦК придерживался своей прежней тактики. Однако бурно развивавшиеся события заставили партийных лидеров признать разногласия, которые замалчивались в течение двух недель. В 2 часа дня состоялось заседание большевистской фракции съезда Советов, в котором участвовали делегаты, уже успевшие приехать в Питер. На нем выступали Сталин и Троцкий.

Сталин вводил приезжих в курс дела, рассказывая о переговорах ВРК со штабом округа, с представителями ЦИК и ПСР. Говоря о нападении правительства и о реакции на него ВРК и партии, Сталин признал: «В Военно-революционном комитете два течения: 1) немедленное восстание; 2) сосредоточить сначала силы. ЦК РСДРП присоединился ко второму». Точно такой же подход нашел отражение в передовице «Рабочего пути», написанной Сталиным. Будущий вождь народов призывал читателей «встать всем поголовно», «выбирать делегации» и требовать от съезда Советов замены империалистического правительства Керенского «правительством рабочих и крестьян».

Абсолютно в согласии с тезисами Сталина на собрании большевистской фракции выступил и Троцкий. «Правительство бессильно; мы его совершенно не боимся… Наша задача, обороняясь, но постепенно расширяя сферу нашего влияния, подготовить твердую почву для открывающегося завтра Съезда Советов. Завтра … выявится настоящая воля народа». Троцкий убеждал собравшихся делегатов-большевиков, что арест и свержение правительства не является «самостоятельной задачей», а большевики лишь «обороняются»: «если бы Съезд создал власть, а Керенский ей не подчинился бы, то это был бы полицейский, а не политический вопрос. Было бы ошибкой командировать хотя бы те же броневики, которые «охраняют» Зимний дворец, для ареста правительства, но зато не ошибка постановление Военно-Революционного Комитета открыть типографию «Рабочего Пути» и возложить охрану вместо юнкеров на доблестный Литовский полк. Это оборона, товарищи, это оборона! (Бурные аплодисменты.) Если бы правительство вздумало нас арестовать, то на крыше Смольного установлены пулеметы. Это тоже оборона, товарищи (а ночью оно думало об этом – вызывало войска, собирало адреса, объявило Военно-революционный Комитет арестованным)». Еще немного позже, отвечая на запрос депутации Петроградской городской Думы, Троцкий официально заявил: «вопрос о власти подлежит решению съезда Советов».

Итак, даже в середине дня 24 октября руководство ЦК РСДРП(б), в отличие от ПК, еще придерживается оборонительной тактики. Впоследствии Троцкий и другие мемуаристы, а вслед за ними огромное большинство историков объясняли эти слова необходимостью конспирации, «военной хитростью» и т. д. Однако нет оснований соглашаться с такой натянутой интерпретацией. Троцкий и Сталин продолжали ту политическую линию, которую они отстаивали с сентября, лишь вынуждено соглашаясь на компромиссы то с умеренными большевиками, то с Лениным. Они выступали перед партийной аудиторией, перед которой не было оснований «секретничать». Наконец, они могли оправдать наступательную тактику тем, что правительство первым нарушило нейтралитет. Но оба подчеркивают свою (и ЦК в целом) верность той политике, которую искренне считают верной – политике «обороны». Именно в этом кроется ответ на вопрос, которым задавался Суханов, – почему большевики и ВРК бездействовали, позволяя правительству собирать силы.

Однако вооруженная борьба на улицах уже началась. И вопрос о вооруженном столкновении решался не одной стороной. Правительство не могло справиться с Советом или с большевиками, но заставить их сражаться, было в его силах. Вечером, на пленуме Петросовета, Троцкий расставил точки над «и»: «Конфликт восстания сегодня или завтра не входит в наши планы у порога Всероссийского съезда Советов … Мы считаем, что съезд Советов проведет этот лозунг с большей силой и авторитетом. Но если правительство захочет использовать тот срок, который ему осталось жить, – 24, 48 или 72 часа – и выступит против нас, то мы ответим контрнаступлением, ударом на удар, сталью на железо» – заявил он, и добавил для полной ясности – «Понадобится ли для этого вооруженное выступление – зависит от политической ситуации, от тех, кто будет противиться воле Всероссийского съезда». Аналогичное по смыслу официальное заявление сделал вечером 24 октября и ВРК по требованию фракции левых эсеров.

Вечером 24 октября Предпарламент вынес резолюцию, фактически отказывавшую правительству в доверии. Керенский пришел в ярость, но вместо того, чтобы пойти на уступки, просто выставил пришедших к нему для переговоров Дана, Авксентьева и Гоца: правительство «не нуждается в наставлениях и указаниях и само справится с восстанием». Изоляция правительства накануне решающих событий становилась абсолютной. В этих условиях командование столичного округа принимает решение развести мосты через Неву, чтобы изолировать центр города от рабочих районов на правой стороне. Стянутые к вечеру 24 октября к Зимнему дворцу лояльные правительству силы берут под контроль Дворцовый мост и разводят все остальные мосты через Неву, а также занимают электростанцию, вокзалы, правительственные учреждения. Очередной раунд военных действий снова был инициирован слабой стороной – правительством.

Около 5 или 6 часов вечера Ленин получил из рук Маргариты Фофановой, на квартире которой он жил, газеты, официальные прокламации и заявления ВРК, а также целый ворох новостей, переданных устно. В том числе и о разведении мостов правительственными войсками. Ленин, очевидно, понял, что ВРК и ЦК РСДРП(б) все-таки взяли курс на ожидание съезда и лишь обороняются, в то время как правительство перешло к решительным шагам.

Разведение мостов напугало не одного Ленина. Например, один из видных работников Военной организации партии, Александр Ильин-Женевский писал: «Мне невольно вспомнились июльские дни… Разведение мостов представлялось мне как бы первым шагом попытки к нашему уничтожению. Неужели Временное правительство опять одержит над нами верх?». Ленин отнесся к этому факту примерно так же. Он сел за стол и написал письмо членам ЦК: «Товарищи! Я пишу эти строки вечером 24-го, положение донельзя критическое. Яснее ясного, что теперь, уже поистине, промедление в восстании смерти подобно». Ленин требовал не ждать съезда, а «сегодня ночью арестовать правительство». Для этого он планировал мобилизовать «все районы, все полки» для немедленного давления на ВРК и Центральный комитет собственной партии – вождь уже успел осознать, что именно эти инстанции «тормозят восстание» – чтобы «ни в коем случае не оставлять власти в руках Керенского и компании до 25-го, ни коим образом». Письмо было размножено и разослано во все райкомы, а также Троцкому и другим партийным руководителям в Смольный.

Есть свидетельства о том, что это письмо Ленина осуждалось на собраниях партийного актива. В. Т. Логинов считает, что именно «давление снизу», инициированное ленинским письмом, заставило ЦК перейти к наступательной тактике. Однако вряд ли все это могло произойти так быстро. Ленинское письмо обсуждалось в райкомах лишь глубокой ночью. А «давление» могло бы состояться лишь к утру, когда Ленин уже был в Смольном, и когда разногласия о тактике оказались уже не актуальными. О том, что Ленин опоздал с попыткой давить на руководство ВРК и партии упоминает и Троцкий: «24 вечером Ленин переживал последнюю вспышку тревоги, захватившей его с такой силой, что он сделал запоздалую попытку мобилизовать солдат и рабочих для давления на Смольный».

Пока же ВРК по прежнему «оборонялся». На экстренном собрании было принято решение воспрепятствовать разведению мостов, как мере явно агрессивной и направленной на подавление революции. В течение вечера комиссары ВРК чаще всего мирно, без единого выстрела установили контроль над многими объектами, которые перед этим были взяты под контроль лояльными правительству силами – телеграфным агентством, продовольственным ведомством, некоторыми мостами и т. д. Так правительство само втягивало ВРК в активные действия, заставляя реагировать на свои военные эволюции.

Ленин об этом не знал. Зато он получил официальный ответ ЦК, который, по словам передавшей его Фофановой, «его не удовлетворил». «Не знаю – все что они мне говорили – они все время врали или заблуждались? Что они трусят» – нервничал Ленин. Он несколько раз требовал разрешения отправиться в Смольный под охраной верных красноармейцев, но так и не получив его, решил пойти сам на свой страх и риск. Сопровождал его один Эйно Рахья.

Это путешествие Ленина в Смольный много раз описывалось мемуаристами и историками. До того как Ленин станет главой российского правительства оставалось всего несколько часов. Но по его внешнему виду мало кто мог бы об этом догадаться. Дешевое пальто, невзрачная кепка, грязная перевязка «как от зубной боли». Они с Рахья вскочили на ходу в трамвай, шедший в депо и проехали несколько остановок по пути. Затем воспользовавшись суматохой и без пропусков, «зайцами» проскочили мимо правительственных солдат, охранявших выход с Литейного моста в сторону центра, Наконец, их остановил конный патруль на Шпалерной. Ленин пошел дальше, а Рахья «в грубой форме» дискутировал с юнкерами. Очевидно, он играл роль убедительно, юнкера признали в нем и его спутнике (завтрашнем премьер-министре!) бродяг и отстали. «С виду мы действительно представляли типичных бродяг» – признавался Рахья. Когда же они с Лениным подошли к Смольному, выяснилось, что там поменяли пропуска и туда невозможно попасть. Пришлось Рахье «по примеру карманников устроить давку», толпа оттеснила часовых, и будущий Председатель Совета Народных Комиссаров попал, наконец, в штаб революции.

Через несколько минут после этого Ленин уже разговаривал с Троцким. «Помню хорошо, – писал годы спустя Лев Давыдович – что Владимир Ильич начал с тревожного вопроса по поводу тех переговоров, которые мы вели со штабом Петроградского округа относительно дальнейшей судьбы гарнизона. В газетах сообщалось, что переговоры близятся к благополучному концу. «Идете на компромисс?» – спрашивал Ленин, всверливаясь глазами». Троцкий заверил, что это «военная хитрость». Поскольку воспоминания писались через семь лет после событий октября 1917 г., когда само восстание стало фетишем революционного мифа, Троцкий старался не подчеркивать разногласий с Лениным, а сглаживать их задним числом. И все же (в отличие от позднейшей сталинской историографии) совсем нивелировать разницу в подходах Лев Давыдович не стал. По его воспоминаниям Ленин успокоился лишь после того, как выяснилось, что обороняясь ВРК уже захватил контроль над большей частью города, обеспечил выход большевистских газет, что части гарнизона ему подчиняются. Тогда Ленин признал – «Что ж, можно и так».

Вероятно, именно в ходе этого разговора произошел забавный эпизод, увековеченный в литературе и кинематографе. Ленин беседовал с Троцким в одной из проходных комнат Смольного. В этот момент туда зашли меньшевистский лидер, Федор Дан, то ли со Скобелевым, то ли с Либером, то ли втроем с Либером и видным деятелем правого крыла партии эсеров Абрамом Гоцем. Они развернули на столе сверток с какой-то едой и принялись закусывать. Но в какой-то момент Дан перестал жевать и стал всматриваться с наспех загримированного Ленина. Потом толкнул своего спутника локтем и вся компания быстро ретировалась. Ленина эта история привела в крайне веселое расположение духа: «Узнали, подлецы».

Ленин, Троцкий и Рахья от греха подальше перешли в более надежное помещение, где к ним присоединились многие члены Центрального комитета. Началось заседание ЦК, которое продлилось почти до утра. Протокол заседания не велся, но его ход был реконструирован историками по мемуарным источникам. По подсчетам Е. А. Луцкого, присутствовали, минимум, десять членов ЦК: Ленин, Берзин, Зиновьев, Иоффе, Каменев, Милютин, Ногин, Смилга, Сталин, Троцкий. Вероятно, что участие принимали и некоторые другие члены ЦК, а также ряд деятелей ПК РСДРП(б) и Военной организации. «Некоторые члены ЦК уходили с заседания, другие приходили». Председательствовал Ленин.

Иоффе от имени ВРК сделал доклад о происходящем в городе. Выяснилось, что, только реагируя на действия правительственных войск, ВРК взял под свой контроль большинство мостов через Неву, некоторые вокзалы и административные здания. В Питер были вызваны финляндские войска и матросы из Кронштадта, прибытие которых ожидалось с минуты на минуту. В то же время, обнаружилось, что телеграф, Государственный банк, телефонная станция, Варшавский вокзал (куда могут прибыть верные правительству части с фронта) и целый ряд других стратегических пунктов остаются под контролем правительства. Просто потому, что ВРК не принял решение захватить власть, но лишь реагировал на действия противника.

Вместе с тем со всей очевидностью выяснилось, что силы ВРК намного превосходят силы правительства. Гарнизон и Красная гвардия выполняют все приказы Смольного. На стороне Керенского лишь небольшие отряды юнкеров, казаков и женский «батальон смерти». «Все важнейшие пункты города – вспоминал Троцкий – переходят в наши руки почти без сопротивления, без боя, без жертв». Неожиданно для собравшихся выяснилось, как вспоминал Милютин, что решительный «перевес на нашей стороне». Только сейчас большинство большевистских лидеров открыли для себя, «что власть-то мы действительно взяли». Взяли вопреки собственным планам, в порядке рефлекторной реакции на неудачное наступление правительства.

Когда ситуация выяснилась, Каменев резюмировал: «Ну что ж, если сделали глупость и взяли власть, то надо составлять министерство». Его поддержал Милютин (в своих воспоминаниях он вообще приписал эту инициативу себе). Но это «предложение некоторым показалось настолько преждевременным, что они отнеслись к нему, как к шутке». Власть свалилась настолько неожиданно, что казалась анекдотом.

С точки зрения Ленина, фактический захват власти был вовсе не преждевременным, а напротив своевременным и благополучным исходом. Поэтому он с готовностью признал правоту прежней тактики Центрального комитета. Вот как об этом спустя три года рассказывал Сталин: «Несмотря на все требования Ильича, мы не послушались его, пошли дальше по пути укрепления Советов и довели дело до съезда Советов 25 октября, до успешного восстания. Ильич был тогда уже в Петрограде. Улыбаясь и хитро глядя на нас, он сказал: «Да, вы, пожалуй, были правы»… Товарищ Ленин не боялся признавать свои ошибки».

Но признав ошибки, Ленин, видимо, настоял на том, что военные действия против правительства должны быть доведены до конца. Теперь нет смысла выжидать. Лацис вспоминал, что «к концу знаменитой ночи, когда решался вопрос о правительстве и Центральный комитет колебался, Ильич вбежал в помещение Петербургского комитета с вопросом: «Ребята, лопаты у вас есть? Придут ли в окопы питерские рабочие по вашему зову?»». Ответ был утвердительным, и имена эта решимость Ленина и ПК подействовала на колеблющихся, заставив их решиться на активные наступательные действия.

