Воспоминания

Администрация считает, что на сайте необходимо наличие ВСЕХ воспоминаний о Ленине его современников, в том числе и тех, с чьим мнением мы не согласны.

Д. Киселев

На докладе у Ильича

В июле 1918 года красногвардейские отряды и части Красной Армии, в течение полутора месяцев отражавшие натиск чехословацких и белогвардейских войск, вынуждены были оставить Иркутск. 12 июля город заняли белые. Меня, как члена Иркутского губисполкома и военно-революционного комитета, белогвардейский суд приговорил к смертной казни. Приговор был вынесен заочно, так как в это время я был уже на пути в Москву, куда и прибыл в августе 1918 года. Но в Москве мне пришлось быть очень недолго. Я. М. Свердлов отправил меня в нелегальную поездку. Я должен был пробраться в наиболее крупные города Восточной Сибири и Дальнего Востока, установить связь с подпольными партийными организациями*.

Выполнив это партийное поручение, весной 1919 года я вместе с женой возвращался в Москву. Был яркий солнечный день, когда мы в какой-то татарской деревне в районе станции Раевка Самаро-Златоустовской железной дороги миновали колчаковский фронт и очутились в расположении передового полка Красной Армии. Наконец-то мы были у своих! Радостные, незабываемые минуты встречи... Дышится легко, вольготно... Где-то далеко-далеко позади остались все переживания, связанные с нашей долгой и опасной поездкой по колчаковской Сибири...

Командование полка направило нас в штаб дивизии, а оттуда мы проехали в город Бугуруслан Самарской губернии, где тогда находился штаб М. В. Фрунзе — командующего южной группой армий Восточного фронта. М. В. Фрунзе внимательно выслушал мой рассказ о положении в колчаковском тылу, просмотрел несколько белогвардейских газет, которые я вез в Москву. Он был очень доволен привезенными мною из Сибири вестями о начавшемся развале в тылу Колчака, о растущей активности наших подпольных организаций и партизанских отрядов. Мне надо было как можно скорее попасть в Москву, и М. В. Фрунзе предложил ехать до Самары в его служебном вагоне. В пути пришлось без конца повторять рассказ о положении в Сибири командирам и политработникам. Они взяли несколько белогвардейских газет и некоторые из них — наиболее, пожалуй, интересные,— как потом, уже в Самаре, я обнаружил, «зачитали», то есть не вернули мне.

Наконец — Москва. Меня предупредили, что о своей поездке в Сибирь я должен буду докладывать Владимиру Ильичу Ленину. В назначенный день и час я пришел в Кремль. Товарищ, которому было поручено ввести меня в кабинет В. И. Ленина, предупредил:

— У Владимира Ильича весь его рабочий день расписан по минутам,— и показал мне лист бумаги, на котором было точно расписано время для докладчиков: кому 20, а кому 30 минут, не более.

— Вам Владимир Ильич дал для доклада целый час,— сказал товарищ и снова предупредил:

— Вы должны уложиться в этот час... Следите за временем по вашим часам...

И вот я у Владимира Ильича. Он сидел за письменным столом и что-то быстро писал. Приветливо взглянув на меня, Владимир Ильич спросил:

— Вы — товарищ Киселев? — и, услышав мой утвердительный ответ, пригласил меня сесть в кресло возле письменного стола. Необычная для меня обстановка — Кремль, встреча с великим вождем и учителем, большая значимость предстоящей беседы — все это волновало и смущало. Но исключительная простота Владимира Ильича, его добрая, располагающая к себе улыбка — вскоре успокоили меня, и я стал докладывать о поездке.

Доклада в обычном представлении, у меня, собственно говоря, не получилось. Это была беседа, во время которой Владимир Ильич буквально засыпал меня вопросами. Он интересовался всем, что касалось положения дел в Сибири: взаимоотношениями Колчака с иностранными интервентами— его хозяевами, боеспособностью колчаковской армии, ее вооружением и снабжением.

Однако помню, особое значение Владимир Ильич придавал вопросу, какую власть устанавливают сибирские рабочие и крестьяне там, где им удается освободиться от колчаковщины. Я, не задумываясь, ответил, что в таких случаях восстанавливаются Советы.

Но Владимир Ильич переспросил меня: — А, может быть, сибирские крестьяне восстанавливают и земские управы? Ведь Колчак преследует не только коммунистов, но и некоторых земских деятелей...

Тогда я вынул из своего портфеля пачку привезенных из Сибири колчаковских газет и отдал их Владимиру Ильичу. В этих газетах было немало сообщений о революционных восстаниях рабочих и крестьян в Сибири, о действиях партизан. Владимир Ильич быстро просмотрел газеты и остался очень доволен — сообщения газет свидетельствовали о том, что сибирский крестьянин, испытав на себе кровавую диктатуру Колчака, поднялся против нее, стал бороться за Советы.

— Хорошие вести вы, товарищ Киселев, привезли нам из Сибири! — сказал Владимир Ильич.

Ободренный похвалой Ильича, я стал более подробно рассказывать ему о партизанском движении в Сибири, в частности о действиях партизан в Енисейской губернии, где за все время владычества Колчака в Сибири не переставали существовать очаги Советской власти. Я сообщил Владимиру Ильичу и о том, что мощное партизанское движение разрастается на Амуре и в Приморье. Наконец я пересказал содержание некоторых заметок и статей из тех номеров колчаковских газет, которые были «зачитаны» штабными работниками в вагоне М. В. Фрунзе. Помню, Владимира Ильича особенно заинтересовало отношение разного рода атаманов (Семенова, Калмыкова) к Колчаку. Я рассказал, что в одной из «зачитанных» у меня газет сообщалось о крупном конфликте Колчака с атаманом Семеновым, не признававшим власти омского «верховного правителя». Однако основой «конфликта» между ними были не столько какие-либо политические разногласия, сколько задержка и присвоение атаманом Семеновым грузов, предназначавшихся для армии Колчака. Как потом стало известно, все эти «конфликты» не помешали Колчаку, после своего вынужденного отречения от верховной власти, назначить Семенова «верховным главнокомандующим».

С большой теплотой Владимир Ильич расспрашивал меня об отдельных товарищах — активных участниках революционной борьбы с Колчаком и иностранными интервентами в Сибири и на Дальнем Востоке. В конце нашей беседы Владимир Ильич коснулся предстоявшей мне новой поездки в колчаковскую Сибирь.

— Сейчас вы, товарищ Киселев, отдохните в Москве, а потом будет оформлена ваша секретная командировка... Желаю успеха!

Я посмотрел на часы. Время истекало. Я встал, чтобы проститься с Владимиром Ильичем. Он тоже поднялся, вышел из-за стола и, возвращая мне пачку белогвардейских газет, попросил: — Передайте, пожалуйста, эти газеты в «Правду», Марии Ильиничне...

Владимир Ильич проводил меня до двери кабинета и здесь, пожимая мне руку, попросил передать привет товарищам — сибирякам, боровшимся в колчаковском тылу.

Мой доклад В. И. Ленину о положении в Сибири был в середине июня 1919 года. А в июле я снова, в четвертый раз, перешел колчаковский фронт. Много лет спустя я узнал еще один дополнительный штрих, характеризующий Владимира Ильича. Случилось это так. В апреле 1941 года я отдыхал в санатории старых большевиков «Кратово», под Москвой. Кто-то из отдыхающих спросил меня: — А не тот ли вы Киселев, который весной 1919 года ехал в вагоне М. В. Фрунзе в Самару? Услышав утвердительный ответ, этот товарищ (к сожалению, я запамятовал его фамилию) рассказал мне следующее: — Я был комендантом поезда, на котором вы ехали. Вскоре после вашего отъезда меня вызвал к себе М. В. Фрунзе и сказал, что Владимир Ильич Ленин, разговаривая с ним по прямому проводу, между прочим просил разыскать «зачитанные» газеты, которые вы везли из колчаковской Сибири, и выслать их в Москву. М. В. Фрунзе приказал мне найти эти газеты, но поиски, к сожалению, ни к чему не привели — газеты пропали.

Этот рассказ товарища лишний раз подтверждает, какое важное значение Владимир Ильич придавал информации о положении в Сибири. В частности, он хотел подробно знать, что происходит в стане врагов, потому что это помогало более успешно вести борьбу с ними, ускорить окончательную победу.

«Сибирские огни» 1960 № 4

*Прим. редакции. В день 80-летия Дмитрия Дмитриевича Киселева, старого члена партии, ныне персонального пенсионера, его товарищи по подпольной работе в Сибири в своем приветствии писали; «Мы вспоминаем вашу поездку зимой 1918— 1919 года по городам Сибири и Дальнего Востока, когда вы по поручению партии посетили крупнейшие подпольные партийные комитеты разных областей и передали указания о развертывании партизанского движения и усилении борьбы против интервентов» («Вечерний Новосибирск», № 213, 9 сентября 1959 г.). О поездке Д. Д. Киселева по Сибири говорится также в книге М. Губельмана «Лазо», изд. «Молодая гвардия». М., 1956.

Благодарим за предоставленный материал Геннадия Нестерова

От авторов сайта: эти воспоминания есть на сайте,

https://leninism.su/memory/199-sokolov.html

но !!!! воспоминания на сайте это версия 1990 года издания, Политиздат, Москва и отличаются  от приведенной ниже версии из журнала "Сибирские огни" 1960 года издания. Яркая иллюстрация, что идеологическая верхушка СССР совсем прогнила в перестройку. В 1960 г. еще не боялись упоминать имя Сталина и плохо отзываться о Бухарине, это автор назвал его Петушком. Полезно прочитать оба варианта воспоминаний и сравнить изменения в советской цензуре.