И вот, в ночь с 24 на 25 октября, около 2 часов пополуночи, происходит, наконец, перелом в тактике восставших. Это убедительно показал историк Александр Рабинович, опираясь на многочисленные источники. Именно в два часа ночи в полки и заставы Военно-революционного комитета поступает приказ усилить патрули и установить контроль за движением на своих участках. В ближайшие три-четыре часа ВРК берет под контроль Николаевский и Варшавский вокзалы, центральную электростанцию, Главный почтамт, последний из остававшихся в руках правительства Николаевский мост, а также Государственный банк, центральную телефонную станцию. К раннему утру правительство было окружено со всех сторон, оно осталось без связи и электроснабжения. Один из штабных генералов телеграфировал в штаб фронта: «Временное правительство как будто бы находится в столице враждебного государства».

Переворот фактически состоялся. Он осуществлялся лишь как серия оборонительных мероприятий, предпринимаемых ВРК в ответ на попытки правительства захватить инициативу. Лишь в самый последний момент, ранним утром 25 октября восставшие перешли в наступление, когда город, большей частью, уже находился в их руках.

Неожиданно оказавшись у власти в предрассветные часы 25 октября, члены ЦК большевистской партии принялись составлять персональный список первого советского правительства. Троцкий предлагает называть членов правительства не министрами, а «народными комиссарами», а весь кабинет в целом – «Совет народных комиссаров». Ленин и другие цекисты в восторге: «это превосходно: ужасно пахнет революцией!». Дальше перешли к обсуждению кандидатур.

Споры возникали только тогда, когда каждый из присутствующих отказывается от предложенной ему чести возглавить то или другое министерство. Сначала Ленин предложил на пост председателя СНК Троцкого. Тот вспоминал: «Я привскочил с места с протестом – до такой степени это предложение показалось мне неожиданным и неуместным». Потом настал черед самого Ленина. Иоффе свидетельствовал: «Владимир Ильич сначала категорически отказывался быть председателем СНК и только ввиду настояний всего ЦК согласился». Затем Ленин предлагал поручить Троцкому внутренние дела, тот отказывался, говоря, что не надо давать козырей в руки противников, назначая на такой пост еврея; Ленин возмущался – «У нас великая международная революция, – какое значение могут иметь такие пустяки?»; сошлись на предложенном Свердловым компромиссе: Троцкий стал наркомом по иностранным делам. НКВД отдали Рыкову.

Ломов вспоминал: «Наше положение было трудным до чрезвычайности. Среди нас было много преданнейших революционеров, исколесивших Россию по всем направлениям, в кандалах прошедших от Петербурга, Варшавы, Москвы весь крестный путь до Якутии и Верхоянска… Каждый из нас мог перечислить чуть ли не все тюрьмы в России с подробным описанием режима… Мы знали, где бьют, как бьют, где и как сажают в карцер, но мы не умели управлять государством и не были знакомы ни с банковской техникой, ни с работой министерств… Желающих попасть в наркомы было немного. Не потому чтоб дрожали за свои шкуры, а потому что боялись не справиться с работой… Все народные комиссары стремились всячески отбояриться от назначения, стараясь найти других товарищей, которые могли бы с большим успехом, по их мнению, занять пост народного комиссара». Самого Ломова срочно отправили в Москву, а когда он уехал «пользуясь моим отсутствием», назначили наркомом юстиции. Луначарский возглавил народное просвещение. В этой области он был бесспорной кандидатурой. Иван Теодорович – продовольственное ведомство. Милютин – наркомат земледелия.

Большевики рассчитывали, в принципе, на создание коалиционного кабинета, в состав которого войдут, как минимум, левые эсеры. Но пока согласия от них получить не успели, и предварительный список наркомов составлялся из одних большевиков. Все были убеждены, что это сугубо временная мера, а потому споров о коалиции с другими партиями просто не возникло. Разногласии по этому поводу пока ни у кого в РСДРП(б) не было. Они появятся лишь через сутки. Одни сутки тогда многое решали.

В 10 часов утра 25 октября члены ЦК переходят в помещение ВРК. К этому времени становится окончательно ясно, что власть в городе в руках восставших. Зимний дворец пока не взят, но правительство ничего кроме него не контролирует. Настала пора публично объявить себя властью. И большевистский «ареопаг» общими усилиями составляет обращение «К гражданам России».

Ленин записал: «Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов – Военно-революционного комитета…». Это уже было фактом, никто не спорил. Дискуссию вызвал следующий абзац, в котором Ленин предложил создать Советское правительство на пленуме Петросовета, до открытия съезда. Большинство было против, и Ленин вынужден был зачеркнуть этот абзац. ЦК и ВРК отказались предрешать волю съезда. Прежний подход все-таки победил. Вместо этого записали: «Дело за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено». Вопрос о том, кто утвердит Советское правительство не оговаривался. Но подразумевалось, что это может сделать лишь съезд Советов.

Таким образом, тактика «ожидания съезда» с которой Ленин боролся на протяжении всего октября, продолжала оказывать влияние на курс партии. То, что Троцкий позже назовет «иллюзией советского конституционализма» было пока для большинства большевистских лидеров основной стратегической перспективой. И они сумели отстоять свою позицию перед сильнейшим давлением со стороны Ленина.

Фактически, большевистская партия пришла к власти, как партия советского большинства, защищая революцию от посягательств со стороны правительства, и не выходя за границы «советской легальности». Переворот этот совершился быстро, практически бескровно и … во многом неожиданно для самих его участников. Даже Ленин чувствовал себя потрясенным. Троцкий свидетельствовал: «Власть завоевана, по крайней мере в Петрограде. Ленин еще не успел переменить свой воротник. На уставшем лице бодрствуют ленинские глаза. Он смотрит на меня дружественно, мягко, с угловатой застенчивостью, выражая внутреннюю близость. «Знаете, – говорит он нерешительно, – сразу после преследований и подполья к власти… – он ищет выражения, – es schwindelt» [голова кружится], – переходит он неожиданно на немецкий язык и показывает рукой вокруг головы. Мы смотрим друг на друга и чуть смеемся».

## Правящая партия

От того, насколько стремительно большевики овладели властью даже у Ленина «es schwindelt», кружилась голова. Из радикальной оппозиции, наполовину находящейся в подполье, превратиться в фактических правителей огромной страны означало полностью изменить те условия, в которых партия существовала до сих пор. Вместе с этими условиями стало стремительно меняться все остальное: кадровый состав, роль аппарата, характер и предмет внутрипартийной дискуссии, социальная база и формы обратной связи с массами.

Впрочем, пока Временное правительство оставалось на своем месте, ситуация была более чем двусмысленной. С одной стороны, вооруженное столкновение сторон уже состоялось, и столица практически целиком оказалась в руках восставших. С другой стороны, принципиально ничего не изменилось: правительство уже в течение нескольких дней не контролировало Петроград, но его еще признавало командование армии и провинциальные власти. Суханов точно отмечает это обстоятельство: «Временное правительство еще не было низложено. Оно еще существовало в качестве признанной официальной власти и организовало в столице оборону, а вне ее – подавление мятежа. В десять часов утра 25-го положение, на мой взгляд, ничем не отличалось от того, что было накануне и неделю назад. Пользуясь своим фактическим влиянием, Смольный вывел войска из казарм и разместил их в определенных пунктах города. Правительство, не пользуясь фактической властью, не могло этому воспрепятствовать ни накануне, ни неделю назад. Но низложено оно будет только либо тогда, когда оно будет в плену, либо тогда, когда оно перестанет признавать себя правительством и фактически откажется от власти».

Каждая лишняя минута существования Временного правительства в таких условиях была чревата кровопролитием и даже, возможно, поражением восстания, а вместе с ним и всей большевистской партии. Вероятно, именно поэтому даже противники форсированного восстания внутри большевистского руководства не пытались остановить или отложить штурм дворца (благо, он «запаздывал» сам собой).

Кроме того, успех Смольного, силам которого удалось в течение ночи взять под контроль весь город практически бескровно, воодушевил даже скептиков. Например, Суханов описывает два характерных эпизода, произошедших с ним лично. В три часа дня 25 октября Суханов пришел на заседание Петросовета, на котором председательствовавший Троцкий как раз объявил от имени ВРК, что Временного правительства больше не существует (в действительности, оно все еще заседало в Зимнем дворце). В кулуарах Суханов столкнулся с Зиновьевым, которого он не сразу узнал – так изменился Григорий Евсеевич за месяцы подполья.

«Ну что, товарищ Суханов?» – спросил Зиновьев – «не ожидали вы, что такой быстрой и легкой будет победа?». Когда Суханов объявил, что не относится к поклонникам произошедшего переворота, «Зиновьев молча смотрел на меня с минуту, а потом отошел шага на два в сторону. Ведь он только что высказывался и даже пытался вести кампанию против восстания – из опасения, что оно будет раздавлено. И вдруг дело идет так гладко! Но, с другой стороны, о Керенском и многом другом он действительно забыл и слишком поспешил поздравить чужого человека. В голове Зиновьева, несомненно, шло брожение» – вспоминал Суханов.

Итак, по свидетельству Суханова, Зиновьев и близкие к нему товарищи по партии пребывали в состоянии «брожения». Отрицать успех восстания было трудно, а значит, отпадала половина аргументов, направленных против него. С другой стороны, большинство из них все еще были сторонниками блока с другими левыми партиями, хотя и понимали, что восстание создало новые преграды на пути к нему. Эти колебания отразились и в разговоре Суханова с Каменевым, с которым ему довелось пообщаться на следующий день.

«Ну что же, стало быть, вы одни собираетесь нами править?» – спросил Суханов – «Вот только что, во фракции левых эсеров, я убеждал всеми силами препятствовать вам установить диктатуру одной вашей партии…». «Каменев рассердился: – Ну, если так, – о чем же нам с вами разговаривать! Вы считаете уместным ходить по чужим фракциям и агитировать против нас…». Впрочем, вспышка гнева быстро прошла, и Каменев попытался перевести разговор на другие вопросы. Но Суханов настаивал: «Так вы окончательно решили править одни? – вернулся он к прежней теме. – Я считаю такое положение совершенно скандальным. Боюсь, что, когда вы провалитесь, будет поздно идти назад…». Каменев «нерешительно и неопределенно» то соглашался, то пробовал спорить. «Да, да – говорил он, смотря в одну точку – Хотя… почему мы, собственно, провалимся?»

Суханов очень точно описывает противоречивое положение, в которое попали вчерашние противники форсированного переворота и сегодняшние сторонники соглашения с другими социалистами из числа большевиков: «Каменев был не только посрамленным ныне противником восстания. Он был и противником чисто большевистской власти и сторонником соглашения с меньшевиками и эсерами. Но он боялся опять быть посрамленным. Таких было немало…».

Если «правая фракция» в РСДРП(б) пребывала в нерешительности и колебаниях, то та часть Центрального комитета и других руководящих инстанций, которая шла за Троцким с его тактикой «активной обороны» и курсом на «советский конституционализм», наоборот, сдвинулась в сторону ленинского экстремизма. Сам Троцкий, который накануне заставил самого Ленина признать правоту своего осторожного «легалистского» курса, теперь защищал восстание, которое, по замечанию одного из депутатов Петросовета «предвосхищает решения съезда»: «Воля Всероссийского Съезда Советов предрешена огромным фактом восстания петроградских рабочих и солдат, происшедшего в ночь на сегодня. Теперь нам остается лишь развивать нашу победу». Действительно, что им еще оставалось?

Восстание резко изменило условия, в которых происходила внутрипартийная дискуссия. Она вынудила вчерашних сторонников тактики Троцкого фактически перейти на позиции Ленина в оценках роли восстания, одновременно усилив противоречия большевизма в целом с его потенциальными союзниками из числа социалистических партий. Но разногласиям относительно формулы будущей власти только еще суждено было проявиться.

* * *

К началу работы съезда его мандатная комиссия зарегистрировала 649 делегатов, из них 390 большевиков, 160 эсеров (из них более половины левые), 72 меньшевика, 14 объединённых интернационалистов, 6 меньшевиков-интернационалистов, 7 украинских социалистов. На правах большинства места в президиуме заняли 14 большевиков и 7 левых эсеров. Меньшевики и меньшевики-интернационалисты отказались занять зарезервированные для них места. Председательствовал Каменев.

Судя по анкетам, которые делегаты съезда заполняли перед заседанием, абсолютное большинство из них – 505 человек – поддерживали лозунг «Вся власть – Советам», еще 86 собирались голосовать за однородное социалистическое правительство и лишь 55 были сторонниками коалиции с кадетами. Сомневаться в том, как съезд, в принципе, разрешит вопрос о власти не приходилось.

Почти в самый момент открытия съезда делегаты услышали раскаты пушечного выстрела – того самого, которым крейсер «Аврора» давал сигнал о штурме Зимнего дворца (до самого штурма оставалось, правда, еще 3 часа). В наступившей тишине слово взял Юлий Мартов. Его единомышленник и однопартиец Суханов так изложил содержание этой речи: «Прежде всего, надо обеспечить мирное разрешение кризиса. На улицах Петербурга льется кровь. Необходимо приостановить военные действия с обеих сторон. Мирное решение кризиса может быть достигнуто созданием власти, которая была бы признана всей демократией. Съезд не может оставаться равнодушным к развертывающейся гражданской войне, результатом которой может быть грозная вспышка контрреволюции». Таким образом, Мартов потребовал, фактически, прекращения военных действий и создания такой власти, которая бы устроила все «демократические», т. е. советские партии – того же, к чему стремились умеренные большевики.

«Видимо, многие и многие большевики, не усвоив духа учения Ленина и Троцкого, были бы рады пойти именно по этому пути… Большевистская масса еще недостаточно понимала великие идеи своих вождей и довольно дружно аплодировала Мартову» – иронизирует Суханов. Впрочем, вполне вероятно, что мартовскую идею действительно разделяли не только единомышленники Каменева, но большая часть большевистской фракции, включая тех, кто в прошедшие дни выступал за курс на восстание. Свою солидарность с предложением также высказали левые эсеры, новожизненцы и некоторые другие небольшие фракции.

От имени большевиков заявление сделал Луначарский, который неожиданно сказал, что его фракция «решительно ничего не имеет против» предложения Мартова! При голосовании оно было поддержано единогласно. По всей видимости, даже крайнее крыло большевиков в этот момент не решалось идти на открытый разрыв с умеренными. Многим казалось, что «съезд при колеблющемся большинстве станет на правильный путь создания единого демократического фронта».

Но ситуацию радикально изменили сами умеренные социалисты. Они заняли непримиримую позицию и заявили о том, что они покидают съезд (правые эсеры, правые меньшевики, фронтовая группа, в последний момент даже сам Мартов от имени меньшевиков-интернационалистов и т. д.). «Но меньшевики и эсеры это сделали. Ослепленные контрреволюционеры не только не видели контрреволюционности своей линии, но и не замечали совершенной абсурдности, недостойной ребячливости своих действий… – подчеркивает Суханов – Это блестящее выступление сейчас же оборачивает настроение против «соглашателей». Большевистская масса сжимается вокруг Ленина». Это был абсолютно точный вывод. Конфликтная позиция, которую заняли правые эсеры и меньшевики, выбила почву из под ног тех сил и групп внутри большевистской партии, которые стремились к компромиссу и созданию коалиционной власти на советской основе.

Хотя, справедливости ради, надо сказать, что масла в огонь подлил Троцкий. В ответ на требование Мартова искать компромисс, он с трибуны съезда заявил: «Народные массы шли под нашим знаменем, и наше восстание победило. И теперь нам предлагают: откажитесь от своей победы, идите на уступки, заключите соглашение. С кем? Я спрашиваю: с кем мы должны заключить соглашение? С теми жалкими кучками, которые ушли отсюда и которые делают эти предложения? Но ведь мы их видели целиком. Больше за ними нет никого в России. С ними должны заключить соглашение, как равноправные стороны, миллионы рабочих и крестьян, представленных на этом съезде, которых они не в первый и не в последний раз готовы променять на милость буржуазии? Нет, тут соглашение не годится. Тем, кто отсюда ушел, и кто выступает с предложениями, мы должны сказать: вы – жалкие единицы, вы – банкроты, ваша роль сыграна, и отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории…». Троцкий пребывал в эйфории от победы (а также от собственной роли во всем произошедшем) и не считал нужным идти на уступки. В заключении он предложил принять резкую резолюцию, осуждавшую ушедшие со съезда группы, как изменников делу революции.

В ответ на это заявление Мартов выкрикнул «тогда мы уходим» и бросился к выходу под выкрики делегатов и укоры сочувствовавших ему рабочих. Суханов, который с самого начала считал большой ошибкой и чуть ли не преступлением выход своей фракции со съезда, описывает дальнейшее: «Но дело было еще хуже. Председатель Каменев откликнулся на заявление группы Мартова. Он сказал: съезд постановил единогласно обсудить в первую очередь именно тот вопрос, который так настойчиво выдвигают меньшевики-интернационалисты; но это единогласное решение пока не выполнено потому, что съезд непрерывно занимается внеочередными заявлениями; если мартовцы уходят до обсуждения этого вопроса, то, стало быть, их мотивы неискренни и их уход был заранее предрешен.

Все это окончательно и справедливо топило нашу фракцию в глазах съезда. Каменев-же довершил наше унижение своей корректностью: он предложил снять резкую резолюцию Троцкого против эсеров и меньшевиков». Но произошедшее имело и еще одно следствие. Полностью была дискредитирована и лишена всякой реальной опоры тактика умеренных большевиков (а на момент съезда, возможно, большинства партийной фракции РСДРП(б)!). Причем не руками Ленина, но руками умеренных социалистов и потенциальных партнеров большевиков по созданию коалиционного советского правительства.

Когда после перерыва в зал вернулись некоторые меньшевики-интернационалисты, потребовавшие объявить перерыв в заседаниях для консультаций со всеми социалистическими организациями относительно будущей конфигурации власти, настроение уже было совсем другим, нежели перед их уходом. Никто иной, как Каменев, от имени своей партии, безапелляционно отверг это требование и заявил, что в провале мирных переговоров умеренные социалисты должны винить только самих себя. Правда после этого он все же предложил не принимать резкую резолюцию против меньшевиков и эсеров, предложенную Троцким, чтобы не сжигать мосты окончательно (именно об этом предложении так горько писал Суханов в процитированном выше отрывке).

Первый день работы съезда завершился ранним утром 26 октября принятием написанного Лениным воззвания «Рабочим, солдатам и крестьянам!». Это воззвание приветствовало произошедшее восстание, декларировало переход власти в центре и на местах к Советам и коротко описывало программу реформ: демократический мир, передачу земли крестьянам, рабочий контроль, демократизация армии и т. д. Документ был принят подавляющим большинством при всего двух голосах против и двенадцати воздержавшихся. Причем воздержалась та небольшая группа меньшевиков-интернационалистов, которая вернулась на съезд, чтобы убеждать его делегатов голосовать за необходимость создания коалиционного правительства, опирающегося на «широкие слои населения». Когда соответствующая поправка к воззванию не прошла, небольшая фракция меньшевиков-интернационалистов воздержалась. Большевики же голосовали солидарно.

Спровоцированный вооруженным выступлением конфликт между большевиками и другими социалистическими группами стал важнейшим фактором сплочения собственных рядов РСДРП(б). Другой важный фактор, работавший на временное преодоление разногласий, заключался в том, что партийные лидеры и активисты, руководствовавшиеся прежде тактикой активной обороны, теперь, после восстания (во многом спровоцированного Керенским) сдвинулись к точке зрения Ленина о необходимости срочной реализации партийной программы, без дальнейших компромиссов и колебаний. А ультимативный тон, которым предпочитали говорить с большевиками оставшиеся в меньшинстве умеренные социалисты делал компромисс невозможным.

* * *

Еще «…за несколько часов до образования нового правительства и до предложения списка его членов Второму Всероссийскому съезду Советов, <Центральный Комитет РСДРП(б)>призвал на свое заседание трех виднейших членов группы левых эсеров, товарищей Камкова, Спиро и Карелина, и предложил им участвовать в новом правительстве». Очевидно, в данном случае ЦК действовал солидарно и вполне искренне заявлял впоследствии: «Мы крайне сожалеем, что товарищи левые эсеры отказались». Мотивы левых эсеров были понятны: при всех своих симпатиях к большевикам, они считали жизненно необходимым формирование советского правительства на основе широкой коалиции всех советских партий пропорционально их численности на съезде. Вплоть до создания такой правительственной коалиции (или прямого отказа от нее со стороны умеренных партий) лидеры левых эсеров от вхождения в СНК отказались.

В результате, к вечеру 26 октября стало очевидным, что большевики должны предложить съезду Советов чисто большевистский по своему составу список правительства. Объективный характер этого обстоятельства не облегчал задачу большевиков. Поэтому было решено сначала определить программу будущей власти, а уж потом перейти к персональному и партийному составу правительства. Само по себе принятие принципов новой власти, которые были облечены в форму ставших знаменитыми декретов о мире и о земле, могло облегчить в дальнейшем создание на ее платформе коалиции левых социалистов. Поэтому дискуссий среди большевиков по этому поводу возникнуть просто не могло.

Во многом этот план сработал. Съезд единогласно принял представленный Лениным декрет о мире. Декрет о земле был составлен, как известно, на основе эсеровской аграрной программы и крестьянских наказов, и находился в очевидном противоречии с собственно большевистской программой в земельном вопросе. На соответствующее возражение Ленин ответил, что «как демократическое правительство, мы не можем обойти постановление народных низов, хотя бы мы с ним были не согласны». В результате декрет был поддержан подавляющим большинством делегатов. В итоге, программа правительства оказалась демократической и могла рассчитывать на поддержку абсолютного большинства населения. Вероятно, Ленин и другие большевики рассчитывали, что это убедит левых эсеров все-таки отказаться от своей позиции и пойти на коалицию с большевиками. Докладчиком по вопросу о формировании правительства стал Каменев – всем известный сторонник широкого социалистического фронта – который зачитал декрет о создании чисто большевистской власти – Совета народных комиссаров. Ленин был назван Председателем СНК, Троцкий – народным комиссаром по иностранным делам.

Предложению большевиков оппонировали Борис Авилов от меньшевиков-интернационалистов и Владимир Камков от левых эсеров. Они оба настаивали на необходимости искать компромисс с социалистическими группами и фракциями, ушедшими со съезда для образования «однородной социалистической власти». Показательно, что на их выступления отвечал не председательствовавший Каменев (который был согласен с львиной долей аргументов Авилова и Камкова), а Троцкий.

Троцкий заявил, что большевики не против коалиции. Весь вопрос в том, кто в ней будет участвовать и вообще, что это за коалиция – «групп, классов или просто коалиция газет». О его мнению, великим преимуществом большевиков было то, что они заключали реальные классовые соглашения между пролетариатом и беднейшим крестьянством, а не бессодержательные союзы между политическими группировками, которые зачастую никого не представляют. Он еще раз обозначил свой подход к поискам компромисса. «Политическая формула этого восстания – сказал он – Вся власть Советам через съезд Советов». Что же касается покинувших съезд политических групп, то они – «предатели, с которыми мы никогда не объединимся». Таким образом, он очертил границы приемлемого для большевиков (в его понимании) союза с другим партиями: они охватывали только те группы, которые остались на съезде.

В итоге, декрет о создании однопартийного правительства был принят большинством. За предложение Авилова проголосовали лишь около 150 делегатов. Вновь образованное правительство должно было быть ответственным перед многопартийным ВЦИК, в который избрали 62 большевика, 29 левых эсеров, 6 меньшевиков-интернационалистов, 3 украинских социалистов и 1 эсера-максималиста.

Перед самым голосованием за однопартийное большевистское правительство к трибуне вышел представитель исполкома железнодорожного профсоюза – Викжеля. Он заявил, что его организация настаивает на создании однородного социалистического правительства, и, фактически, предъявил ультиматум, что в случае если таковое не будет создано, Викжель возьмет под свой контроль железнодорожную сеть и объявит всероссийскую забастовку на транспорте, парализовав страну. Это была очень серьезная угроза для большевистского режима.

В этих условиях закончил свою работу Второй всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Он сформулировал политическую платформу новой власти, создал многопартийный ВЦИК (с твердым большевистским большинством) и формально подотчетный ему однопартийный Совет народных комиссаров. Вопрос о коалиционном социалистическом правительстве разрешен не был, но на нем по-прежнему настаивали левые эсеры, меньшевики-интернационалисты, многие другие левые группы и организации, в первую очередь Викжель. В самой большевистской партии публично никто не отказывался от самой идеи коалиции между социалистами. Но уже ощущались разногласия в вопросе о ее конкретных формах и составе.

Суть этих разногласий сформулировал через три дня на заседании ПК один из его лидеров Фенигштейн: «У нас есть три течения – сказал он – первое – это власть должна принадлежать большевикам, второе – власть Советам рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, и третье – разорвать с капиталистами и передать власть представителям всех социалистических партий». Если сторонники третьего подхода быстро выделились в своеобразную фракцию и действовали открыто, то граница между первым и вторым течениями – сторонников чисто большевистской и советской власти – была не очень рельефной. Вместе с тем, именно эти два течения и образовали устойчивое большинство в руководящих органах партии в октябре-ноябре 1917 г.

Из ленинской тактики сентября-октября, направленной на форсированный захват власти вполне логично вытекало стремление к осуществлению «диктатуры пролетариата», представленной его единственной партией. Но то партийное большинство, которое с середины сентября ориентировалось на съезд Советов, как на инструмент свержения власти капиталистов, и с середины октября поддерживало курс на восстание, понятый как тактика «активной обороны», теперь рассматривало Советы как главную опору революции. С их точки зрения, коалиция социалистов была возможна и даже желательна в тех границах и пропорциях, в которых эти партии были представлены в Советах. Именно поэтому Троцкий так резко выступал против «предателей», ушедших со съезда и, таким образом, поставивших себя вне советской демократии. В условиях продолжавшегося давления со стороны союзников партии и значительной части ее собственных членов, направленного на продолжение переговоров с умеренными группами и поиск компромисса, именно линия Троцкого и стала равнодействующей в следующие дни.

Важно подчеркнуть, что крайние группировки в партии – с одной стороны сторонники чисто большевистской власти (Ленин), а с другой приверженцы идеи «однородно социалистического правительства» (Каменев) – выступали с позиций известного «авангардизма», в рамках которого политические комбинации между партиями подменяли собой демократические тенденции, отражением которых был съезд Советов. Последовательно демократическим в этих условиях оставалась именно средняя позиция сторонников советской коалиции. Однако она, в силу специфики политической ситуации, была тактически близка и не всегда четко отделена от линии сторонников однопартийной диктатуры.

В этих условиях, развитие внутрипартийной дискуссии находилось в прямой зависимости от позиции и действий других социалистических партий, а также от общего хода политической борьбы в стране. Ключевую роль в этом отношении играли два обстоятельства.

Во-первых, крайне сложная и неопределенная обстановка складывалась в Москве, где силы ВРК встретили ожесточенное сопротивление, и начались кровопролитные бои между сторонниками Временного правительства (под руководством Комитета общественной безопасности) и съезда Советов. Во-вторых, в самой столице возник центр сопротивления большевикам – Комитет спасения родины и революции, созданный городской думой и ушедшими со съезда фракциями. Усилиями Комитета спасения в Петрограде началась подготовка к вооруженному свержению большевиков, которая вылилась в юнкерское восстание 29 октября. Кроме того, Керенскому удалось получить поддержку со стороны казачьих частей генерала Краснова, которые начали наступление на Петроград с целью восстановить власть Временного правительства. Уже 27 октября красновские войска заняли Царское Село. Наконец, 28 октября началась забастовка чиновников и служащих государственных ведомств, которые опираясь на поддержку городской думы Петрограда не признавали власти Совнаркома.

В этих условиях, положение нового режима выглядело практически безнадежным, а его отношения с оппозицией обострились до предела. За резкими словами последовали не менее решительные действия. Уже 27 октября были закрыты многие оппозиционные газеты, продолжались аресты открытых противников большевизма. А 29 октября в столице было введено военное положение и комендантский час.

Все эти обстоятельства не только не способствовали поискам компромисса между социалистическими партиями и группами, но сводили шансы такового к минимуму. А противники большевиков ошибочно переоценивали свои силы и возлагали надежды на свержение нового режима силой, а не на возможность переговоров и коалиции с ним.

* * *

Когда 29 октября, в соответствии со своими требованиями, изложенными на съезде Советов, Викжель пригласил представителей всех «демократических» фракций принять участие в переговорах о составе правительства под своей эгидой, большевики были не в том положении чтобы отказываться.

В Петрограде и Москве шли кровопролитные бои между сторонниками и противниками советской власти; в тридцати верстах от столицы стояли казаки Краснова, готовые на следующий день перейти в наступление на город; железнодорожники угрожали начать забастовку в полночь, если к тому времени договоренность о создании социалистической коалиции не будет достигнута; к этим требованиям присоединились Петроградский Совет крестьянских депутатов, Петроградский совет и ряд отраслевых профессиональных союзов, партия левых эсеров и даже в большинстве своем большевистский Центральный совет фабрично-заводских комитетов, а также многие видные большевистские лидеры.