В.Н. Соколов

В. И. Соколов — автор публикуемых воспоминаний о Владимире Ильиче Ленине —
профессиональный революционер. Он уже в 1898 году официально связал свою жизнь с РСДРП. В 1905— 1906 гг. Василий Николаевич Соколов заведовал подпольной типографией ЦК РСДРП, которая находилась на Лесной улице в Москве. После революции В.Н. Соколов работал в Сибири, был членом Сибревкома. К этому периоду и относятся его воспоминания о встречах с В. И. Лениным

 

ДРУЖБА НАРОДОВ

Год 1920-й. Кремль. Солнечное летнее утро. Вместе со своим товарищем, иртышским казаком, Гамидовым я тороплюсь на заседание. Знаю, что времени до начала еще много, и все-таки тороплюсь... Юная Казахская республика выделена в автономную государственную единицу. Сегодня предстоит уточнить ее национальные границы. Вопрос сложный и деликатный. В царское время эти рубежи нарушались и ломались, о чем свидетельствует и приготовленная к совещанию карта, на которой выделены освоенные русскими переселенцами участки казахской степи. Совещание должно решить запутанный историей вопрос: в чьи государственные границы должны быть включены эти земли. Останутся ли они в границах Сибири или же отойдут к Казахстану. И ожидаются жестокие споры.

Сибирский ревком, уполномоченным которого я приехал, против передачи новой республике прииртышской казачьей и переселенческой территории. А представитель центра в Казахском ревкоме, наоборот, — за отчуждение от Сибири земель, которые когда-то были казахскими. Вчера в подготовительной комиссии эти разногласия уже столкнулись и остались неразрешенными. Но мое волнение вызвано не этим.

Сегодня в работе совещания будет участвовать Владимир Ильич Ленин. Вот и дверь комнаты, где назначено собраться. Мы с Гамидовым невольно замешкались возле нее. Неожиданно дверь открылась, и мы увидели Ленина. Он пришел раньше всех и сейчас приветливо, просто пригласил:

— Пожалуйста, товарищи!

Комната, в которую мы не очень уверенно входим, небольшая. Посредине стол, покрытый малиновым сукном. Вокруг стулья. Канцелярский шкаф, жесткий диван. На стене часы и карта Сибири и Средней Азии.

— Присаживайтесь! — снова приглашает Владимир Ильич.

Но сам не садится, а неспешно двигается — от стола к карте, потом — к двери. Плотная сбитая фигура, поношенный пиджак, наскоро повязанный галстук. Пытливый, проникающий взгляд и дружеская приветливость придают встрече отпечаток неофициальности и даже домашности.

— Из Сибири? Как добрались? Хорошо ли вас устроили?

Речь стремительная и быстрая. Но слова произносятся четко и ясно, укладываются плотно — к ответу сейчас же новый вопрос. Таковы же жесты и движения: не резки, но точны и быстры— без всяких признаков суетливости. Собранность и целеустремленность во всем. И эта легкая в говоре картавость, скрадывающая резкие звуки слов... Она как бы смягчает (на слух собеседника) и резкость смысла ленинской речи.

— Вы — против нашего проекта. Почему вы хотите обидеть этот хороший народ?

Это «вы» звучит у Ленина не как индивидуальное обращение ко мне, а явно подразумевает и тех, кем я послан и кого представляю. Я был удивлен и обрадован. Ведь знал же, что совещание пойдет под председательством Ленина, но все представлялось совсем иначе. Совсем не ожидал встретить его здесь раньше всех прочих участников. И откуда Ленину известна моя точка зрения? Как по-товарищески просто Ленин говорит о ней!

На месте, в Сибири, мне дали строгий наказ: блюсти целостность «сибирской державы». Поэтому сейчас же изготовился к бою:

— Обидеть? Нет, Владимир Ильич... Мы хотим предупредить возможность острой национальной вражды между казахами и сибирскими казаками.

— Поэтому предлагаете утвердить между ними шовинистические рогатки? — оживляется Ленин. — Но ведь это как раз и есть источник острейшей национальной вражды! Вы не находите?

Ленин останавливается и круто оборачивается ко мне. Твердый, пронизывающий и одновременно иронический взгляд смягчается дружеской благодушной усмешкой. Этот живой, не портретный взгляд Ленина, такой новый и близкий, смущает, и я не сразу нахожу ответ. И вопрос вдруг встает передо мной как-то по-новому, с иной стороны — не от Омска, а от Москвы. И без полемики, не формально, а по живому. И все-таки я все еще упорствую на своей «наказной» позиции.

— Историческая земельная распря заставляет предполагать...

— Какой вздор! Переверните вопрос — обнаружится сибирское великодержавие. Это же куда опаснее!

Ленин смотрит с веселым прищуром, как будто хочет сказать: «как же так, братец мой, ты этого не заметил?» И тон, и усмешка те же — благодушно-приветливые. Но слова по серьезному точны. И эта точность требует такой же точности в ответе. Она ломает готовую защитную схему, заставляет меня иначе, по-новому, подходить к делу.

И Ленин, словно угадывая мои не высказанные мысли и внутреннее смятение, говорит все так же по-дружески мягко:

— Не с сибирской вышки посмотреть надо... И даже не с Ивана Великого. А может быть с Гималаев? Разумеется, не с английскими окулярами.

И эти «английские окуляры», намекающие на двухвековое английское владычество в Индии, открывают какую-то новую брешь в сознании. Я опять не сразу нахожу нужный ответ. Комната начинает наполняться — один за другим подходят участники совещания. Зная обыкновение председателя, они тоже поспешают до срока — более серьезные и подтянутые, чем обычно. Деловито занимают места и обмениваются негромкими фразами. Состав совещания почти тот же, вчерашний, — представители наркоматов и мест. Новый в совещании лишь председатель. И другая — меньше и проще — комната. Ленин одинаково внимательно встречает каждого. С некоторыми, как и со мной, перекидывается двумя-тремя короткими фразами по сегодняшнему вопросу: как будто хочет проверить себя или их. Вот он быстро отметил взглядом молодого человека с черной густой шевелюрой и в круглых очках. Это Кантаров, сторонник левейшей позиции, главный «противник» нашей сибирской точки зрения.

Какой-то момент Ленин как бы любуется им, схоронив под усами усмешку. И сразу что называется в лоб атакует вопросом:

— Как вы сегодня насчет Иртыша?

Кантаров — не казах. Но он известен своим проектом, предусматривающим принудительное выселение из Казахстана всех русских насельщиков.

— Иртыш? — тотчас отвечает Кантаров.— Разумеется, освободить и передать: исстари казахские земли.

— А переселенцы? А русские казаки?

— На Алтай — там много всяких земель!

—...исстари принадлежавших другим народностям? — перехватывает Ленин. Он не скрывает своей иронии — она звучит в словах и брызжет из глаз. За столом с интересом прислушиваются. Кантаров остается невозмутимым.

— Историческая справедливость, — настаивает он, — должна быть восстановлена.

— Справедливость — это из головы, — замечает Ленин. — А реально — это новое насилие над массами, вам не кажется?

Такие острые вопросы отнюдь никого не обижают, не ставят в неловкое положение. Наоборот — люди сразу вводятся в курс дела как его активные исполнители, имеющие право на собственное суждение.

Ленин берет на себя непосредственное руководство совещанием. И хотя сегодня многолюднее, чем было вчера, — сутолоки меньше, больше порядка, деловитости. Как будто уплотняется в присутствии Ленина самое дело и даже время.

В дверь заглядывает и осторожно боком проходит казах. Не молод, смуглолиц, широкоскул, следы оспы на лице, небольшие опасливые глаза. Но одет в европейский скромный костюм — видимо, давно отошел от кочевых навыков. За ним также осторожно, но уверенно входит другой — в национальном халате и лисьем малахае. Это Галим Тажибаев. Ленин оживленно приветствует их:

— Ага, вот и они — именинники наши! Здравствуйте! И скажите нам, пожалуйста, для начала: что хуже — казаки над вами, или вы над казаками?

Галим Тажибаев чуть трогает малахай, оглядывает собрание и недоуменно разводит руками. Но, взглянув на Ленина, расцветает широкой улыбкой: — Не знай... Оба плохая! Я так думаю: зачем «над», зачем «под»?.. Вместе нада!

Ленин, довольный, смеется. Он находит меня взглядом, переводит глаза на Кантарова. В глазах — смешливые искры.

— И учиться надо, правда? Учиться управлять... и уживаться с друзьями?

Посмотрел на часы. — Кажется, все подошли? Приступим, товарищи?

... Сразу затихли негромкие разговоры. Никто не заметил, как мы с Кантаровым переглянулись. Вчера мы добросовестно сражались друг с другом. И теперь взглядами как будто спрашивали один другого: ну, как сегодня?..

— За кем доклад? — открывает заседание Ленин. — Товарищ Серго... Пожалуйста! Коротенько — самую суть.

Председательские часы перемещаются из жилетного кармана на стол: старые навыки нелегальных собраний, когда каждая минута на строгом учете.