Когда утром 29 октября состоялось заседание Центрального комитета РСДРП(б), на котором рассматривались вопросы о переговорах с умеренными социалистами и позиция партии по поводу возможностей правительственной коалиции с ними, ни Ленин, ни Троцкий на нем не присутствовали. Оба они были заняты организацией обороны Питера от Краснова и подавлением мятежа Комитета спасения родины и революции. Не присутствовали на заседании также Сталин и Зиновьев.

Собравшиеся как само собой разумеющееся расценивали готовность партии участвовать в переговорах, инициированных Викжелем. Причем нет оснований считать, что они рассматривали их в качестве пустой дипломатической формальности. Наоборот, речь шла про конкретные параметры возможного соглашения, причем большевики – в лице присутствовавших одиннадцати членов ЦК – готовы были идти на серьезные уступки.

Во-первых, единогласно было принято решение о необходимости расширения правительства и возможности изменения его состава. Но дальше было сформулировано главное условие: правительство должно создаваться ЦИК Советов и быть перед ним ответственным. Кроме того, было подтверждено решение о том, что программа Второго съезда Советов (декреты о мире и о земле) обязательна для будущего правительства. Единогласно были приняты решения о том, что ЦИК должен быть пополнен представителями ушедших со съезда партий пропорционально численности их фракций, а также представители железнодорожников, почтово-телеграфных служащих и других подобных организаций. Все эти вопросы практически не вызвали острых споров.

Но вот по поводу дальнейших уступок умеренным единства мнений уже не было. Каменев, по всей видимости, предлагал внести в резолюцию формулировку о согласии большевиков «отказаться от кандидатур Ленина и Троцкого, если этого потребуют». Но это предложение в тексте протокола оказалось в итоге вычеркнутым. Вместо него пятью голосами против одного при трех воздержавшихся была принята более мягкая формулировка: «допускается право взаимного отвода партийных кандидатур»

Был еще один пункт повестки, который вызвал, видимо, острые споры и даже потребовал повторного голосования. Сформулирован он в протоколе не слишком ясно: «мы не делаем ультиматума из вхождения в правительство всех советских партий до народных социалистов включительно». Сперва за то чтобы ультиматума не делать проголосовало семь членов ЦК, а против три. Но при повторном голосовании счет был обратный: четверо за (Каменев, Милютин, Рыков и Сокольников) и семеро против (Иоффе, Дзержинский, Берзин, Коллонтай, Свердлов, Бубнов, Урицкий)

Учитывая, что Каменев, Рыков и Милютин – лидеры умеренного крыла партии и сторонники соглашения с другими социалистическими партиями – голосовали «за», остается заключить, что речь шла не о желании большевиков ультимативно требовать вхождения умеренных в правительство (это как раз была платформа их оппонентов на переговорах), а наоборот, о предложении не рассматривать подобное требование в качестве повода для отказа от компромисса.

Бубнов в итоге проголосовал против пункта об ультиматуме, с оговоркой, что сделал это «так как в постановке <вопроса> не указано, что власть в центре и на местах принадлежит Советам». Следовательно, если бы это требование было четко сформулировано, Бубнов был готов согласиться с вхождением в правительство всех левых партий «до народных социалистов включительно». Неясность по отношению к советской природе власти тревожила не только Бубнова: Иоффе также предложил «поставить ультимативное требование» о признании власти Советов участниками переговоров. Однако его предложение не было даже поставлено на голосование, поскольку собравшиеся признали, что оно снято уже принятым решением о том, что правительство создается и отвечает перед ЦИКом.

Таким образом, в отсутствие Ленина и Троцкого, в Центральном комитете столкнулись две точки зрения. Допустимость и даже желательность компромисса с другими левыми партиями признавали все, спорили лишь о масштабе уступок и содержательной стороне возможного соглашения. Большинство собравшихся (Иоффе, Дзержинский, Берзин, Коллонтай, Свердлов, Бубнов и Урицкий) считали, что ключевое условие – это признание источником власти Советов и программы Второго съезда Советов. Однако Каменев, Милютин, Рыков и Сокольников (который традиционно рассматривается в качестве представителя радикального крыла большевизма), по всей видимости, готовы были пойти дальше. На практике готовность составить коалиционное правительство с другими партиями «вплоть до народных социалистов» означало возможность «расширения» базы этого правительства за пределы Советов, в которых те же народные социалисты были представлены в ничтожном количестве. Особенно интересна позиция Сокольникова, поддержавшего каменевское предложение. Советский «фетишизм» никогда не был ему особенно близок, и теперь он демонстрировал, как легко могут совпасть «левая» и «правая» крайности.

В итоге, официальную позицию ЦК РСДРП(б) на совещании Викжеля должны были представлять именно Каменев и Сокольников, т. е. те, кому строгое соблюдение советского принципа формирования власти казалось наименее важным. Вместе с тем, они не могли игнорировать постановление большинства ЦК. Поэтому Каменев стремился лавировать, предельно смягчая позицию своей партии, или интерпретируя ее по-своему. Так, через несколько часов после заседания ЦК РСДРП(б), Каменев в ЦИК, отвечая на официальный ультиматум Викжеля, заявил «что касается вопроса об организации однородного социалистического правительства, то центр тяжести лежит не в составе правительства или в личных группировках, а в признании основоположений, принятых Съездом Советов». Получалось, что Каменев настаивал на признании программы съезда, т. е. в первую голову, декретов о мире и земле, но не ставил окончательной точки в вопросе об источнике правительственной власти. «Что касается совещания – продолжал Каменев – то мы все охотно пойдем туда, чтобы изложить нашу платформу, и чтобы не словом, а делом подкрепили требования народа мира, земли и т. д. ЦК РСДРП(большевиков) уже обсуждал это … и признал возможным вхождение покинувших съезд партий, пропорционально количества членов фракций съезда, привлечение всех не успевших присутствовать на Съезде представителей ж.-д. союза и Почтово-телеграфного союза, представителей армии и крестьянства, не участвовавших на съезде». Эта последняя категория – «представители армии и крестьянства, не участвовавшие на съезде» – служила для завуалированного признания потенциальной возможности «расширить» базу правительства за пределы Советов.

Тем временем, тактика партии на переговорах Викжеля обсуждалась не только на вершине партийного Олимпа, но и в других руководящих сферах, в первую очередь, в ПК РСДРП(б). Здесь настроения были еще более радикальными, нежели в партийном центре. Дискуссия выявила наличие двух групп. Причем обе они были согласны в том, что отказ от советского принципа формирования власти и от программы Второго съезда Советов недопустимы. Но одна часть лидеров ПК выступала за то чтобы пытаться искать компромисс с другими социалистическими партиями, а их воинственно настроенные оппоненты предлагали вообще идти на разрыв с «попутчиками»

«Мы не боремся за соглашение с партиями, а боремся за переход власти от политиканов к революционным представителям» – говорил сравнительно «миролюбиво» настроенный Фенигштейн – «Переход власти в руки Советов и представляет собой всю массу, поэтому вопрос соглашения всех партий отпадает, и я думаю, что Петербургский комитет откажется от него». Фенигштейн и еще ряд ораторов указывали на то, что требование однородного социалистического правительства противоречат главному лозунгу большевиков – «вся власть Советам», а потому его следует отвергнуть (хотя сам Фенигштейн и «не против, в принципе» однородной власти)

Вместе с тем, эти наиболее умеренные вожди петроградских большевиков склонны были поддержать Зиновьева (тоже участвовавшего в заседании) в том, что не следует «отталкивать» другие левые партии. Тот же Фенигштейн говорил: «Мы хотим заставить других идти за нами… Мы их заставили встать на нашу точку зрения. Я не говорю, что мы будем с ними делить власть, но нельзя их отталкивать, мы должны стоять на базе – «Вся власть Советам», мы всегда на этой базе побеждали»

Настроение другой части верхов столичной организации выразил Молотов. Он подчеркнул, что на съезде Советов большевики получили подавляющее большинство, а потому «мы стоим перед фактом власти большевиков не как партии, а как представителей большинства массы». В этих условиях, по мнению Молотова (его поддержали Слуцкий и целый ряд других выступавших товарищей), большевики столкнутся с крайней враждебностью умеренных социалистов, а «грязная пресса меньшевиков и эсеров … теперь ничем не отличается от «Живого слова»».

Таким образом, в ПК не сложилась группировка сторонников отказа от строго советского принципа организации власти, который превратился в основу консенсуса в дискуссии по вопросам политической тактики. Однако если одна часть партактива стремилась к тому чтобы найти компромисс с умеренными социалистами на советской почве, то другая половина городского комитета была готова к окончательному разрыву с эсеро-меньшевистским блоком.

Сторонники первого подхода указывали, что большевикам уже удалось навязать свой подход к главным задачам революции, таким как вопросы о земле и о мире «мелкобуржуазным партиям», а, значит, они смогут, как выразился один из районных активистов партии, «втянуть в Советы и социалистов-революционеров», т. е. убедить (или заставить) их признать Советы единственным источником власти.

Логика второго подхода также исходила из нерушимости советского принципа, но ее главным звеном была резкая критика советского меньшинства. Структуру этого политического настроения и ближайшие выводы из него иллюстрирует дискуссия на заседании райкома РСДРП(б) Второго Городского района, состоявшаяся 4 ноября. Там, например, некий товарищ Крутов «предлагает объявить все партии, кроме большевиков, вне закона, и ни на какие соглашения с другими социалистическими партиями не идти» во имя лозунга «вся власть – Советам»

В итоге острой дискуссии между радикально и ультрарадикально настроенными членами Петербургского комитета была принята резолюция, предложенная Молотовым. Этот документ четко декларировал: «Никакие уступки из принятой большинством Советов программы недопустимы»

Имея за спиной такую внутрипартийную обстановку, большевистская делегация прибыла на переговоры. Однако выяснилось, что их оппоненты из других социалистических организаций настроены гораздо более воинственно, чем сами большевики.

ЦК партии меньшевиков принял 28 октября жесткую антибольшевистскую резолюцию, прямо запрещавшую соглашение с большевиками до тех пор, пока их «авантюра» не будет ликвидирована. Эта резолюция исходила из необходимости формирования нового кабинета министров на основе соглашения Временного правительства, Предпарламента и Комитета спасения Родины и революции.

Похожий подход возобладал и среди эсеров. ЦК и Военная комиссия ПСР разослали всем гражданским и военным организациям партии циркуляр, в котором провозглашали: «Безумная попытка большевиков – накануне краха». Вслед за этим, партийный центр предлагал эсеровским организациям «оказать полнейшее содействие … в деле ликвидации безумной затеи и объединиться вокруг Комитета Спасения Родины и Революции, долженствующего создать однородную революционно-демократическую власть».

Из других партий на необходимости соглашения между большевиками и умеренными социалистами настаивали только меньшевики-интернационалисты во главе с Мартовым и левые эсеры. Но их отказывались услышать не столько большевики, сколько вчерашние и сегодняшние товарищи по партии. Через две недели после переговоров Викжеля, Мартов писал П. Б. Аксельроду: «Оборонцы сначала все восстали против самой мысли о «переговорах с узурпаторами»», а потом начали «вести всю борьбу под знаменем ненавистного рабочему классу «законного» Временного Правительства, за которого не поднялся ни один город и ни один полк на фронте. В этом направлении они успели много повредить» – заключает Мартов.

В таких условиях, стремление к достижению компромисса со стороны большевиков натолкнулось на высокомерие и ультиматумы со стороны их партнеров по переговорам.

Переговоры начались 29 ноября с ультиматума. От имени Комитета спасения Родины и Революции, С. Л. Вайнштейн потребовал создать «однородное министерство без большевиков». В ответ, Каменев от имени ЦК РСДРП(б) заявил, что «соглашение необходимо и возможно» на почве программы Второго съезда Советов, что новое правительство должно быть ответственно перед Советами, но в него могут войти все партии, «входящие в коалицию Советов, т. е. до народных социалистов включительно». Он заверил, что в ЦИК зарезервированы места для представителей партий, ушедших со съезда, а также, что «для ЦИК на первом месте стоит программа правительства, его ответственность, а отнюдь не личный состав».

Но вместо уступок оппоненты большевиков продолжали говорить языком ультиматумов. От ЦК ПСР М. Я. Гендельман заявил, что «он явился сюда не для того, чтобы вступит в переговоры с большевиками, а изложить Викжелю точку зрения партии в эти исторические минуты». Получалось, что с большевиками никто, собственно, и не разговаривает.

Только меньшевики-интернационалисты – Мартов и Блюм – настаивали на достижении компромисса. Оба признавали вину большевиков за восстание, но предупреждали, что «поражение большевиков станет поражением пролетариата». Что раскол «демократии» приведет к гражданской войне и т. д.

Споры не приводили к сближению позиций. Большевики требовали признать советский принцип организации власти и решения съезда Советов. Меньшевики и эсеры – немедленного отказа большевиков от власти, разоружения рабочих и публичного признания большевиками нового однородно социалистического министерства «без цензовиков и большевиков». «Интернационалисты» безуспешно пытались выработать компромисс. Был объявлен перерыв.

На следующее утро, 30 ноября все стало повторяться, как дурной сон. Дан зачитал длинный список требований к большевикам. Причем, если эти последние были сформулированы в категорическом ключе («передача войск в распоряжение городской думы», «разоружение рабочих», «освобождение арестованных», «гласная поддержка сформированного социалистическими партиями однородного правительства» и т. д.), то в ответ Комитет спасение брал на себя лишь обязательство «предложить Керенскому передать власть новому правительству» или «принять меры к проведению земельных реформ» и т. д. Было непонятно, что будет, если Керенский, например, откажется от «предложения» передать власть.

В отличие от меньшевиков и эсеров, Каменев пошел на уступки. Он заявил, что «в случае соглашения ЦИК и ЦК большевиков» должны издать воззвание о разоружении рабочих и революционных войск. Но – только после соглашения, когда исчезнет угроза со стороны Керенского и Комитета спасения Родины и Революции. Кроме того, Каменев намекнул на возможность компромисса в вопросе об ответственности власти: «Правительство должно быть создано заново и ответственно перед правомочным органом демократии. Таким органом большевики считают орган, избранный на основании всеобщего, прямого, равного и тайного голосования». Про съезд Советов и избранный им ЦИК Каменев теперь не говорил, подразумевая возможность создания некоего нового органа.

Дальнейшая дискуссия сфокусировалась исключительно на проблеме вхождения или невхождения в новое правительство большевиков. Перед кем это правительство будет ответственно, и какую программу станет проводить осталось за скобками.

К 31 октября стало ясно: соотношение сил меняется в пользу большевиков. Выступление Комитета спасения Родины и Революции было подавлено. Силы Керенского под Пулковым были разбиты и деморализованы. В этих условиях, стал меняться и ход переговоров.