Почти все, кроме приезжих, знают ленинское «коротенько». Оно отнюдь не означает спешки и торопливости обсуждения. В нем — призыв к сосредоточенности внимания, к точности мысли. И совет — не расплываться в словесных украшениях. Я пододвинулся к Гамидову. Он мой единомышленник. В Москву мы приехали вместе и с одним и тем же наказом — защищать неотрывность Иртыша от Сибири. Немногословный Гамидов, более привычный к сибирским степным просторам, чем к заседаниям, сейчас явно чувствует себя связанным. Вообще я заметил, что в последние дни он колеблется... Докладчик сжато изложил суть дела. История вопроса, как он полагал, была достаточно всем известна. Царское правительство отнимало земли у слабых народностей. На эти земли выбрасывались из России многие тысячи переселенцев.

— Ненависть казахов к царизму, — говорит докладчик, — отводилась царскими сатрапами на русских насельщиков — крестьян и казаков. Национальная вражда стала завесой и защитой для угнетателей, громоотводом от народного гнева.

Серго — представитель Наркомата по делам национальностей. Непокорный завиток волос над круглым, высоким лбом, черные, как сливы, глаза, густые усы. Строй его речи и логика обличают в нем опытного работника революционного подполья. А сама его речь — простая, горячая, искренняя — привлекает внимание.

— Наша задача, — говорит Серго, — воспитать солидарность и взаимную дружбу разноплеменных народных масс. Государственная самостоятельность доселе угнетенных народностей — вернейшая предпосылка дружбы народов...

Подойдя к карте, он коротко набрасывает практическую программу организации территории новой Казахской Советской республики: земли, занятые русскими казаками и переселенцами, оставить за ними. Но нужно включить их в республиканские границы Казахстана. Следует включить в казахстанские рубежи также ближайшие государственные земельные фонды — с находящимся здесь русским и иным населением, административными и культурно-хозяйственными учреждениями, промышленными предприятиями, опытными станциями, племрассадниками, совхозами...

—  Внешние республиканские рубежи, — поясняет докладчик,— уничтожат внутренние национальные перегородки, а с ними и племенную настороженность и вражду. Разноплеменное население на деле окажется в одном и том же правовом положении одного и того же государственного образования. И новые свободные политические взаимоотношения быстро перестроят бытие и сознание людей.

Кончил, как отрубил. Потом молча, отошел от карты и, опустившись на стул, стал приводить в порядок свои бумаги. В. И. Ленин посмотрел в его сторону:

— Все? Прекрасно. Кто желает добавить? Пожалуйста. Коротенько.

Выступающие непроизвольно и согласно подчиняются председательскому призыву. Говорят без предисловий, без нарочитой расцветки, без лишней жестикуляции — коротко, просто, не повторяясь. И с каждым новым высказыванием утверждается великий принцип равноправия всех народов — больших и малых, белых и цветных, разных степеней культуры и знаний. В. И. Ленин, склонившись к столу, редко поднимает глаза. Что-то пишет и чертит на лежащей под рукой бумаге. Однако внимательно ведет собрание. Именно ведет, направляет его. И активнейше в нем участвует сам. Слышит и оценивает каждое слово. И немедленно, в меру и с тактом, реагирует, когда это представляется ему нужным по ходу дела.

— Разрешите мне! — Кантаров проводит рукой по жесткой шевелюре — признак решимости и сдерживаемого волнения.

Ленин на мгновение поднимает голову: — Пожалуйста, ваше слово.

Собрание настораживается.

— Я все-таки должен обратить внимание, — медленно начинает оратор, — на то необоснованное примиренчество с исторической несправедливостью, которое нашло себе место в заслушанном нами докладе.

— Что вы предлагаете? — вскользь замечает председатель, чуть нажимая на местоимение.

— Это я своевременно сформулирую.

— Продолжайте, пожалуйста.

И председатель перебрасывает мне клочок бумажки: «Что вы знаете о влиянии (культ-хоз) переселенцев на казахов... скажете?»

Пока я обдумываю вопрос, Кантаров успевает закруглить свой вывод. Хотя этот вывод мне уже известен — выселение из Казахстана пришлых поселенцев на сибирские земли, — но я прослушал точную формулировку, и теперь обязанность возражать оказывается как бы лишенной конкретной отправной точки.

— Великое переселение народов... Жестоко и никчемно! — вклинивается Сталин: он вошел, когда уже началось заседание. Скромно извинился, что запоздал, и до этого момента молча сидел, не вмешиваясь в ход заседания, но внимательно слушал. — Этот проект изгнания с земли народов, — продолжает он, получив слово, — а равно и сибирский проект присвоения иртышской территории грешат одним и тем же — колонизаторскими замашками.

Говорит неторопливо, спокойно. Но сразу вскрывает суть дела, не останавливаясь перед резкостью слов и характеристик.

— Один оберегает русских в ущерб казахам, другой хочет защитить казахов в ущерб всем прочим. А нам нужно одинаково оберечь и тех, и других, и третьих. И еще нужно научить всех уживаться друг с другом, как равных с равными! Считаю, что докладчик правильно решает этот трудный вопрос: собственные границы Казахстана — первейшее условие как примирения его с русскими, так и уважения к нему со стороны самих русских...

Ленин одобрительно кивает головой и спрашивает: — Кто еще?.. Желательно бы услышать о взаимодействии хозяйственных форм — кто у кого теперь учится?

Вопрос обезличен. И взгляд председателя опять обращен на бумагу и карандаш. Но я сознаю, что этот вопрос Ленина относится именно ко мне.

Я уже понял, как поняли и все другие участники совещания, что словам здесь тесно, что время дорого ценится. Как-то вянут и становятся лишними мысли и соображения, заготовленные еще в Сибири и казавшиеся яркими и неопровержимыми. Но думать об этом сейчас уже поздно — Ленин ждет ответа на свою записку...

— В районах с русскими посельщиками, — отвечаю я, — кочевое хозяйство быстрее становится оседлым и земледельческим. Чем раньше обосновался крестьянский поселок, тем гуще вокруг него оседают казахи-пахари. И тем заметнее рост культурных запросов в казахской юрте.

— А рост казахского батрачества? — быстро вклинивает вопрос председатель.

— Поднимается в равной мере и батрачество, и другие формы кулацкой и торговой эксплуатации казахов.

— Любопытное признание, — говорит Ленин.— И еще один вопрос к вам лично, — обращается он ко мне. — Присоединение этих районов к русской территории (скажем, к Сибири) не окажется ли поощрением и усилением этой эксплуатации?

— Несомненно окажется, — соглашаюсь я. — Это будет ее политическим подкреплением! («А почему ты не видел этого раньше?» — одновременно в мыслях упрекнул я себя.)

— Ну вот, — что и требовалось доказать!.. — Ленин смотрит с добродушной хитрецой и чуть заметной усмешкой.

И только теперь я понял, что, незаметно для себя, сдал свои сибирские «наказные» позиции. Но даже не удивился этому: настолько ненужным показался мне вчерашний словесный бой за иртышские земли. «Сибирская вышка» превратилась в острожек давнего сибирского воеводы. «Где уж тут до Ивана Великого!.. А тем более Гималаев...»

Стало даже неловко. Но эти горькие размышления никого здесь сейчас не занимали. Заседание шло своим порядком. Председатель не задерживал обсуждения. Слово получил Галим Тажибаев, защитник интересов рождающегося Казахстана.

— Тот товарищ, — кивнул он в мою сторону, — правильно говорит: казахи много страдают от русских купцов...

Он заметно волнуется. И это отражается на правильности русской речи, как всякий поспешный перевод своих мыслей на чужой разговорный язык.

— И свои баи тоже не лучше. Баи крепче вяжут бедных казахов. Народ много беднеет. Скот гибнет без корма — хлеба мало получать можно. Надо самим сеять, зимой скот кормить. И учиться надо — у русских крестьян пример брать...

Он обводит глазами собрание, как будто желает проверить, что его поняли так, как он этого хочет.

— Что говорил докладчик — очень правильно: нам не можно без Иртыша!.. И мы не согласны отпускать на Сибирь трудящихся казаков и русских крестьян...

Он останавливается, подыскивая слова. На лице отражается напряжение. Галима Тажибаева подавляет собственное затруднительное молчание и заинтересованное внимание слушателей. Он чувствует их готовность помочь ему. Но это еще больше его смущает.

В. И. Ленин мягко и осторожно напоминает Тажибаеву конец оборванной мысли: — Иртыш вам нужен, чтобы учиться хозяйству?

— Да, да... — обрадовано принимает Галим Тажибаев реплику,— зимой много скота голодом пропадает. Казаки получают сено — у них учиться надо!

— И учителей, хоть и плохи они, — ободряет Ленин, — выселять не желаете?

— Зачем выселять? — оживляется Галим. — Не надо выселять! Надо, чтоб жили, — от них может большая польза казахам!

— Ну вот, это совсем не плохо, — говорит Ленин.

И Галим снова находит уверенность и нужные слова. Он видит и чувствует внимание Ленина и готов теперь говорить, не затрудняясь чужой речью, — так много у него передумано и приготовлено самых убедительных мыслей и слов, которых он еще не успел высказать. Он вопрошающе смотрит на Ленина, как будто ждет его вопроса. Ленин, дружески улыбаясь, кивает ему и жестом руки дает понять, что главное Галимом уже сказано. И эта безмолвная перекличка Ленина с Галимом Тажибаевым для меня и Кантарова словно упрек. А может быть, она действительно предназначалась больше для нас, чем для казахского оратора. Я наклоняюсь к Гамидову: ведь нам обоим на месте наказан единый фронт. До сегодняшнего заседания я за себя и за Гамидова в меру своих сил выполнял наказ. Но сейчас эта двойная ответственность начинает тяготить. Еще не вполне ясны мне ленинские Гималаи. Но я чувствую, что они неизмеримо выше всяких географических Гималаев. Выше, чище... И проще...

— Ну как, — спрашиваю у Гамидова, — продолжаем борьбу или свертываем знамена?..

— Уж и не знаю... — колеблется Гамидов. — Ведь у них, действительно, ни городов, ни фабрик, ни школ. Разбросаны по стойбищам. Ужаты со всех сторон... Нужно им помочь!

— Короче: наше предложение об иртышской территории не ставим?

— Да, я так думаю.

И как будто свалилась обуза с плеч. Заседание подходило к концу. Укладывались в портфели бумаги. Вопрос был выяснен до конца. Ленин, соблюдая порядок, обращается к собранию: — Все ясно, товарищи? Будем голосовать?..

 

НАДО ИЗВОРАЧИВАТЬСЯ

Летом двадцатого года Сибирский ревком решил послать своего представителя в Москву к Ленину. Нужно было просить об отмене распоряжения о выводе из Сибири одной из двух расположенных там дивизий. Для советской Сибири это было трудное время. Японцы хозяйничали в Приморье. В Забайкалье атаманствовал бандит Семенов. Из-за монгольской границы налетали и пакостили унгерновские и им подобные шайки. Из Красноярского концлагеря группами бежали колчаковские офицеры. Одни пробирались к своим домашним очагам, другие (немногие) собирали в притаежных углах банды и пытались взбунтовать сибирское кулачество, недовольное продразверсткой. Опасаться массового выступления против Советской власти, конечно, не приходилось: слишком свеж был в памяти разгром Колчака. Но по поговорке «береженого бог бережет» нужно было сколь возможно обезопасить себя. Тем более что начавшиеся разговоры об отзыве целой дивизии не могли надолго остаться в секрете. И уже одно это обстоятельство должно было активизировать враждебные элементы. Во всяком случае, с двумя дивизиями куда спокойнее, чем с одной. Так думали тогда в Сибирском ревкоме. И хлопоты перед Лениным об оставлении 27-й дивизии в Сибири казались естественными и уместными.

Это поручение было возложено на меня. Я только что объехал почти весь сибирский край и по свежим впечатлениям мог полнее рассказать в Москве о положении в Сибири. Видеться с Лениным и говорить с ним мне предстояло не первый раз. Однако и теперь, готовясь к этому свиданию, я не мог не волноваться. Видеть близко великого человека — редкое, завидное счастье. Разговор с ним — это дата, памятная на всю жизнь. И в то же время рождалась какая-то смутная тревога, опасение: а вдруг свидание не состоится, а что, если я не сумею правильно вести себя... Еще до поездки в Москву я готовился к разговору. Я знал, что Владимир Ильич любил Сибирь и всегда ею интересовался. Даже больше: он проявлял большую государственную заботу об этой богатейшей, но обездоленной «окраине», с особым вниманием относился к сибирским делам и к приезжавшим к нему сибирякам. Это успокаивало и обнадеживало.

И вот Москва. В ЦК меня информировали, что Ленин сейчас занят больше обычного. Гораздо больше, чем «сверх головы». Да это было и так ясно. Разбуженная революцией шестая часть мира волновалась от края до края. Перестраивалась вся жизнь России. Отовсюду и всё тянулось к Москве, к Ленину. Именно здесь, именно от него ждали решений, помощи, указаний. Шла война с Польшей и Врангелем. В Москве заседал Коминтерн. В те же дни проходили заседания Политбюро, Совета Труда и Обороны. Вечерами заседал Совнарком, комиссии по всяким неотложным вопросам — международным, национальным, аграрным. И везде требовалось непременное участие Ленина — председательство, доклады, выступления, тезисы, записки, указания... Кроме того, письма партийным организациям, записки наркомам...

Ленин в Москве, как Архимед новейшей эпохи, держал в своих руках революционные рычаги всей планеты. Он знал направление к безошибочному решению всех организационных и идейных вопросов, как будто перед ним были раскрыты все политические карты мира и на десятилетия вперед известны планы мировой революционной борьбы за светлое будущее простых людей. Везде были необходимы зоркий глаз и твердая воля Владимира Ильича.

Приема приходится ждать. Обещают устеречь какую-нибудь «паузу» и протолкнуть в нее наш сибирский вопрос. Нужно быть ежечасно готовым. И нужно быть в курсе всех изменений на фронте. Сейчас в центре внимания — третий поход Антанты на Советы. По выражению Ленина, он был таким же «обломком» старого прогоревшего плана Антанты, как и два первых. Спровоцированный и руководимый теми же американскими и англо-французскими империалистами, этот третий «обломок» уже не обещал его инициаторам больших успехов. Задуманный с опорой на Польшу — с запада и на Врангеля — из Крыма, а также на вовлечение в это совместное наступление еще и Румынии, третий поход был разгадан Лениным раньше, чем приведен в исполнение.

Советская оборона оказалась более решительной, чем думали о ней враги. Они вытолкнули в бой Польшу раньше, чем успели снарядить Врангеля. Польские армии были смяты стремительным контрнаступлением Красной Армии. А когда, оснащенный Антантой, Врангель выскочил из Крыма, то оказался уже не в тылу Красной Армии, как было рассчитано его зарубежными подстрекателями и им самим, а перед ее фронтом. Наступление Красной Армии усиливалось по всему польскому фронту. Одна фронтовая газета отмечала «совершенно исключительное» отношение населения к красноармейцам. Крестьяне делились последним, брали в свои руки санитарное дело целых войсковых соединений. В тылу врага вспыхивали крестьянские восстания...

Эти успехи на фронте укрепляли надежду на удовлетворение сибирского ходатайства. Однако... Вот письмо ЦК, только что разосланное парторганизациям. Оно призывает к освобождению Крыма от Врангеля «во что бы то ни стало» и обязывает организовать отправку коммунистов на Крымский фронт, «хотя бы в ущерб другим фронтам». Письмо передано секретарю ЦК с пометкой Ленина: «Я за немедленную рассылку, как бесспорной вещи».

В свете этого письма наши сибирские ходатайства начинают представляться уже не столь обоснованными и недостаточно продуманными.

Утром позвонили, чтобы немедленно шел на прием. Даже не успел пробежать свежую газету. На улице, перед Кремлем встретился с Петушком — вертким московским газетчиком, всегда начиненным последними новостями. Он и сейчас бежал, размахивая агентскими телеграммами. Остановившись передо мной, скаламбурил под Суворова:

Ура, мамаша, Варшава наша!

— Взяли?

— Пара пустяков — сегодня-завтра возьмем!

Всегда взвинченный, всегда в движении, как бы убегающий от пристального внимания, Петушок считается умницей, хорошим говоруном, талантливым журналистом. Поэтому все мирятся с его нелепыми, «мальчишескими» выходками. Прикрываясь дурашливостью, он как будто прячется от внимательного взора других и даже от себя. А в разговорах серьезных, играя словами, путает их смысл; На мой вопрос: «Так ли уж нам нужна Варшава?!» — он со смехом ответил: — Как телеге пятое колесо... Но это уже Европа!

Но вот — Троицкие ворота, булыжная площадь в Кремле, вход от Чудова в Совнарком...

Вот и кабинет Ильича... Комната с двумя окнами, не особенно просторная. По стенам большие книжные шкафы. Перед ними письменный стол, загроможденный книгами и газетами. К левому углу стола близко приставлена поворачивающаяся рабочая этажерка с книгами. Против стола, по сторонам входной двери, большие географические карты. Здесь работает великий мудрец, всегда озабоченный, думающий обо всем мире, всегда как бы непосредственно осязающий исторические сдвиги народных масс и через все неизбежные их страдания провидящий светлое будущее. За это светлое будущее он всегда был готов к бою. Готов был немедленно и резко стать против всякого, уклоняющегося от борьбы или сомневающегося в победе, — вплоть до самого близкого друга. И удивительное, редчайшее сочетание: он в то же время обыкновенный, простой человек, хорошо знающий повседневные человеческие дела, всегда отзывчивый и внимательный к другим более, чем к себе. Это чувствовалось сразу, как только вы входили к Ленину и он вставал вам навстречу.

— Здравствуйте. Как доехали?

Сразу как не бывало вашего смущения и волнения. Становилось легко, спокойно и как-то по- особому приятно — как будто вы неожиданно нашли то, что долго искали и уже утратили было надежду найти.

— Садитесь, пожалуйста, сюда. Что у вас там делается?

И ни одного слова, ни единого жеста, даже намека на то, что его оторвали от важной работы. Никакого нетерпеливого, досадного взгляда на посетителя — взгляда, заставляющего спешить с докладом, начинать его с конца. Чистосердечно и добросовестно изложил я Владимиру Ильичу наши сибирские нужды-напасти. Он не перебивал, слушал молча. И это отнюдь не стесняло. Заметно похудевшее утомленное лицо Владимира Ильича выражало большую сосредоточенность. Внимание его к тому, что я говорил, было несомненным и отнюдь не пассивным. Время от времени он смотрел в мою сторону, кивал головой. Наконец Владимир Ильич спросил:

— Как настроены партизаны?

— Снарядили кавалерийскую бригаду на фронт и сами снабдили ее провиантом и фуражом.

Я рассказал Владимиру Ильичу о своей поездке по сибирским районам, о непосредственных разговорах с партизанами, о желании их принять более активное участие в обороне страны и делах внутреннего устройства.