На четвертом заседании, вечером 30 октября, был сделан хоть какой-то шаг вперед. Причем, Каменев должен был сначала заявить, что «ЦИК согласен идти на большие уступки». Он предложил собранию определиться по двум принципиальным вопросам: о программе нового правительства и об органе, перед которым оно будет ответственно. Началось обсуждение всевозможных вариантов конструирования такого органа. Поступали предложения рассматривать в качестве такового Предпарламент (то ли в полном составе, то ли без цензовиков), сформировать некий новый «Демократический совет» из представителей ЦИК нового созыва, профсоюзов, городских дум Питера и Москвы и т. д.

31 октября свою позицию неожиданно пересмотрел ЦК меньшевистской партии, который «постановил принять участие в попытке организовать однородную власть, включающую в себя социалистические партии от народных социалистов до большевиков».

В условиях такого перелома, произошел и прорыв в организованных Викжелем переговорах. Утром 31 октября переговорщики, наконец, договорились о создании органа, который должен был сформировать правительство, и перед которым оно должно было бы отвечать. Была создана специальная комиссия для обсуждения формирования такого органа, которая в ночь на 1 ноября выработала, наконец, компромиссную формулу. Большевики согласились на то, что в этот орган, помимо членов ЦИК нового созыва, войдут представители профсоюзов и городских Дум Москвы и Петрограда, а также ЦИК Советов крестьянских депутатов. В ответ их партнеры по переговорам сделали единственную, но принципиальную уступку: согласились с вхождением в новое правительство самих большевиков. Правда, было решено допустить «право взаимного отвода партийных кандидатур», что, де факто, исключало участие в правительстве неприемлемых для умеренных Ленина и Троцкого.

Таким образом, к 1 ноября 1917 г. наметился компромисс между эсеро-меньшевистским блоком и большевистской делегацией. Этот компромисс сильно отличался от той программы, которая была сформулирована ЦК РСДРП(б) 29 октября. Он предполагал отказ не только от безусловного преобладания большевиков в новом правительстве, но и отход от советского принципа формирования и ответственности власти. В ходе переговоров, Каменев вновь поднял на знамена программу компромисса партий, перед которой бледнел принцип верховенства Советов.

* * *

Пока Каменев, Рязанов и Сокольников вели переговоры с меньшевиками, эсерами и представителями других организаций, внутри руководства самой большевистской партии настроения менялись вовсе не в сторону продолжения политики уступок по отношению к умеренным.

В биографической хронике В. И. Ленина со ссылкой на ряд источников (все – мемуарного свойства) упоминается о том, что Ленин уже 29 октября на заседании ВЦИК выступил с критикой позиции Каменева и его тактики на переговорах в Викжеле. Однако внимательное знакомство с этими источниками позволяет усомниться в датировке этого выступления Ленина. Во всяком случае, сами мемуаристы, пересказывая ленинские слова, не указывают точной даты. В протоколе заседания ВЦИК за 29 октября Ленин не упоминается ни среди выступавших, ни даже среди присутствовавших. В свою очередь, Каменев, председательствовавший на этом заседании, в ответ на предложение Викжеля о переговорах, сказал, что в вопросе «об организации однородного социалистического правительства… центр тяжести лежит не в составе правительства или в личных группировках, а в признании основоположений, принятых Съездом Советов».

По всей видимости, в биографической хронике Ленина была допущена шибка, и речь идет о хорошо известном выступлении вождя в ночь с 1 на 2 ноября. До 1 ноября Ленин не только был занят практическими вопросами организации вооруженной борьбы с восстанием Комитета спасения и, особенно, с войсками Краснова и Керенского, но и не имел достаточных сведений о ходе переговоров Каменева с умеренными социалистами. Такая информация появилась у него только на заседании ЦК (или незадолго до него), посвященного этому вопросу.

Вечером 1 ноября Ленин и Троцкий явились на заседание Петербургского комитета партии. Оба выступили перед собравшимися по вопросу о возможном соглашении. Оба были против уступок умеренным. Оба признали острые внутрипартийные разногласия.

Но Ленин заявил, что «на переговоры Каменева в ЦИК о соглашении я смотрю доброжелательно, ибо принципиально мы не против». Очевидно, он еще не знал о достигнутых предварительных договоренностях. Вместе с тем, Ильич резко критиковал Каменева и Зиновьева за их недавнее выступление против восстания, и доказывал, что уступки эсерам и меньшевикам лишь ослабят советскую власть, сорвут выполнение программы Съезда Советов. По его словам, все разговоры о необходимости пополнить состав Советских органов (имелся ввиду ВЦИК) за счет городских дум, Викжеля и других несоветских организаций – «это мизерное торгашество, а не советская власть». При этом, Ленина не пугала и перспектива раскола со сторонниками компромисса с умеренными социалистами: «Если будет раскол – пусть. Если будет их большинство – берите власть в Центральном Исполнительном комитете и действуйте, а мы пойдем к матросам».

Аналогичную позицию занял и Троцкий, который сформулировал ее еще более жестко. Он подчеркнул, что власть большевикам передал советский съезд. Делить ее с теми «элементами, которые саботировали Совет и извне борются против власти пролетариата», и которые не способны «проводить нашу программу» – недопустимо.

Ленину и Троцкому оппонировали Луначарский и Ногин. Они настаивали на необходимости компромисса и соглашения с эсерами и меньшевиками, который избавил бы стран от гражданской войны и позволил путем «наименьшего сопротивления» овладеть аппаратом государственной власти. По мнению Луначарского, принцип советской власти не исключает возможности включить в состав центрального органа власти представителей дум – «да в них наши сидят». Понимая, важность вопроса, Луначарский, впрочем, оговорился, что когда «думы хотят взять власть, то мы их будем громить». Получалось противоречие, которое Анатолий Васильевич решил поистине творчески: «значит ли это дать думам кусочек власти? – Нет. Только правительство».

Точка зрения Ленина и Троцкого выглядела более убедительной для большинства. Они говорили, что реальная коалиция «рабочих, крестьян и солдат» уже состоялась в Советах, которые доверили власть большевикам, а уступки меньшевикам, эсерам и разным несоветским организациям, за которыми никаких реальных масс практически не осталось, станут отходом от демократизма. Причем, отходом неоправданным. «Я спрашиваю в 1000-й раз: каким образом соглашение нам может дать керосин» – восклицал Троцкий – ведь и «юнкера не подчинены ни меньшевикам, ни Викжелю, и от соглашения с Викжелем не исчезнет борьба с юнкер-отрядом буржуазии».

Симпатии большинства петроградских большевиков были на стороне Ленина и Троцкого. Причем, если на уровне ПК их аргументы воспринимались буквально, то уже в районах торжествовал упрощенный подход. В то время, как Ленин был «принципиально не против» соглашения с другими партиями на платформе признания Съезда Советов источником власти и пропорционального представительства, некий товарищ Крутов из Второго Городского района требовал «объявить все партии, кроме большевиков, вне закона и ни на какие соглашения с другими социалистическими партиями не идти». Ленин и Троцкий еще понимали «диктатуру пролетариата», как власть Советов, а многие их экстремистски настроенные приверженцы в низах партии – как просто диктатуру.

Уже ночью 1 ноября Каменев доложил Центральному Комитету о результатах переговоров, организованных Викжелем. Он осторожно заявил, что эти результаты не носят окончательного характера, «делегации было поручено только узнать мнение партий». Искомое мнение большевистского руководства незамедлило выясниться.

Троцкий расценил итоги переговоров, как иллюстрацию того, что «партии, в восстании участия не принимавшие, хотят вырвать власть у тех, кто их сверг». Он заявил, что «незачем было устраивать восстания, если мы не получим большинства» в 75 % в правительстве. С его точки зрения, невозможно было бы также поступиться и председательством Ленина. Вместе с тем, он допускал возможность «принять представительство дум, если обеспечены будут перевыборы в недельный срок».

Дзержинский и Урицкий, напротив, подчеркнули, что выработанный компромисс неприемлем как раз в силу отступления от принципа, согласованного на предыдущем заседании ЦК, – ответственности правительства перед ЦИК – который исключает представительство от дум. Впрочем, отказ от кандидатур Ленина и Троцкого, по мнению Дзержинского и Урицкого, был также неприемлем, ибо «это в известном смысле отказ от нашей программы». Даже обычно умеренный Луначарский согласился с тем, что предложенный умеренными социалистами компромисс принимать нельзя.

Ленин выступил крайне жестко. «Политика Каменева должна быть прекращена в тот же момент». Всего пару часов назад он еще «доброжелательно» смотрел на переговорную активность Каменева, но итоги переговоров вывели его из себя. «Разговаривать с Викжелем теперь не приходится» – продолжал Ленин – а о том, чтобы допустить его представителей в советские органы не может быть и речи, поскольку профсоюз железнодорожников не является советской организацией. Он даже предложил принять направленную против Викжеля резолюцию. В целом, теперь, по его мнению, «переговоры должны быть как дипломатическое прикрытие военных действий», в то время как партии следует действовать решительно, подавив сопротивление противников в Москве – «и победа наша обеспечена».

Никто не призывал соглашаться на условия, выработанные в ходе переговоров. Рыков, Милютин, Рязанов, Зиновьев и сам Каменев стали подчеркивать свое несогласие с ними. Но, одновременно, они настаивали на продолжении переговоров с целью добиться соглашения с другими партиями.

Со своей стороны за немедленный разрыв переговоров неожиданно высказался только Сокольников, бывший их участником. Он объяснил, что партия «до сих пор маневрировала, чтобы выиграть время», но теперь уступчивость «оборонцев» угрожает большевистскому большинству в правительстве, а значит «вывод тот, что эти переговоры нужно оборвать». При поверхностном сходстве подход Сокольникова разительно отличался от ленинского. Ленин был возмущен несговорчивостью оппонентов (их несогласием с советским принципом формирования власти), а Сокольников опасался, что чрезмерно уступчивые противники вынудят большевиков поделиться властью.

При голосовании вопроса о необходимости разрыва переговоров, за высказались только четверо. Скорее всего, среди них были Ленин, Сокольников и, возможно, Троцкий. Десять членов ЦК, включая Свердлова, проголосовали за продолжение переговоров. Однако на этот раз, переговорная платформа была сформулирована в виде ультиматума, включавшего два пункта: программу Второго съезда (декреты о земле и мире, рабочий контроль, продовольственный вопрос, беспощадная борьба с контрреволюцией, к которой причислялся Керенский) и советский принцип власти (указывалось, что ЦИК может быть пополнен, но только за счет ушедших со съезда партий и не представленных на съезде Советов).

Этот ультиматум предполагалось предъявить на пленуме ВЦИК, который должен был открыться с часу на час. Причем, главным его адресатом являлись левые эсеры, которым предполагалось предоставить «последнюю попытку… создать так называемую однородную власть с целью последнего разоблачения несостоятельности этой попытки и окончательного прекращения дальнейших переговоров о коалиционной власти».

Даже Рязанов, выступавший на заседании ВЦИК, усомнился в возможности принять выработанный на переговорах с умеренными социалистами компромисс, поскольку он предполагает, что «значение Советов умаляется». Следом за ним, большевистский ультиматум прочел Володарский. Это прозвучало для всех, «как гром среди ясного неба». Левые эсеры, самая близкая к большевикам партия, оказались ультиматумом не удовлетворены: «очень много категоричности и формальной непримиримости». Они попытались сформулировать компромисс на основе новых пропорций формирования «конвента», перед которым должно отвечать правительство. Меньшевики-интернационалисты были еще более категоричны: «Резолюция, внесенная фракцией большевиков … является прямым вызовом всем другим социалистическим партиям» – заявил от их имени Базаров перед тем, как их небольшая фракция покинула заседание в знак протеста.

Но большевики составляли большинство во ВЦИК, поэтому их резолюция получила 38 голосов, в то время, как резолюция левых эсеров только 29. Фракция левых эсеров, фактически приняла ультиматум, разделив ответственность за него с большевиками, после внесения незначительных поправок.

Хотя политическая линия Ленина возобладала, а ВЦИК принял большевистский ультиматум, внутрипартийная борьба в большевистской партии не только не ослабла, а напротив, стала быстро нарастать. 2 ноября вечером Центральный комитет сосредоточился на обсуждении своих внутренних разногласий. К сожалению, протокол этого заседания не сохранился, известна лишь итоговая резолюция на полях которой рукой Ленина сделаны пометки об итогах голосования каждого из пунктов. Но судя по всему, дискуссия выдалась очень жаркой.

Неизвестно, были ли какие-то дополнительные причины, заставившие Ленина и его сторонников активизировать борьбу с оппозицией внутри ЦК в момент, когда линия ленинского большинства и без того торжествовала. Но вечером, когда состоялось заседание ЦК, было заявлено, что «настоящее собрание имеет историческую важность» – так высоко было значение разногласий, разделивших большевистское руководство. Показательно, что одновременно в другом помещении Смольного заседал Петербургский комитет, где царило почти полное единодушие: сторонников внутрипартийной оппозиции там не оказалось.

Зато в ЦК силы сторон были практически равны. Ленин даже вынужден был отправить записку: «В ПК. Очень прошу ПК тотчас вынести решение против соглашательства и принести в ЦК». После непродолжительной дискуссии соответствующая резолюция была принята. «Никакое соглашение, – гласила она – постольку, поскольку оно хоть на йоту ведет к уступкам в области рабочего контроля над производством и введения всеобщей трудовой повинности, – абсолютно недопустимо» – петроградские большевики по своему понимали политические приоритеты момента, но оговаривали и свою позицию в главном для Ленина и большевистских партнеров по переговорам вопросе о власти – «Соглашение возможно лишь с теми социалистическими элементами, которые принимают программу политических и экономических реформ, выдвинутых съездом Советов».

Оппонентами Ленина в ЦК на этот раз выступили «москвичи», т. е., о всей видимости, Ногин и Рыков. Но они получили поддержку со стороны целого ряда других членов ЦК. Из 15 присутствовавших пятеро последовательно голосовали против большинства пунктов предложенной Лениным резолюции, а также против нее в целом. Еще один – два из числа членов ЦК в большинстве случаев воздерживались. Ядро сторонников ленинской тактики состояло из 7–8 членов ЦК.

Ключевая дискуссия развернулась вокруг 4 и 5 пунктов ленинской резолюции. Четвертый пункт гласил, что «не изменяя лозунгу власти Советов … нельзя перейти к мелкому торгашеству за присоединение к Советам организаций несоветского типа». Это был вопрос об одном из главных условий компромисса с умеренными социалистами – о «разбавлении Советов» представителями городских дум и других органов. Только 8 из 15 членов ЦК РСДРП(б) проголосовали за эту формулировку. Один воздержался, а пятеро (гипотетически: Рыков, Ногин, Каменев и Зиновьев, а также кто-то еще), вероятно, считали, что допуск думцев из социалистических фракций не станет изменой делу борьбы за советскую власть.