— Просят разрешить им какое-либо делегатское совещание — поговорить о положении дел дома и на фронте.

— Что же, может быть, это и не плохо. Может быть, вам следует подумать над этим, поговорить в Сибревкоме?

Тут мне пришлось умолчать о разговоре по поводу этих партизанских пожеланий с «предом» Сибирского ревкома. Ни о каких совещаниях тот не хотел и слышать, заявляя:

— Хотите развязать сибирскую махновщину?

«Пред» никак не хотел понять, что украинская махновщина имела иные социальные корни, иное лицо. Там был южнорусский деревенский кулак, уже втянутый в хлебоэкспортный заграничный торг, и городской мещанско-хулиганский отброс — моральный союзник белых армий. Сибирские же партизаны — это крестьяне, середняки и бедняки, рабочие, побывавшие на фронте и революционизированные Колчаком и интервентами. Это боевые друзья Красной Армии.

Я умолчал об этом нашем сибирском разногласии, чтобы не было похоже на заспинную жалобу на сибирского «преда». Умолчал и смутился. Ленин смотрел на меня так внимательно и серьезно, что я не мог не понять: он угадывал, может быть, даже знал отношение к этому делу нашего «преда» и зорким глазом своим проверял меру моей искренности. И, чтобы отвлечь от себя внимание, я начал рассказывать о посещении (во время той же поездки) Красноярского офицерского концлагеря.

— Скажите, — перебил меня Ленин,— нам не приходилось с вами говорить вот так же близко, — он показал рукой через стол, — в эпоху девятьсот пятого?

— В мае девятьсот шестого, — ответил я, — в квартире Р. на Пименовской. Я вам рассказывал о московской типографии ЦК в подземелье на Лесной.

— Так, так... Вы хотели ее тогда временно убрать, оттуда? Удалось это?

— В полной мере.

— Я перебил вас, извиняюсь. Вы заговорили о лагере. Продолжайте, пожалуйста.

Удивительная память! Встреча на Пименовской 15 лет назад была случайной и короткой. Ленин был тогда в Москве нелегально и совсем «не походил» на себя: рыжие, закрученные кверху усы, круглый гладко выбритый подбородок, синяя суконная поддевка, приказчичий суконный картуз с лаковым козырьком, смазные сапоги. Он торопился на конспиративное собрание и почти на ходу, мельком задал мне два-три коротких вопроса о типографии. Однако в его памяти осталась, по- видимому, какая-то деталь той далекой встречи. И, уточнив теперь эту деталь, Владимир Ильич, не останавливаясь на ней, предложил вернуться к вопросу о лагере колчаковских офицеров.

— Там, вероятно, много мелкой интеллигенции?

— Очень много. Несколько десятков офицеров уже работает в наших учреждениях.

Отличительная особенность сибирской белой армии — слишком слабое ядро офицеров- кадровиков (кроме генералитета). Большинство колчаковских офицеров — это канцеляристы, учителя, агрономы, лесничие, принудительно мобилизованные и выдвинутые в офицеры по своим штатским «командным» должностям. Эти далеко не воинственные кадры после изгнания Колчака из Омска сразу же оказались во власти своих сугубо профессиональных интересов. После созванного в самом лагере митинга среди офицеров было вы явлено значительное количество желающих работать в советских учреждениях. Об этом я и рассказал тогда Ленину.

— И вы уверены, что они будут работать честно? — допытывался Владимир Ильич.

— Нарушений данного ими слова пока не было.

Позднее я бы мог более категорически утверждать это: ни один из таких работников не оказался причастным ни к одному из кулацких выступлений. Наоборот, были случаи перехода из концлагеря в Красную Армию.

И неожиданно быстрый отход от сибирских вопросов.

— Читали сегодняшние газеты? — интересуется Ленин.

— Что у нас на Западном фронте?..

— Встретил Петушка с последними сводками — обещает не сегодня, завтра Варшаву...

Едва заметная тень прошла по лицу Ленина. Он покачал головой и сказал как бы для себя: — Часто забывают, что большее количество приносит новое, иное качество. Оптимизм может обернуться легкомыслием.

Трудно было понять, к чему это относится — к Петушку, к последним сводкам, или к тому и другому. А может быть, к чему-то третьему, не относящемуся к нашему разговору.

— Последнее письмо ЦК в Сиббюро — о коммунистах на Крымский фронт — при вас было получено? — спросил Ленин.

— Нет, после. Я ознакомился с ним здесь.

Владимир Ильич протянул руку, пододвинул к себе газету.

— Вот что скажу вам. — Он взял карандаш и что-то отчеркнул в газете, — Военмора сейчас здесь нет. Поговорите с его замом, как наши дела на западе. А от себя добавлю: надо изворачиваться!..

Я шел из Кремля в военный наркомат, взволнованно вспоминая только что законченную беседу. Вновь и вновь вставало в памяти утомленное, строгое, простое и доброе лицо Владимира Ильича. Припоминалось внимание, с каким он слушал, кивая головой, улыбался, подавляя усталость... Вновь я вдумывался в его слова, улавливая их внутренний смысл, вначале, может быть, не замеченный мною... «Надо изворачиваться!» И вдруг я встал на месте. Сознание простого, ясного смысла этих двух слов поразило меня. Сразу стало жарко от стыда — за то, что не сумел понять этих слов тогда, когда они были сказаны. Разве не ясно, что вопрос Владимира Ильича о положении на фронте и о письме ЦК — это и есть прямой и точный ответ на наши слишком эгоистичные домогательства? Разве не подчеркнуто в нем, в этом ленинском вопросе, что, кроме сибирских интересов, есть также и интересы общероссийские, государственные?..

Я шел из Кремля в военный наркомат, взволнованно вспоминая только что законченную беседу. Вновь и вновь вставало в памяти утомленное, строгое, простое и доброе лицо Владимира Ильича. Припоминалось внимание, с каким он слушал, кивая головой, улыбался, подавляя усталость...

Вновь я вдумывался в его слова, улавливая их внутренний смысл, вначале, может быть, не замеченный мною... «Надо изворачиваться!» И вдруг я встал на месте. Сознание простого, ясного смысла этих двух слов поразило меня. Сразу стало жарко от стыда — за то, что не сумел понять этих слов тогда, когда они были сказаны. Разве не ясно, что вопрос Владимира Ильича о положении на фронте и о письме ЦК — это и есть прямой и точный ответ на наши слишком эгоистичные домогательства? Разве не подчеркнуто в нем, в этом ленинском вопросе, что, кроме сибирских интересов, есть также и интересы общероссийские, государственные?..

Моя миссия, хлопоты об оставлении в Сибири дивизии представились в новом свете. Чрезмерное увлечение местными интересами затягивает в болото. Отдаляются и пропадают общие горизонты. Увеличиваются размеры и значение ближайших предметов и перспектив. Наступает неизбежный момент, когда за деревьями не видишь леса, когда люди, сами этого не замечая, утрачивают общую ориентировку и забывают о неразрывной связи ближайшего с отдаленным. Только этим и можно объяснить наши сибирские претензии: перестраховать себя за общий счет. Напряженность положения на фронтах — южном и западном выпала из нашего кругозора. Потускнела и обязанность честно нести свою долю в общих тяготах страны.

Вместо того чтобы жестоко за это нас изругать и призвать к порядку — за узкий эгоизм и за неуменье использовать местные силы и возможности, нам дружески и тактично дают понять о наличии общих государственных интересов и целей...

«Надо изворачиваться!» В двух простых словах вся программа — большая и принципиальная, — и именно для нас, местных работников: ищите силы на местах, и не только для своего укрепления, но и для Советского государства в целом. В этом политический смысл и революционное значение Советской власти. Не забывайте о том, что сейчас дело идет не только о Сибири, хотя она велика и богата, а о защите и укреплении всех Октябрьских завоеваний, об обороне от подлых военных заговоров международного империализма. Надо уметь изворачиваться самим! А как Ленин сказал это скромное «добавляю от себя»... Без нажима, не подчеркивая, а как будто даже испытывая неловкость от необходимости напоминать людям то, что они должны были бы сами знать без напоминаний.

Хорошее «добавление», когда это и есть основная и естественная директива! Какую иную директиву могут нам дать в Военморе? Там тоже приходится изворачиваться, и в неизмеримо большей степени, чем это рекомендуется делать нам на местах. И что они там, в Наркомате, могут добавить к тому, что уже «от себя добавил» Ильич?

Долго стоял я на Знаменке и думал о том, что я мог бы сказать в Военморе в оправдание сибирского ходатайства, какие мог привести доводы, кроме тех, которые были уже приведены Ильичу. Как было бы стыдно сознавать, что я не понял ясного указания Ленина! Я решил не ходить в Военмор. Не удержала меня от этого решения и мысль о возможном недовольстве пославших меня — не выполнил их поручения. Похудевшее и утомленное, но дружеское лицо Ильича и его внимательный взгляд были надежной защитой.