Но самая острая дискуссия развернулась вокруг следующего пункта резолюции, который провозглашал «уступки ультиматумам и угрозам меньшинства Советов равносильны полному отречению не только от Советской власти, но и от демократизма, ибо такие уступки равносильны боязни большинства использовать свое большинство, равносильны подчинению анархии и повторению ультиматумов со стороны любого меньшинства». Вопрос стоял напрямую о целесообразности уступок.

Голосовать пришлось три раза. Сначала такая резкая формулировка нашла поддержку только 6 из присутствовавших при 6 голосах против и 2 воздержавшихся. Во время второй попытки за и против проголосовали по 7 человек и лишь один воздержался. Наконец, в третий раз Ленин получил поддержку 8 участников заседания против 7 сторонников политики уступок.

Итак, в Центральном комитете большевистской партии борьба была крайне острой. Но и на этот раз Ленину удалось с минимальным перевесом добиться поддержки своей тактики. Была принята резолюция официально осуждавшая тактику внутрипартийной оппозиции, которая «целиком отходит от всех основных позиций большевизма и пролетарской классовой борьбы вообще», а также несет всю полноту ответственности за «торможение революционной работы и за преступные в данный момент колебания». Оппозиция приглашалась «перенести свою дискуссию и свой скептицизм в печать, отстранившись от практической работы, в которую они не верят»

Казалось, Ленин вновь сумел разгромить внутрипартийную оппозицию, также, как он сделал это во время «октябрьского эпизода» две недели назад. Но борьба не утихла. Наоборот, кульминация была еще впереди. «Ленинские нападки – пишет Александр Рабинович – не заставили умеренных большевиков отказаться от попыток удержать на плаву переговоры о реформировании правительства».

Заседание ВЦИК открылось уже глубокой ночью 2 ноября. На нем, левые эсеры выступили с ультимативным требованием «пересмотреть вопрос о платформе соглашения всех социалистических партий». По мнению выступавшего от имени левоэсеровской фракции Б. Малкина, «мы в качестве победителей должны действовать более снисходительно и предложить демократии более приемлемые условия соглашения». Это был ответ на принятую накануне большевистскую резолюцию ВЦИК. Левые эсеры обещали «в случае вашего отказа начать борьбу изнутри» Смольного (т. е. изнутри Советов).

Впоследствии, один из левоэсеровских лидеров, Борис Камков вспоминал, что выдвижению этого ультиматума предшествовали переговоры с оппозиционной частью большевистского руководства. По его словам, некие «ответственные члены» РСДРП(б) заявляли им: «Товарищи левые эсеры, ведите энергично свое дело, мы вас поддержим и надеемся, что среди большевиков больше сопротивления вы не встретите, и мы пойдем на соглашение». Впрочем, из контекста воспоминаний Камкова (которым он предался на первом съезде ПЛСР 22 ноября) не ясно, состоялся ли такой разговор именно 2 ноября или ранее.

Как бы то ни было, в ответ на ультиматум Малкина Зиновьев от имени ЦК своей партии напомнил, что большевики официально приглашали в правительство самих левых эсеров, а также зачитал резолюцию большевистского ЦК, одобренную накануне вечером. Впрочем, он тут же заявил, что «это заявление фракцией большевиков еще не обсуждалось» и попросил сделать часовой перерыв, каковой и был большевикам предоставлен.

Что происходило на совещании большевистской фракции достоверно неизвестно. Но Каменеву, Зиновьеву и их сторонникам, как они впоследствии признавались, «ценой неимоверных усилий» удалось добиться пересмотра резолюции Центрального комитета. Результатом этого совещания большевистской фракции стала оглашенная Каменевым резолюция, которая признавала «желательным» вхождение в правительство «тех социалистических партий из Советов … которые признают завоевания революции 24/25 октября, т. е. о мире, рабочем контроле и вооружении рабочих». Далее говорилось о решении продолжить переговоры с умеренными социалистами на следующих условиях. Во-первых, речь шла об ответственности правительства перед ЦИК (а не перед неким гибридным органом, о котором речь шла ранее), состав которого, однако предполагалось расширить за счет делегатов от крестьянских Советов, от войсковых частей и флота, от профсоюзов (включая Викжель) и 50 делегатов от «социалистической петроградской городской думы» (т. е. от ее нелиберальной части). Во-вторых, резолюция предусматривала, что большевики получат «не менее половины мест» в новом правительстве, включая посты министров труда, внутренних и иностранных дел. В заключении Каменев продекламировал: «постановляется настаивать на кандидатурах товарищей Ленина и Троцкого».

По сути, резолюция большевистской фракции ВЦИК была компромиссом между принятой накануне резолюцией большевистского ЦК и прежней позицией Каменева на переговорах Викжеля. Главной уступкой была возможность «разбавления» советского представительства несоветскими фракциями, что все-таки носило принципиальный характер. Второстепенной, но тоже важной – требование для большевиков «половины» вместо «большинства» в правительстве. Однако эти уступки были значительно меньше тех, о которых шла речь на переговорах 28 октября – 1 ноября.

Но помимо содержательных уступок, Каменев пошел на пересмотр прямого постановления Центрального комитета советской фракцией партии, что в большевистской политической традиции не допускалось.

Однако, нарушив решения собственной партии, Каменев и его сторонники получили полную поддержку со стороны левых эсеров. Те расценили решение большевистской фракции, как «большой шаг в сторону соглашения» и проголосовали за нее. В заключение была создана переговорная комиссия в составе Каменева, Зиновьева и Рязанова от большевиков и Карелина и Прошьяна от левых эсеров. Теперь формально большевики и левые эсеры выступали на переговорах вместе и от имени ВЦИК.

Александр Рабинович считает, что главной причиной гнева Ленина и обострения конфликта в большевистском руководстве стало то, что «ультиматум ЦК от 1 ноября, и недвусмысленная атака Ленина на умеренных большевиков были нацелены на немедленное прекращение переговоров по поводу реформирования правительства, а предложение, представленное Каменевым, предполагало, в первую очередь, их продолжение». Это все же явное упрощение. Сам по себе разрыв переговоров не был для Ленина самоцелью. На этом этапе ультимативным для него было сохранение советского принципа формирования власти, который он считал наиболее демократическим, с одной стороны, и единственным, открывающим путь к реализации большевистской программы, с другой. В этих пределах, считал Ленин, «принципиально мы не возражаем» против заключения соглашения с умеренными. Если бы Каменев добился компромисса с левыми эсерами на такой платформе, он, вероятно, оказался бы для Ленина приемлемым. Но Каменев как раз проявил готовность пожертвовать «герметизмом» советского принципа.

Если бы основная масса меньшевиков и эсеров пошла бы на предложенный Каменевым компромисс, Ленин и его сторонники в большевистской партии оказались бы в сложном положении. Им либо пришлось бы идти на неприемлемые уступки, либо нести всю полноту ответственности за срыв переговоров перед лицом всей страны. Однако, к счастью для них, умеренные социалисты 3 ноября категорически отвергли предложение ВЦИК, озвученное Рязановым.

Даже выработанные 31 октября – 1 ноября условия компромисса с большевиками вызвали в стане их оппонентов настоящий раскол. Так, в знак протеста из ЦК РСДРП(о) вышла почти половина его членов, в том числе, бывшие министры Гвоздев, Скобелев, а также такие лидеры, как Либер, Голдман и другие. Но даже той части меньшевистских вождей, которые склонялись к компромиссу с большевиками, все время приходилось оправдываться за свое «соглашательство». В частности, во время важного заседания меньшевистских фракций Предпарламента, ЦИК Второго съезда и Петросовета, Дан говорил: «Смысл соглашения – заставить большевиков отказаться от идеи власти Советов и признать равноправие всей демократии». Понятно, что такой подход исключал компромисс на выработанных ВЦИКом условиях. С другой стороны, Дан не скрывал, что «соглашение невозможно без раскола в большевизме», а отказ от него «откалывает от большевизма огромные массы рабочих». «Когда мы этим соглашением отвлечем от большевиков более здоровые элементы пролетарских масс, тогда создастся почва для подавления солдатчины, группирующейся вокруг Ленина и Троцкого» – откровенничал с однопартийцами Дан. Таким образом, политика меньшевиков в области переговоров с большевиками была направлена на провокацию раскола в РСДРП(б), а ее непременным условием был отказ от советского принципа формирования власти.

Неудивительно, что когда Рязанов представил выработанную накануне резолюцию ВЦИК, она была немедленно отвергнута, как неприемлемая. Причем, сделал это представитель левого крыла умеренных социалистов, Р. Абрамович. Принятая затем оппонентами большевиков резолюция требовала создания правительства, ответственного перед органом, представляющим «всю демократию», т. е. новым аналогом Предпарламента. Выработанный с таким трудом каменевский компромисс был отвергнут эсеро-меншевистской стороной.

Помимо провала переговоров с умеренными, группу Каменева ждала еще буря негодования в собственной партии. Уже вечером 3 ноября Ленин, узнав о произошедшем накануне во ВЦИК, пишет текст «Ультиматума большинства ЦК РСДРП(б) меньшинству». Он по одному вызывает к себе в кабинет членов ЦК, на поддержку которых рассчитывает, и предлагает им поставить под документом свои подписи. Когда 4 ноября ультиматум был зачитан на заседании ЦК, его поддержали десять членов руководящего органа партии – сам Ленин, Троцкий, Сталин, Свердлов, Урицкий, Дзержинский, Иоффе, Бубнов, Сокольников и Мурнов.

Ультиматум подтверждал правильность прежней политики большинства ЦК. «Политика нашей партии для данного момента определена в резолюции, предложенной товарищем Лениным и принятой вчера, 2-го ноября, ЦК» – гласил текст. Попытка уклониться от власти, полученной партией на съезде Советов, квалифицировалась как «измена делу пролетариата». Но главным обвинением в адрес оппозиции была не ошибочная политическая линия, а нарушение дисциплины: «вчера на заседании ЦИК большевистская фракция, при прямом участии членов ЦК из состава меньшинства, открыто голосовала против постановления ЦК … Такое неслыханное нарушение дисциплины, совершенное членами ЦК за спиной ЦК … делает для нас очевидным, что оппозиция намерена брать партийные учреждения измором, саботируя работу партии в такой момент, когда от ближайшего исхода этой работы зависит судьба партии, судьба революции».

В итоге, большинство ЦК требовало «категорического ответа в письменной форме на вопрос, обязуется ли меньшинство подчиняться партийной дисциплине и проводить ту политику, которая формулирована в принятой ЦК резолюции товарища Ленина». «В случае отрицательного или неопределенного ответа», ленинцы обещали апеллировать к чрезвычайному съезду с «альтернативным предложением»: либо нынешнее меньшинство должно будет получить мандат от партии на формирование новой власти «вместе с теми своими союзниками, во имя которых оппозиция саботирует сейчас нашу работу», либо оно должно быть исключено из партии.

Несмотря на резкость тона и всю серьезность внутрипартийного кризиса, ленинское большинство пока только угрожало расколом: «честный и открытый раскол сейчас несравненно лучше внутреннего саботажа». Но немедленных «оргвыводов» пока не было, оппозиция все таки не исключалась из партии (и даже из ЦК) автоматически, ей предлагали только подчиниться партийной дисциплине.

В ответ на ультиматум большинства, пятеро членов ЦК – Каменев, Рыков, Милютин, Зиновьев и Ногин – заявили 4 ноября о добровольном выходе из состава Центрального комитета. В мотивировочном заявлении оппозиционеры писали о том, что считают необходимым «немедленное соглашение» с другими партиями, входящими в Советы, и обвинили «руководящую группу ЦК» в том, что она «твердо решила не допустить образования правительства советских партий и отстаивать чисто большевистское правительство во что бы то ни стало». В действительности, такую позицию в ЦК занимал только Сокольников, а Ленин и большинство членов ЦК были сторонниками не коалиции советских партий, которой добивались Каменев и другие правые большевики, а чисто советского правительства на пропорциональной основе. За кажущейся близостью этих формул крылось принципиальное противоречие.

«Мы складываем с себя поэтому звание членов ЦК, чтобы иметь право откровенно сказать свое мнение массе рабочих и солдат и призвать их поддержать наш клич: Да здравствует правительство советских партий!» – говорилось в заявлении оппозиционеров.

К отставкам из ЦК партии прибавился правительственный кризис. Из состава правительства вышли не только Ногин (нарком торговли и промышленности), Рыков (нарком внутренних дел) и Милютин (нарком земледелия), но также нарком по делам продовольствия Теодорович, комиссар по делам печати Н. Дербышев, председатель комиссариата труда Ю. Ларин и председатель рабочей секции наркомата труда Г. Федоров, а также ряд других высокопоставленных чиновников. К заявлению оппозиционных наркомов присоединился и Александр Шляпников, который, однако, счел «недопустимым сложение с себя ответственности и обязанностей».

Оппозиция оставляла ответственные посты, но оставалась в партии, а значит, раскол не был полным. Выход из партии был для Каменева и его сторонников – ветеранов большевизма – неприемлем. Однако только такой путь мог бы стать эффективным инструментом в деле борьбы против курса ленинского большинства. Он мог бы ослабить позиции РСДРП(б) в целом, снизить эффективность аппарата партии, и привести либо к вынужденным уступкам со стороны «руководящей группы ЦК», либо к падению однопартийного режима. Во всяком случае, он мог бы привести к существенному оттоку наиболее опытных кадров из партии.

Оставаясь в рядах РСДРП(б) оппозиционеры рассчитывали на продолжение внутрипартийной дискуссии и возможность пересмотра политики партии в области коалиции с другими социалистическими партиями. Но у них в руках не было не влиятельно печатного органа, ни консолидированной поддержки со стороны крупных партийных организаций. Чрезвычайный съезд партии, о котором много говорилось, так и не был созван, а сами оппозиционеры не настаивали на его проведении. В результате, они не смогли создать центра консолидации сторонников уступок умеренным социалистам. Участники внутрипартийной оппозиции оставались заложниками партийного единства и дисциплины, которая затрудняла внутрипартийную борьбу.

Хотя демарш меньшинства ЦК и части народных комиссаров и вызвал, по признанию секретаря ЦК Стасовой, «колебания в некоторых местах», но они так и не вылились ни в какие организационные формы, а с другой стороны, «кое-откуда из провинции получаются требования более строгих мер по отношению к дезертирам».

Но в момент выхода оппозиции из ЦК и из состава Совнаркома, риск возобновления внутрипартийной борьбы и саботажа оппозиционерами решений большинства сохранялся, ведь, Каменев, например, оставался председателем ВЦИК, а Рязанов возглавлял Петроградский совет профсоюзов.

Руководствуясь, очевидно, этими соображениями, ЦК 5 (или 6) ноября повторил свой ультиматум в адрес Каменева, Зиновьева, Рязанова и Ларина, потребовав «либо немедленно в письменной форме дать обязательство подчиняться решениям ЦК и во всех ваших выступлениях проводить его политику, либо отстраниться от всякой публичной партийной деятельности и покинуть все ответственные посты в рабочем движении впредь до партийного съезда». Ленинцы обвиняли оппозиционеров в том, что они не только продолжают вести внутрипартийную борьбу, но и пытаются «срывать вне рамок нашей партии, в Советах, в муниципальных учреждениях, в профессиональных союзах и т. п. решения ЦК». Отказ от выполнения условий ультиматума заставит ЦК, говорилось далее, «поставить вопрос о немедленном вашем исключении из партии».

Главным основанием обвинений служил, вероятно, эпизод в ночь с 2 на 3 ноября, когда Каменев и Зиновьев путем «невероятных усилий» заставили большевистскую фракцию ЦИК пересмотреть решение ЦК по вопросу о соглашении с умеренными социалистами. Во всяком случае, других примеров того, что оппозиция выносила внутрипартийный спор во внешнюю аудиторию не известно. Именно на это и указал в своем ответном заявлении в ЦК Каменев: «Довожу до Вашего сведения, что нигде вне партии я не выступал против решений ЦК, а на заседаниях ЦИК голосовал согласно решениям большинства фракции». Некоторое лукавство в этом заявлении было: Каменев лично приложил немало усилий, чтобы «решения большинства фракции» сильно отличались от постановления ЦК.

Со своей стороны, Каменев указал, что партийную дисциплину нарушал не он, а Сокольников, который предложил «Петроградскому Совету резолюцию о прекращении переговоров как раз тогда, когда ЦК продолжал стоять на почве продолжения переговоров». Действительно, такое поведение должно было рассматриваться в качестве серьезного превышения полномочий, но в борьбе против правой оппозиции большинство ЦК просто проигнорировало самодеятельность Сокольникова, который стремился к срыву переговоров любой ценой.

Радикалы из числа сторонников Ленина требовали исключения оппозиционеров из партии. Например, Иннокентий Стуков, от имени Московского областного бюро партии, сделал соответствующее заявление. Однако до этого не дошло. Большинство ЦК ограничилось публикацией написанного Лениным воззвания «Ко всем членам партии и ко всем трудящимся классам России». В этом тексте еще раз оговаривались принципы, которые отстаивало большинство ЦК РСДРП(б) во главе с Лениным. «Основным началом новой революции» провозглашался принцип «Вся власть Советам»: «В России не должно быть никакого правительства, кроме Советского правительства». Подчеркивалось, что главной характеристикой действующего правительства является не его однопартийный состав, а его советская природа. Вновь подтверждалась готовность включить в состав Совнаркома представителей других партий в той пропорции, в которой они представлены в Советах.

Ленин подчеркивал, что он готов идти на компромиссы. «Нас обвиняют … что мы неуступчивы, что мы непримиримы, что мы не хотим разделить власти с другой партией. Это неправда, товарищи!». Вновь говорилось о стремлении заключить правительственное соглашение с левыми эсерами. Наконец, упоминалось о переговорах о соглашении социалистических партий, в ходе которых «мы делали… всяческие уступки, вплоть до условного согласия допустить представителей от части петроградской думы». Этот пассаж показывает, что стремление Ленина к достижению приемлемого компромисса было вполне реальным и искренним (хотя он с самого нала не верил, что его политические оппоненты на такой компромисс пойдут), раз уж он допускал мысль «об условном согласии» на включение в представительский орган несоветских фракций.

Выход внутрипартийной оппозиции из ЦК и из Правительства квалифицировался, как дезертирство. «Но мы заявляем, – гласило воззвание – что ни на минуту, и ни на волос дезертирский поступок нескольких человек из верхушки нашей партии не поколеблет единства масс, идущих за нашей партией, и, следовательно, не поколеблет нашей партии». Практика показала, что большинство партийных активистов (по меньшей мере, в Петрограде и Москве) поддержали политику Ленина, также, как ее одобрили рабочие большинства крупных промышленных предприятий столицы. В частности, полную поддержку ленинской линии выразила городская партийная конференция большевиков, проходившая 4 ноября.

Поражение внутрипартийной оппозиции стало очевидным. 7 ноября Григорий Зиновьев выступил с открытым «Письмом к товарищам», в котором он возлагал ответственность за срыв переговоров на меньшевиков и эсеров. Ссылаясь на решение ЦИК от 3 ноября, Зиновьев констатировал: «попытка соглашения была доведена до конца вопреки всем препятствиям, но она не увенчалась успехом не о нашей вине. Теперь доказано, что меньшевики и эсеры соглашения не хотели». Идя на уступки умеренным, большевистская оппозиция, по мнению Зиновьева, вскрыла истинные намерения оппонентов партии в целом, и теперь даже «левые эсеры возложат ответственность за срыв соглашения на меньшевиков и войдут в наше правительство».

В этих условиях, Зиновьев соглашался взять свое заявление о выходе из ЦК назад. Обращаясь к своим единомышленникам по внутрипартийной оппозиции, он предлагал «воссоединиться с нашими старыми товарищами по борьбе». «У нас могут оставаться расхождения, мы сделали все, что могли, чтобы добиться решения вопроса в нашем духе. Но при данном положении вещей мы обязаны … подчиниться партийной дисциплине и поступить также, как поступили левые большевики, когда они остались в меньшинстве по вопросу об участии в Предпарламенте и обязались при этом проводить политику большинства» – резюмировал Зиновьев. Это была капитуляция.

Нельзя сказать, что главной причиной, подтолкнувшей Зиновьева к этому шагу, были только его личные особенности, страх оказаться в оппозиции к Ленину и большинству партии. Ничуть не в меньшей степени, этому способствовало банкротство тактики уступок в отношении меньшевиков и эсеров, которые отвергли предложенный им компромисс. Фактический отказ умеренных социалистов от соглашения лишал правых большевиков почвы под ногами: предмета для внутрипартийного спора просто не оставалось. А ответственность за разрыв переговоров автоматически (с точки зрения большевиков) ложилась на партнеров партии.

Однако инерция конфликта давала себя знать. Большинство ЦК стремилось не допустить самой возможности повторения таких острых конфликтов. Поэтому 8 ноября решением ЦК Каменев был отстранен от председательства во ВЦИК и в большевистской фракции этого органа.

В конце ноября Рыков, Каменев, Милютин и Ногин выступили с примирительным заявлением, в котором говорилось об их готовности вернуться в Центральный Комитет, поскольку тот пошел на некоторые уступки. Однако большинство оставшихся членов ЦК выступили против принятия оппозиционеров обратно в руководящий партийный центр. Как заявил Урицкий, «о вхождении их может быть речь только в том случае, если они дадут нам формальные гарантии, что они вновь не поступят дезорганизаторски». Было принято предложение Ленина отказать «четверке». А вот капитулировавший раньше других Зиновьев, как ни в чем не бывало, участвовал в работе Центрального комитета.

Внутрипартийная оппозиция оказалась, фактически, исключена из состава руководящего органа партии и была вынуждена использовать другие инстанции (прежде всего, Временное бюро большевистской фракции Учредительного собрания). И этот факт предопределил дальнейшее развитие внутрипартийных процессов. Партийная верхушка стала более монолитной. Это не привело к прекращению разногласий, но стало важной вехой в эволюции большевизма. Парадоксально, но факт: в ожесточенной борьбе против внутрипартийной оппозиции, борьбе, объективно способствовавшей нарастанию авторитарных тенденций в политической культуре партии, победившая сторона отстаивала демократические принципы ответственности власти перед советским представительством, а их оппоненты, наоборот, видели выход из сложившейся ситуации в «верхушечной» политической сделке, в создании коалиционной, но безответственной власти.

* * *

Создание однопартийного советского правительства, ответственного перед Всероссийским исполнительным комитетом II созыва стало фундаментом новой политической системы. Разгром внутрипартийной оппозиции в РСДРП(б), с одной стороны, и фактический отказ умеренных социалистов от компромиссов с большевиками, с другой, определили развитие политической ситуации в России в конце 1917 – начале 1918 гг.

Уже с первых дней советской власти, на повестку дня вышли новые вопросы, вызывавшие в большевистской партии и за ее пределами напряженные споры: ограничения свободы печати и репрессивная политика новых властей, а чуть позже – взаимоотношения Совета Народных Комиссаров и органа, перед которым он нес ответственность, ВЦИК. В то же время, вскоре после завершения внутрипартийного кризиса начала ноября, вновь встал вопрос о создании коалиционного советского правительства, в котором роль партнеров большевиков могли сыграть левые эсеры – единственная помимо самих большевиков партия, признававшая основополагающие принципы нового режима. Внутрипартийная жизнь РСДРП(б) в ноябре – декабре 1917 г. строилась вокруг обсуждения именно этих сюжетов.

27 октября был издан Декрет о печати, который провозглашал право правительства закрывать оппозиционные газеты. Специально подчеркивалось, что «как только новый порядок упрочится, – всякие административные воздействия на печать будут прекращены, для нее будет установлена полная свобода». Однако пока новая власть «только упрочивается», Совнарком оставлял за собой право закрывать те ораны печати, которые прямо призывали к сопротивлению или неповиновению новому режиму, распространяли клеветнические сведения и призывали к деяниям явно уголовно наказуемым. Целый ряд газет был закрыт уже в первые дни после захвата власти.

После начала наступления на Петроград войск Краснова и Керенского, Совнарком назначил командовать обороной столицы левого эсера, подполковника Муравьева, который тут же издал Приказ № 1, в соответствии с которым красногвардейцам предоставлялось право расстреливать на месте без суда и следствия предполагаемых «контрреволюционеров».

Репрессивная политика новой власти явочным порядком сосредоточилась в руках Военно-революционного комитета. Он издавал и осуществлял приказы, никем не одобренные и не согласованные не только ВЦИКом, но и Совнаркомом. Впрочем, правительство в первые дни после октябрьского переворота и само позволяло себе декретировать важнейшие меры без всяких консультаций с формально высшим органом советской власти.

Эти меры – закрытие оппозиционных газет, Приказ № 1 и декретный произвол – вызвали острую критику со стороны оппонентов большевиков. Но и в их собственных рядах раздавались голоса протеста против таких «эксцессов».

Обсуждение Приказа № 1 стало основным пунктом повестки дня заседания ВЦИК 2 ноября. Причем внес его представитель большевистской фракции, Ю. Ларин. По его мнению «приказ этот можно трактовать, как приказ к самосудам, что недостойно имени такого учреждения, как Военно-Революционный Комитет». Поэтому Ларин предложил немедленно отменить приказ Муравьева, а на будущее учредить специальную тройку из числа членов ВЦИК, которая должна была проверять все приказы военных и гражданских властей. Критику Приказа № 1 развил также и Рязанов. Интересно, что меньшевики-интернационалисты выступили по этому вопросу с менее радикальных позиций, предложив не отменять приказ Муравьева, а потребовать у штаба его «разъяснить».

Недовольство репрессивной политикой новой власти развивалось на фоне дискуссии о создании однородного социалистического правительства. Поскольку вопрос о соглашении был первостепенным в глазах большевистского руководства (и тех, кто выступал за него, и тех, кто был против), то все остальные проблемы увязывались с ним напрямую. Доминирующая группа и внутрипартийная оппозиция в большевистской партии заняли противоположные позиции не только по отношению к проблеме соглашения между социалистами, но и в отношении репрессий и свободы печати. Это стало очевидным на заседании ВЦИК 4 ноября, на котором Ларин поднял вопрос об отмене декрета о печати. Он предложил сосредоточить контроль над репрессивной практикой в руках специально созданного ВЦИКом «трибунала». Ларина поддержали левые эсеры, но большинство партийной фракции большевиков выступило против его предложений.

Право Совнаркома закрывать буржуазные газеты в условиях гражданской войны, начавшейся после октябрьского переворота, отстаивали Аванесов, Троцкий и Ленин. Они солидарно выступали о том, что только ограничения на оппозиционную печать могут лишить буржуазию тех преимуществ, которые ей дают деньги. Малкин и Карелин от левых эсеров доказывали, что «большевистские максималисты» исповедуют «готтентотскую мораль», еще недавно требуя свободы печати для себя, но отказывая в этом своим оппонентам. По их мнению, социализм нельзя ввести штыками, он должен опираться на жертвенную поддержку рабочих и крестьян, а не на репрессии: «вы обесцениваете социалистическое движение, вы лишаете его внутренней и моральной силы» – упрекали они Ленина и Троцкого.

Однако 34 голосами против 24 прошла большевистская резолюция, оставлявшая за СНК право на закрытие газет. Принятие такого решения подтолкнуло левых эсеров сделать заявление о том, что они выходят из ВРК, из Штаба и со всех ответственных постов. Вслед за ними, Ногин сделал заявление от имени группы народных комиссаров о том, что СНК встал на путь «сохранения чисто большевистского правительства средствами политического террора», за который умеренные большевики не хотят нести ответственности, а потому выходят из правительства. Это заявление произвело эффект разорвавшейся бомбы, ведь за пределами большевистского руководства не было до сих пор известно ничего о глубине раздиравших его противоречий. Теперь же раскол стал очевидным. Также как и то, что по целому ряду вопросов оппозиция в большевистской партии сходилась во взглядах с левыми эсерами, последними кто еще мог войти в коалицию с большевиками.

Левые эсеры попробовали развить наступление и зачитали официальный запрос на имя Ленина, в котором поставили два вопроса: «на каком основании проекты декретов и иных актов не представляются на рассмотрение ЦИК» и «намерено ли правительство отказаться от произвольно установленного ими совершенно недопустимого порядка – декретирования законов». «Так – пишет Александр Рабинович – инициатива Ларина очень скоро переросла во второй острый институциональный конфликт между ВЦИК и Совнаркомом по поводу властных полномочий, а также в прямую конфронтацию по этому вопросу между умеренными большевиками и левыми эсерами, с одной стороны, и большевиками-ленинцами – с другой».

Ленин ответил, что левым эсерам было предложено войти состав Совнаркома, и получить доступ к выработке практической политики, но они отказались. Троцкий добавил, что дело не должно сводиться к вопросу о формальной подотчетности правительства перед ВЦИК, что в отличие от буржуазного парламента, «у нас нет формальных гарантий, но у нас есть реальная возможность проявления своей власти. Вы можете в любой момент отозвать Народных Комиссаров. Вы можете фактически тем самым осуществить свой контроль». Таким образом, Ленин и Троцкий предлагали свести вопрос об ответственности правительства к вопросу о доверии ему. А уступки требованиям левых эсеров увязывали с их вхождением в правительственную коалицию с большевиками.