 

Сибирские огни 1960 № 4

 

Благодарим за предоставленный материал Геннадия Нестерова

 

П.П. Славин

Ленин и „Молодая Россия"

(Из личных воспоминаний)

В буреломный 1905 год революционные организации вышли из подполья на свет. Жизнь бурлила, кипела, раскидывая огненно-революционное пламя по всей стране от Невы до Лены, от моря Белого до Черного... Красное море флагов развивалось повсюду. Самодержавный полицейско-бюрократический режим всем претил. Пролетариат организовался и выступил не с экономическими только, но и политическими требованиями. В Петербургском университете происходили не только экономические сходки, но и политические митинги. Все вдруг заговорили, — правда, очень ненадолго, — открыто. Та часть студенческой молодежи, по преимуществу из разночинной провинциальной интеллигенции, которая сливала свою судьбу с судьбою пролетариата — единственной подлинной революционной силой, открыто в студенческой столовой на эстраде записывалась в социалистические партии. Часть студенчества, которая официально не включала себя в партийные рамки, также не стояла в стороне от революционного движения.

Организовалась довольно большая группа студентов социал-демократов фракции большинства (большевиков). В конторе студенческой столовой, находящейся вблизи от университетских зданий, происходили партийные собрания до тех пор, пока министр Дурново с градоначальником Треповым не закрыли этот очаг революции. На одном из студенческих собраний, в начале декабря 1905 года было предложено фракцией большинства приступить к изданию студенческого печатного органа, чтобы обеспечить партийное влияние на студенческую массу. Предполагалось начать с конца декабря этого года издание большой специальной общественно-политической и литературной газеты журнального формата в 16 страниц. Относительно названия газеты было много разных предложений, но решено было назвать новый студенческий печатный орган — «Молодая Россия». На этом названии остановились не потому только, что оно противополагалась старой царской России, с которой студенческая молодежь, организующая газету, шла в бой, но и в память исторической прокламации, вышедшей в 1862 г. под названием «Молодая Россия». Автор этой прокламации П. Г. Зайчиевский отрицал возможность мирных преобразований. Он, не боясь насильственной революции, какие бы жестокие формы она не приняла, верил в то, что час социального переворота близок и призывал в бой с императорской партией (помещики, буржуазия). — «Помни, что тогда, кто будет не с нами, тот будет против; кто против — тот наш враг, а врагов следует истреблять всеми способами».

Газеты в этот революционный период, согласно временных правил, изданных 24 ноября 1905 года, выходили без всякого разрешения, так сказать, явочным порядком, и без предварительной цензуры, но post factum «крамольные» газеты по выходе номера в свет приостанавливались впредь до судебного приговора, на издания накладывались аресты, опечатывались редакции. Хотя правилами 24 ноября предварительная цензура как бы упразднилась, но цензурное «око» не дремало и по-прежнему следило за «преступными деяниями» крамольной печати с тем, чтобы привлекать отчаянных редакторов и дерзких авторов к судебной ответственности. Для рьяных блюстителей порядка открывалось широкое поле усмотрений и деятельности. «Налеты» полиции на редакции, типографии, обыски, конфискация революционной литературы, аресты — было обычным явлением.

Эти-то «временные правила» и создали такое положение, как острили тогда:

«Печатай книги и брошюры,
Свободой пользуйся святой,
Без предварительной цензуры,
Но с предварительной тюрьмой...»

Такова была пресловутая «свобода печати», иллюстрацией которой являлся хотя бы популярный рисунок С. Чехонина — медаль, выбитая в память нового закона о свободе печати. В центре этой медали изображен закованный в цепи художник, держащий кисть в зубах, которой он расписывает на свертке чистой бумаги еловую шишку («Зритель», 1905 г., № 24).

Хотя прежний, так называемый, «эзоповский язык», весь построенный на двусмысленности, после 17 октября, в связи с объявлением свободы печати, отпал, но язык правды, язык негодования жестоко карался. Но это не устрашало революционную печать. Только полиция успеет ампутировать какой-нибудь зараженный свободой орган, как вместо него рождается другой под новым названием. От редакторов революционных изданий требовалось два качества: политическая благонадежность с полицейской, разумеется, точки зрения и готовность сесть в тюрьму в случае привлечения издания к суду. Словом, лицо незаподозренное в крамоле и самоотверженное.

Таким редактором-издателем газеты «Молодой России» был de jure В. Лесновский, студент-сибиряк (помнится, красноярец). Редакционная коллегия образовалась из студентов. Из студентов большевиков в газете «Молодая Россия» участвовали: Крыленко, Войтинский, Гапеев, Энгель, Каплан. Принимали участие в «Молодой России» и внепартийные, сочувствующие этому изданию и знакомые с ведением журнального и газетного дела, как сотрудничавшие во многих столичных журналах и газетах. Часть их привлекалась просто для маскировки, к чему в то время приходилось прибегать легальным большевистским изданиям. (В «Новую Жизнь», например, были привлечены эстетствующие поэты, и официальным редактором ее числился ничего общего с большевиками не имеющий поэт Минский.)

О выходе в свет «Молодой России», первый номер которой не мог выйти в конце декабря, по причинам от редакции независящим (поиски типографии и пр.), выпущены были помимо публикации в «Новой Жизни», особые объявления*, напечатанные в типографии на красной бумаге, размером 1/2 листа, широко распространяемые студенчеством, со следующим текстом:

«Наука учит жизнь и сама жизнь. Школа должна быть глашатаем науки и жизни. Русская действительность не раз говорила голосом школы, и этот голос будил и тревожил тяжелый покой русской действительности. Наука и жизнь — это часть и целое, а потому наша газета, обслуживая интересы школы, будет, прежде всего, говорить о широких запросах общественной жизни. В темном и сложном лабиринте социальных задач современности, нашей путеводной звездой будет яркий маяк социализма, а светлые лучи его — идеи социал-демократии укажут нам нашу дорогу, осветят наши задачи. Под ее знаменем, в рядах пролетариата мы поведем борьбу за новые формы жизни, когда будут свободны и тело и дух человека, когда знание, сделавшись достоянием всех, перестанет служить орудием порабощения. Эта борьба — цель нам предстоящей работы. Наше оружие — свободное, смелое, правдивое слово. Мы идем с пролетариатом , и те, кто с ним — наши друзья, кто против него — наши враги».

Молодая редакция приютилась под крылом «Новой Жизни» (Невский пр., 68), руководимой самим Лениным, который жил в Петербурге нелегально.

Владимира Ильича Ленина мне приходилось неоднократно видеть в редакции «Новой Жизни», куда я давал для печати информационный материал о рабочем студенческом движении, митингах и пр. С конца октября (по ст. стилю) 1905 года выпущены были в Петербурге партийные легальные газеты. У большевиков выходила одна за другой — «Новая Жизнь», «Северный Голос», «Волна», «Эхо», «Вперед» и др. Владимир Ильич, приехавший после манифеста 17 октября 1905 г., о так называемых свободах, из-за границы в Россию, чтобы здесь, в столице, в самом огне революции руководить борьбой пролетариата, принял большое участие и в газетной работе. Нередко заходил в конце 1905 года Владимир Ильич и в редакцию прогрессивной и в то время популярной газеты «Товарищ», где я состоял постоянным сотрудником с момента возникновения этой газеты (с ноября 1904 года), выходившей сначала под названием «Наша Жизнь». Здесь в редакции «Товарища» («Наша Жизнь») по дороге в кабинет редактора Владимир Ильич, случалось, задерживался около моего стола, заваленного ворохом бумаг, газет, книг. Очистив стол, я приглашал Владимира Ильича присесть. На приглашение других товарищей, работающих в одной со мной большой комнате, Владимир Ильич, улыбаясь, отвечал: «нет, уж я примощусь к красному камню, к одному из порфиритов». Узнав мое имя — Порфирий, он раз как-то сказал, что оно по переводе с греческого языка на русский — значит пурпуровый, красный. — «А вы еще в квадрате красный, вот меня и тянет к вам». Так название — «один из порфиритов» и прилепилось ко мне. Товарищи склоняли его во всех падежах и перекинули его вслед за мной в Сибирь, где немногие знали происхождение этого эпитета.

Владимир Ильич брал на моем столе первый попавшийся клочок бумаги и на моих глазах быстро, крупно размашистым почерком, без помарок, с полунаклоненной вперед головой набрасывал что- то, улыбаясь порой, а я наблюдал за этим человеком с исключительной индивидуальностью. Внешностью на первый взгляд он ничем не отличался и мог затеряться в любой толпе. Невысокая, коренастая фигура в простом на вате черном драповом пальто, с барашковым воротником, которое, между прочим, при входе в редакцию не скидывалось. Приятное, характерное, умное, несколько смуглое лицо. Большой, широкий нос, толстые губы, маленькие темно-карие глаза, очень живые, пронизывающие. Светлая шевелюра на голове, потом уж я узнал, что он носил парик, так искусно прилаженный. Всмотришься повнимательнее — это знакомая по скульптуре, рисункам голова древнегреческого мудреца Сократа. Недаром, говорят, известные скульпторы Гинзбург и Аронсон осаждали Ленина за границей с предложением вылепить его голову, обладавшую особой красотой. Владимир Ильич Ленин не участвовал в «Товарище» («Нашей Жизни») своими статьями, но он, как нам было известно, снабжал редакцию материалом, относящимся к развитию рабочего движения. Так, припоминаю, редакция получила от В. И. точнейшие сведения о рабочем движении на Путиловском заводе. Посещения Владимиром Ильичем редакции «Товарища» не прекращались до начала 1906 г.2*

С исписанными на моем столе листочками, Владимир Ильич входил в редакторский кабинет. Мне, как и другим сотрудникам «Товарища» («Нашей Жизни») также приходилось иногда заходить в это время в кабинет с материалом для следующего номера газеты. И там было заметно, что Владимир Ильич становился центром общего внимания. Его темно-карие, полные внутренней силы и энергии, глаза как-то особенно блестели. Говорил он метко, выразительно, искоса поглядывал, то на одного, то на другого. Здесь случалось видеть Владимира Ильича, беседовавшим с проф. Л.В. Ходским — основателем культ.-просвет, товарищества «Наша Жизнь», с зав. отделами и старшими сотрудниками газеты: В. В. Водовозовым, В. В. Португаловым, Е. Д. Кусковой, Прокоповичем, Ст. Ив. Гриневицким, А. М. Хирьяковым и др.