Впрочем, были и конкретные уступки. Например, Ленин признался, что «о приказе Муравьева Совет Народных Комиссаров узнал лишь из газет», и фактически признал законным отмену этого приказа ВЦИКом.

В итоге, очень незначительным большинством (25 против 23, затем при поименном голосовании 29 против 23) была принята резолюция, предложенная Урицким, и признававшая за СНК право «издавать без предварительного обсуждения ЦИК неотложные декреты в рамках общей программы Всероссийского Съезда Советов» и оставлявшая за ВЦИК «общий контроль над деятельностью Совета Народных Комиссаров и возможность сменять правительство или отдельных членов его». Представители внутрипартийной оппозиции в РСДРП(б) не голосовали или как, например Рязанов, воздержались. Когда в конце заседания Ленин вновь предложил одному из левоэсеровских лидеров, А. Колегаеву стать наркомом земледелия, Малкин ответил, что «наша фракция могла бы принять это предложение» при нескольких условиях, включая немедленное аннулирование декрета о печати и прекращение политики репрессий. Цена компромисса была обозначена.

С другой стороны, внутрипартийная оппозиция в самой большевистской партии дала настоящий бой по вопросу о коалиции с умеренными социалистами, но сформулировать общей платформы по вопросу о репрессивной политике, по декрету о печати и в отношении подотчетности СНК перед ВЦИК так и не смогла. Критика партийного руководства по этим вопросам оставалась как бы второстепенной, на ней сосредотачивались лишь отдельные деятели.

Помимо Рязанова и Ларина, среди них нужно назвать Лозовского, который на совещании большевистской фракции ЦИК выступил с очень эмоциональной речью, в которой он предварял каждый пункт обвинения рефреном: «Во имя партийной дисциплины, я не могу молчать». Лозовский обвинил руководящую группу ЦК в потворстве репрессиям (Приказ № 1 и т. д.), в подавлении инакомыслия (декрет о печати), в безответственности правительства. Но ни Каменев, ни Ногин, ни Рыков, ни Зиновьев, ни тем более Шляпников по всем этим вопросам ленинское руководство не критиковали.

Разгром внутрипартийной оппозиции в РСДРП(б) на время снизил накал внутрипартийной дискуссии. С другой стороны, большевистское руководство пошло навстречу некоторым требованиям внепартийной оппозиции. Так, уже 8 ноября Совнарком официально вынес на обсуждение ВЦИК целый ряд важнейших вопросов. Перед делегатами выступили с отчетом народные комиссары Луначарский, Троцкий, Менжинский, на голосование были вынесены важнейшие правительственные акты. Это стало явной уступкой в отношении требования восстановить реальную подотчетность правительства перед ВЦИК. Практика контроля ВЦИК над действиями правительства получила и дальнейшее продолжение. Причем, большевики учитывали и интересы других фракций, особенно, левых эсеров. Так, 9 ноября был удовлетворен протест ПЛСР по поводу того, что Известия опубликовали только список кандидатов в Учредительное собрание от большевиков.

Ленин подчеркивал, что его правительство отвечает перед Центральным исполнительным Комитетом и открыто для конструктивной критики. «Здесь не может быть речи о том, можно или нельзя позволить себе резкой критики, эта критика составляет долг революционера и Народные Комиссары не считают себя непогрешимыми» – говорил он 10 ноября. Когда левые эсеры предложили принять резолюцию о том, что мирные переговоры с немцами есть прерогатива ЦИК, Володарский возразил, что «Мы знаем, что Совет Народных Комиссаров не делает ни одного шага против воли ЦИК», а потому принятие таких резолюций излишне. На каждом заседании обсуждались проекты ключевых реформ, будь это отмена сословий, декрет о суде или смещение верховного главнокомандующего. Демонстративная лояльность СНК по отношению ко ВЦИКу во многом сняла противоречия. Даже Каменев и Ленин – главные оппоненты в недавнем внутрипартийном конфликте достигали на заседаниях ВЦИКа компромиссы друг с другом.

Важнейшей вехой в истории взаимоотношений Совнаркома и высших советских органов стало создание объединенного ВЦИК рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Это стало возможным после проведения Второго (чрезвычайного) Всероссийского съезда крестьянских депутатов, который открылся в Петрограде 11 ноября.

История Второго крестьянского съезда сложна и запутана. С самого начала он созывался в условиях острого раскола между левыми и правыми эсерами, двумя наиболее влиятельными среди крестьян партиями. На открытии съезда присутствовало около 260 делегатов с решающим голосом при кворуме в 790. К 18 ноября число участников выросло до 330. Принимая упреки в нелегитимности съезда, Мария Спиридонова заявила, что «мы не можем назвать себя правомочным съездом; но мы можем назваться чрезвычайным и перейти со слов к действиям».

На съезде от имени большевиков выступил Зиновьев, который объяснил провал переговоров об однородном социалистическом правительстве саботажем правых эсеров и меньшевиков. «Я был одним из тех, кто стоял за соглашение с социалистическими партиями – говорил он – Но оборонцы и соглашатели своими предварительными условиями … сорвали соглашение… С ними у нас соглашения быть не может. Всем же тем, кто согласен осуществлять программу 2-го Всероссийского съезда, мы говорим: добро пожаловать».

Но главным вопросом повестки дня на крестьянском съезде был, разумеется, вопрос о власти. От имени большевиков С. И. Гусев предложил съезду поддержать большевистский Совнарком и направить в состав ВЦИК 50 своих представителей, а в состав правительства представителей левых эсеров. Но это предложение было отклонено. Победила левоэсеровская резолюция. Она предусматривала ультиматум большевистскому ВЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов и правительству. Чрезвычайный крестьянский съезд требовал равноправного участия в обновленном ВЦИК, а «в случае, если попытка создать единение встретит непримиримое отношение со стороны большевиков или со стороны правых, крестьянский съезд берет на себя инициативу создать власть на платформе Второго съезда без представителей непримиримых, как правых, так и левых». Реорганизованный на паритетных началах ВЦИК должен был создать коалиционное правительство. Большевистские поправки к этой резолюции были отклонены.

В состав Всероссийского Совета крестьянских депутатов (исполкома съезда) вошли 108 человек, из них 82 левых эсера, 16 большевиков, 5 беспартийных, 3 максималистов и по 1 новожизненцу и анархисту. Включение их в состав ВЦИКа означало потерю большевиками большинства в «советском парламенте».

14 ноября перед делегатами съезда выступил Ленин. Большевистский вождь обратился к левым эсерам с изложением своего кредо: «Партия – заявил он – это авангард класса, и задача ее вовсе не в том, чтобы отражать среднее состояние массы, а в том, чтобы вести массы за собой». Это глубокое убеждение Ленина, которое он пронес через всю жизнь в 1917 году вполне непротиворечиво уживалось с его установкой на переход всей власти к Советам, в которых были представлены трудящиеся классы страны, представленные своими «авангардами». Другое дело, что практическая политика «авангарда» могла войти в противоречие с представленными в Советах массами, но эта проблема встанет лишь в 1918 г. А пока оснований для критики Ленина с демократических, советских позиций не было.

В остальном ленинская речь была посвящена Декрету о земле, на платформе которого, Владимир Ильич, фактически предлагал создать большевистско-левоэсеровскую коалицию. Вопроса о разногласиях относительно формата объединения исполкомов двух съездов, Ленин не затронул.

Вечером 14 ноября заседание съезда было прервано известием о перемирии на фронте, которое огласил большевик М. Харитонов. Эта новость вызвало шумное ликование. Зал стоя аплодировал. Раздавались крики «Да здравствует всеобщий мир!», «Да здравствуют большевики». На съезде создалась идеальная для компромисса с большевиками эмоциональная атмосфера. Даже не дожидаясь окончания заседания, президиум съезда покинул эстраду и отправился в Смольный для переговоров о создании объединенного ВЦИК Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Со своей стороны, большевистское руководство без острых споров решило пойти на уступки, согласившись на предложенную крестьянским съездом модель реорганизации ВЦИК. «Произошедший перелом в настроениях был материализован и закреплен в Соглашении о создании объединенного ВЦИК, заключенного в ночь с 14 на 15 ноября между президиумом Чрезвычайного крестьянского съезда и президиумом ВЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов» – констатирует историк В. М. Лавров.

Создание объединенного ВЦИК очень укрепило советский режим, дав ему представительство формального большинства населения. Кроме того, оно стало основой для компромисса с левыми эсерами. Этот вопрос впервые обсуждался уже в ночь с 14 на 15 ноября на совместном заседании ЦК большевиков и бюро левоэсеровской фракции ВЦИК. А 17 ноября Мария Спиридонова официально заявила о готовности ПЛСР войти в правительство: «фракция левых с.-р. считает неизбежным для себя участие в создании ответственной перед ЦИК власти и в самих органах этой власти». Показательно, что это произошло на фоне протеста левых эсеров против роспуска большевистским правительством Петроградской городской думы без санкции ВЦИК. В ответ Свердлов предложил принять «наказ-конституцию для взаимоотношений ЦИК и Совета Народных Комиссаров». В этом документе подтверждалась полная подотчетность правительства перед ВЦИКом. «Все законодательные акты, а равно распоряжения крупного общеполитического значения, представляются на рассмотрение и утверждение Центрального Исполнительного Комитета» – гласил текст этой «конституции». Каждому члену правительства вменялось в обязанность еженедельно отчитываться перед ЦИК. Трудный компромисс был достигнут.

Левые эсеры считали соглашение 17 ноября своей большой победой. Вместе с тем, они приняли решение не пользоваться своим временным большинством во ВЦИК для формирования левоэсеровского правительства. Уже 17 ноября наркомом земледелия стал левый эсер Колегаев. На дальнейших переговорах левые эсеры настаивали на паритете двух партий в правительстве, но в начале декабря согласились на компромиссный вариант, в рамках которого им было передано семь наркоматов в дополнение к земледельческому ведомству. К середине декабря левые эсеры занимали примерно четверть мест в правительстве и около трети во ВЦИК.

Создание объединенного ВЦИК, а также компромисс и последующая коалиция с левыми эсерами резко ослабил внутрипартийную дискуссию в самой РСДРП(б). Во всяком случае, вопрос о взаимоотношениях Совнаркома и ВЦИК фактически сошел с повестки дня, а проблема репрессий ушла далеко на второй план. В центр обсуждения стали вопросы о мире и об Учредительном собрании

Теперь повестка и сама логика дискуссии навязывались партии той катастрофической реальностью, в которой пребывала огромная страна, доведенная до полного истощения социальными противоречиями, хозяйственной разрухой и кровавой бойней мировой войны. Большевики пришли к власти в качестве советского большинства в результате мучительного поиска путей и стратегий развития революции. Несмотря на все колебания и споры, они сделали главную ставку на Советы, как главный организационный итог революции, и эта ставка принесла им победу. Теперь завоеванная власть и громадный вал связанных с нею проблем и задач стали оказывать такое влияние на внутрипартийные дискуссии и эволюцию большевизма, что очень скоро «старая гвардия» с трудом стала узнавать свою партию. Но это уже другая история…

## Послесловие

Завершая эту книгу, я хочу еще раз сделать акцент на двух моментах, которые стали для меня самого главными открытиями, сделанными в ходе работы над этой темой.

Во-первых, практически любой источник об истории РСДРП(б), а тем более весь громадный корпус этих источников в своей совокупности, свидетельствуют о том, что большевизм революционной эпохи и близко не был тем монолитом, которым его зачастую изображают. Внутри партии постоянно происходили очень острые дискуссии, а разногласия вовсе не носили случайного или тактического характера. Они уходили корнями вглубь политической культуры революционного движения и объяснялись глубокими противоречиями в понимании ключевых вопросов революционной политики. Несмотря на эти противоречия, а может быть и благодаря им, партия сохраняла эластичность, способность быстро реагировать на меняющуюся обстановку, искать и находить ответы на сложнейшие вызовы времени. И эти ответы вовсе не всегда диктовались одним или несколькими вождями, а были результатом сложной и открытой дискуссии (и ситуация начнет меняться – и то постепенно – только в условиях нарастающей Гражданской войны в 1918 г.). Я вовсе не претендую на роль первооткрывателя в этом отношении, но учитывая что и в академической сфере, и в особенности в публицистике, отношение к большевизму, как некой целостной, тоталитарной и монолитной силе продолжает преобладать, я считаю важным еще раз подчеркнуть этот вывод.

Во-вторых, я считаю, что ключом к невероятному успеху РСДРП(б) в 1917 г. стала самая демократическая политическая стратегия из всех, что предлагались в то время. И этот демократизм заключался вовсе не в безответственном популизме и заигрываниях с порывами толпы, в которых революционеров упрекали их оппоненты из правого лагеря. Наоборот, политический демократизм большевиков заключался не столько в пунктах их программы, сколько в конкретной ставке на Советы, как главный институциональный итог революции, как на самую массовую организацию в стране. Именно эта ставка и последовательная реализация этой советской стратегии (несмотря на отдельные сбои и бурные споры внутри партии) и дала большевикам ту громадную и быстро растущую поддержку со стороны организованного в Советы народа. Да, даже на момент взятия власти Вторым съездом Советов, эти органы оставались органами меньшинства, хотя и очень значительного (30–40 % населения были организованы в Советы). Но именно это организованное меньшинство и было главным субъектом революционной политики. И именно этого не поняли другие партии, включая большинство представителей «революционной демократии», которые все время искали выход из нарастающего кризиса на путях сделок между партиями, группами политиков и влиятельных предпринимателей и т. п. На коалицию с организованным народом решились только большевики и левое крыло эсеров.

Последовательный демократизм это вообще рискованная стратегия. В спокойные эпохи его роль редко выходит за пределы популистской риторики, за которой кроются авторитарные или иерархические структуры: крупные медиа, лоббистские организации, привилегированные классы, бюрократические партии, репрессивные органы и т. д. и т. п. Но на волне революции, когда общество переживает всеобъемлющий кризис своей социально-политической конструкции, а большинство институтов выходит из строя, именно последовательный демократизм может стать наиболее эффективной политической стратегией. То что на языке той эпохи называлось «революционным творчеством масс» дает такую невиданную энергию, которая позволяет совершить невероятные перемены и изменить течение мировой истории.

Вполне возможно, что нынешним поколениям тоже предстоит пережить подобную эпоху. И мне хочется верить, что тогда найдутся силы, готовые сделать такую отчаянно смелую и полную рисков ставку, потому что новое общество может быть построено только снизу, только силой и энергией миллионов угнетенных, которые в течение долгих десятилетий были лишены голоса в великой исторической драме.