Появление Владимира Ильича всегда как-то оживляло «Нашу Жизнь». Ключом бившая в нем жизненная энергия заражала всю редакцию. Из кабинетов редактора и зав. отделом (профессионального) рабочего движения, куда В. И. чаще всего заходил, и, где царила Е. Д. Кускова, претендовавшая в то время на роль руководителя рабочим движением, доносились горячие споры до нашей общей комнаты, где мы, большинство студенческая молодежь, строчили заметки для газеты. Раздавался веский голос Ильича. И когда этот боец твердо шагал через нашу комнату со свойственной ему особой улыбкой, то чувствовалось, что победа за ним.

После его ухода, взволнованное настроение редакции отражалось и на нас, молодых сотрудниках. Случалось, что Владимир Ильич и пред уходом из редакции задерживался в нашей комнате, где кто-нибудь из товарищей «Товарища» оживленно, с азартом рассказывал о каком-нибудь происшествии на митинге и пр. В. И. слушал внимательно, а когда кто-нибудь из молодежи рассказывал что-нибудь смешное, В. И. смеялся так заразительно, что и после ухода его в нашей комнате долго не прекращался смех. Кроме редакции вышеупомянутых газет, я встречал Владимира Ильича в Вольном Экономическом Обществе, богатая библиотека которого была открыта в определенные дни и часы для всех.

В Вольном Экономическом Обществе сравнительно часто происходили собрания, преимущественно по вопросам сельского хозяйства, но в бурные годы первой революции там случались и политические собрания. На одном из таких собраний выступил Владимир Ильич Ленин, и мне удалось слышать речь этого народного трибуна. Он показался мне тогда не таким, каким я видел его в редакции за своим столом. Он весь как-то преображался. Насквозь зараженная волей и плавно текущая речь Владимира Ильича произвела на меня, да видимо и на всех присутствующих на этом историческом собрании, огромное впечатление. Атмосфера была напряженная. Здание В. Э. О. было окружено нарядом полиции. Чины полиции вошли внутрь помещения, но Владимир Ильич успел закончить свою речь, сошел с трибуны и затерялся в толпе. И на этот раз никто из присутствующих на собрании арестован не был. Видно было, что полиция искала оратора, но ему удалось скрыться и незаметно выйти с толпой.

Помню митинг в доме бывшей графини Паниной3*. Там, на трибуну выходили один за другим фигуры столичных ораторов. Козыряли тузами, но карты их были биты.

Выступил на трибуну ярый полемист Ленин. Говорил он недолго, но как-то сразу завладел многолюдной аудиторией, не состязаясь с известными всему Петербургу ораторами. Речь его была проста и лишь по существу. С железной логикой он доказал, что кадеты, эсеры не правы. И ему поверили. И этот, до сего часа чужой аудитории оратор, сходит с трибуны под гром аплодисментов, переходящих в овации.

В революцию 1905 г. Владимир Ильич Ленин проявлял большую активность, хотя внешне она была незаметна. Так к моему тогдашнему удивлению я не видел его в Совете Рабочих Депутатов, образовавшемся в Петербурге 13 октября и существовавшем до 3 декабря. Там фигурировали Хрусталев-Носарь, Троцкий и др. Представителем от ЦК был А. А. Богданов. Заседания Совета происходили б. частью в Вольном Экономическом Обществе. Здесь на одном-двух заседаниях, происходящих в конце ноября, циркулировали слухи, что Ленин пришел, но присутствие его для публики было незаметно. Он забрался на балкон и наблюдал оттуда4*. 3 декабря вечером были арестованы на заседании все члены Совета Раб. Депутатов.

При мимолетных встречах с Лениным всегда казалось, что он мыслит на ходу, о чем красноречиво говорили глаза, а особенно его улыбка. Случалось мне и беседовать с Владимиром Ильичем и слышать не мало его отзывов о современных событиях. Сожалею теперь, что я ничего этого тогда не записывал, приводить же слова на память я не решусь: с тех пор прошло слишком много лет.

Но вернусь к нашей студенческой газете. К 1 января 1906 г. в редакции был готов для первого номера газеты материал, который 2 января был передан в типографию Пастора (Литейный пр., 60). 4-го января должна была выйти в свет «Молодая Россия». Чтобы получить основное идеологическое руководство изданием и чтобы сразу же завоевать авторитет молодой газеты, мы обратились к идейному вождю революции В. И. Ленину, с просьбой написать передовую статью.

Ленин, приветствуя издание студенческой газеты, и, одобряя мысль, что вновь нарождающаяся общественно-политическая и литературная газета должна обслуживать не только идейные и материальные интересы студенчества (как это было с прежними студенческими газетами), но и связывать их общественное дело с интересами пролетариата, как класса, ведущего русскую революцию, охотно без всякого гонорара, дал для «Молодой России» статью «Рабочая партия и ее задачи при современном положении» (Собр. соч. т. VII.), в которой он давал оценку положения после подавления московского вооруженного восстания и определял задачи, стоящие перед рабочей партией. Статья эта после набора из типографии была доставлена Ленину для корректуры. Владимир Ильич в этот момент как раз, находился в редакции «Новой Жизни»5*. Оторвавшись от работы, он быстро прокорректировал свою статью и возвратил ее через меня для печати.

3 января типография приступила к печатанию газеты «Молодая Россия». 4 января должен был быть выпущен первый номер ее в 16 страниц. «Молодая Россия» не имела официального подзаголовка, что она является органом большевиков, но фактически она была именно таким органом и по подбору главных сотрудников и по направлению. Редакционная коллегия обратилась к сотрудничеству писателей исключительно с.-д. направления (А. В. Луначарский, Ю. Каменев, М. Ольминский, А. Богданов (покойный). Первое место в «Молодой России» бесспорно занимал Ленин.

В отделе — «из партии» была напечатана резолюция конференции большинства (большевиков) по важнейшим партийным и политическим вопросам: 1) о слиянии центров, 2) о реорганизации партии, 3) по аграрному вопросу, 4) о Государственной думе6*.

«Молодая Россия» набиралась в то время, когда в Москве самодержавным правительством рукой палача адмирала Дубасова было жестоко подавлено рабочее восстание, а петербургский пролетариат, изнуренный продолжительными забастовками, сделал передышку, набирая новые силы для дальнейшей борьбы с правительством.

Статья Ленина и начинается с оценки роли московского восстания в революции 1905 года.

Максим Горький дает фактическую картину московских событий до борьбы на Пресне, где, как видно из следующей статьи «Победители и Побежденные», принадлежащей перу студента А. Гапеева, сосредоточились до 10000 рабочих, «не пожелавших сдаться без гарантий неприкосновенности их личности» и где было выпущено 600 артиллерийских снарядов

Максим Горький в заключение своего обзора революционных действий в Москве приходил к следующим выводам: «пока своей мудрой деятельностью г. Дубасов доказал одно — возможность у нас вооруженного восстания, в чем многие сомневались. А затем этот мудрый стратег, как нельзя лучше, быстро и глубоко революционизировал московских буржуа».

Обман правительства, пытавшегося погасить революционную энергию пролетариата в лжепарламентизме, разоблачил в «Молодой России» М. Ольминский в своей статье «Политическая ловушка», посвященной предстоящему созыву Государственной Думы. В конце этой статьи автор сделал предсказание, которое всецело оправдалось в октябре 1917 года. Рассуждая о намерении правительства через Гос. Думу погасить огонь пролетарской революции, он писал: «Заманить пролетариат в мышеловку приятным запахом и затем прихлопнуть дверцу, — таков весь смысл нового избирательного закона. К счастью, для пролетариата мышеловка слишком грубо сляпана, от нее слишком разит духом участка и охранного отделения, чтобы российский пролетариат, уже поднявшийся на высокую ступень политической сознательности, позволил обмануть себя. Не в думе и не через думу он будет добиваться признания своих политических прав. Он знает, что его сила не в думе, составленной хотя бы и по новому закону. Его сила в организованности, сплоченности и самоотверженной массовой борьбе...».

Студент Борис Бразоль сообщил о процессе «двадцати восьми», подписавших «красное» антимилитаристское воззвание, которое в октябре 1905 года было расклеено на улицах Парижа.

Студент А. Замятин в своей статье «Политический пустоцвет» развенчал бывшего «героя» 9 января Георгия Гапона.

В хронике подведены были итоги гражданской войны за 2 недели; об аграрных беспорядках, обысках, арестах, о приостановке по распоряжению властей изданий газет впредь до судебного приговора в Москве, Варшаве, Лодзи, Киеве, Харькове, Тифлисе, Баку, Одессе, Новочеркасске, Перми и др. городах.

Вместо фельетона помещены были эскизы студента А. Тихонова из жизни русского университета, который по определению автора «не только храм науки, но и поле битвы. В его стенах давно идет борьба защитников свободы с поборниками рабства...» В эскизах этих под заглавием «Из прошлого» изображены приливы и отливы студенческого движения, бунты и затишье.

В первый номер «М. Р.» вошла только часть эскизов «Из прошлого», продолжение должно было идти в следующих №№ «М. Р.». Материал для второго номера «Молодой России» частью уже имелся, в том числе и продолжение статьи Максима Горького — «По поводу Московских событий». Владимир Ильич Ленин обещал нам новую свою статью. Она должна была идти передовой. Во втором же и следующих №№ «М. Р.» должна была идти моя повесть «Кровавое воскресенье». Я видел страшные события 9 января и случайно остался жив.

Вернемся к первому и последнему номеру «Молодой России». На титульном листе газеты была марка: в левом углу красовался молодой орел, как вестник победы. Но хищный двухглавый орел налетел и задушил «Молодую Россию». 3 января 1906 г., накануне выхода в свет «Молодой России» в типографию налетела полиция и конфисковала напечатанный уже первый номер газеты, единичные экземпляры которой, быть может, удалось сохранить только тем, кто принимал в организации этого органа самое активное участие и во время печатания его был в типографии. Владимир Ильич, выражая сожаление о преждевременной гибели нашего детища, подбадривал нас, что посев 1905 г. слишком реален, что он взойдет, что близится великая массовая борьба и что победа пролетариата неизбежна. Он приветствовал это оживление революционной самодеятельности среди студенчества и рекомендовал студенчеству связаться с рабочими организациями, чтобы шире развертывать работу и смелее ставить свои задачи.

Так погибла в черных объятиях «Молодая Россия». Недобитая в 1905-1906 гг. гидра царизма вновь яростно подняла голову. Наступила реакция, разгромившая левые партийные организации и отнявшая почти все героические завоевания рабочего класса. Черная ночь объяла всю Россию еще на 11 лет. И нужна была большая буря, чтобы разнести тяжело нависшие над страной тучи.

 

* В этих объявлениях газета «Молодая Россия» называлась органом студентов социал-демократов. Перечислялись по фамилиям сотрудники газеты — студенты: Абрамов, Антипов, Аполлонов, Н. Богданов, Бразоль, Войтинский, А. Гапеев, Горохов, Домонтович. Дорошелин, Жирновецкий, Замятин, Каплан, Кузьмин, Лесновский. Медик-Шах-Назаров, Макаров, Невежин, Павловский, Ротт, Севрук (Гвоздев), Селюк, Славнин, Шимковский, Тихонов, Цензор, Энгель и др. Сообщалось, что кроме студентов, в газете примут участие: Адамович (Орловский). В. Базаров, А. Богданов, М. Горький, Н Ленин, А. Луначарский, М. Ольминский, Потресов (Старовер), Б. Радин, П. Румянцев, С. Струмилин, Скиталец, Тарасов и др. Извещалось, что прием по делам редакции в столовой университета ежедневно от 2 до 5 ч. и в редакции по понедельникам, средам и пятницам от 4 до 5 ч. Условия подписки в Петербурге и в провинции и прочее.

2* Прим. редакции. Факты посещения В. И. редакции либеральной газеты „Товарищ" и дачи в нее материалов требуют проверки.

3* Прим. редакции. Автор воспоминаний, видимо, имеет в виду выступление В. И. 9 мая 1906 г. на массовом собрании в доме Паниной. (См. воспоминания о Ленине Н. К. Крупской. ГИЗ. 1930. Стр. 143).

4* Прим. редакции. В. И. Ленин выступал и открыто на 17-м заседания Сов. Раб. Деп. 26 (13) ноября 1905 г. по вопросу о локауте, объявленном заводчиками в ответ на введение рабочими 8-час. рабочего дня. Предложенная В. И. резолюция была принята Советом. (См. собр. соч. 2 изд. Т. VIII. Стр. 553).

5* Прим. редакции. «Новая Жизнь» была закрыта 3 дек. 1905 г. (ст. ст.), поэтому автор воспоминаний ошибается. Чтение корректуры происходило где-либо в другом месте.

6* Прим. редакции. Речь видимо идет о резолюциях Таммерфорской конференции в декабре 1905 г., на которой были приняты резолюции по этим вопросам. Отсутствие экземпляра „Молодой России" не позволило редакции практически проверить это.

"Сибирские огни" 1930 № 9

 

Благодарим за предоставленный материал Геннадия Нестерова

Вл. Крутовский

 «В одном вагоне с Ильичем»

В своих воспоминаниях о совместной поездке в Сибирь с Владимиром Ильичем Ульяновым- Лениным я ничего не усматриваю особенного, но, уступая просьбе редакции «Сибирских Огней», даю описание этого нашего совместного путешествия. Зиму 1896 и 1897 г. я с семьей жил в Петербурге. Здесь пришлось вращаться, главным образом, среди группы литераторов редакции «Русского Богатства» и среди крупных общественных деятелей. В числе последних с нами была хорошо знакома и бывала у нас известная по своей литературной и педагогической деятельности Александра Михайловна Калмыкова. В конце февраля 1897 г. я собрался обратно в Красноярск, оставляя семью в Петербурге. Как-то раз приходит Калмыкова и сообщает, что на-днях из тюрьмы выходит ее хороший знакомый, товарищ Струве, Владимир Ильич Ульянов, который высылается в административную ссылку в Енисейскую губернию на три года. Ульянову разрешено ехать по проходному свидетельству, и было бы хорошо, если бы мы отправились совместно — в одном поезде. Она же просит меня похлопотать в Красноярске, чтоб Ульянова не законопатили куда-нибудь в отдаленные места Енисейской губ., например, в Туруханский край. Я, конечно, очень охотно согласился исполнить ее просьбу. Мы условились о дне выезда и о поезде.

В условленный день и час, в первых числах марта, — точно не помню, — я был на Николаевском вокзале и искал на перроне Калмыкову с ее протеже. Но сколько я ни смотрел, сколько ни искал, я найти их не мог, и заключил, что, вероятно, отправка Ильича с этим поездом не могла состояться. Поехал один. Но вот, начиная уже от Тулы, я на каждой остановке поезда вижу молодого человека небольшого роста, довольно худощавого, с маленькой клинообразной бородкой, очень живого и подвижного, который все ссорится с железнодорожным начальством, указывая на ужасное переполнение поезда, и требует прицепки лишнего вагона. Действительно, поезд был перегружен до невозможности. Но, конечно, по обычаю того времени, на протесты и заявления пассажира железнодорожное начальство не обращало никакого внимания.

Так мы прибыли в Самару, где тогда поезд стоял час. Здесь на перроне разыгрывается более бурная сцена, собравшая толпу пассажиров. Тот же маленький пассажир горячо настаивал перед стоявшими перед ним начальником станции, начальником движения, жандармом и составителем поездов о необходимости прицепить лишний вагон, и хоть несколько разгрузить тесноту. Спор был очень горячий. Окружающая толпа пассажиров поддерживала требование маленького пассажира. Наконец, начальство о чем-то пошепталось между собой, и начальник станции, обращаясь к составителю поездов, изрек; «Ну его к чорту! Прицепите вагон». Все успокоились, а я, зная хорошо порядки наших железных дорог, подумал, должно быть, незаурядный человек этот маленький пассажир, если мог добиться того, чтобы начальство уступило и согласилось прицепить еще вагон. После этой сцены я пошел в буфет, сел к отдельному столику и заказал чай. Вдруг к моему же столику подсаживается маленький пассажир, просит лакея подать ему чернил и перо, а затем пишет адрес на конверте: Петербург. А. М. Калмыковой. Тогда я сразу сообразил, кто это, и, обращаясь к В. И., сказал:

— Значит, вы — Ульянов? Очень рад познакомиться.

В. И. вскочил со стула, руки не протянул и сердитым голосом ответил: — Вы что сыщик?

— Совсем нет. По адресу я вижу, что вы Ульянов, который едет в Красноярск и о котором мне говорила А. М. Калмыкова. Я давно вас высматриваю в поезде и вот сейчас случайно только наткнулся на вас, а то мы вместе доехали бы до Красноярска, не зная друг друга.

В. И. успокоился. Мы познакомились, разговорились, напились чайку и разошлись по вагонам. Я ему указал свой вагон, а он мне, в свою очередь, тот, в котором он ехал. До отхода поезда оставалось минут 10. Вдруг вбегает ко мне В. И. и сообщает, что прицеплен новенький вагон, что он в нем занял двухместное купе, и предлагает мне к нему переселиться. Я, конечно, сейчас же согласился, и мы совместно перетащили в свое новое помещение его и мои вещи. Действительно, вагончик был совсем новенький и удобный. В нем мы и доехали до Красноярска. Багаж В. И. состоял, главным образом, из книг и газет — целый чемодан. Я вез с собой тоже много книг. Но наши библиотеки были совсем разного содержания. У В. И., главным образом, и даже преимущественно марксистская литература, у меня литература кружка «Русск. Богатства». Как раз в эту зиму разгорелся ожесточенный спор между марксистами и народовольцами (кружок «Русск. Бог.»), и яблоком раздора и горячих схваток послужила книга Струве «Критические заметки». Неудачная фраза Струве в конце книги: «Пойдем на выучку к капитализму» у всех была на устах. Я вращался в кружке «Русск. Богат.», был в дружеских отношениях с Н. К. Михайловским, с Н. Ф. Анненским, с П.Ф. Якубовичем, с В. Г. Короленко, с А. И. Иванчиным-Писаревым и др. и, естественно в своих взглядах примыкал к этим народникам, разделял их миросозерцание и был на их стороне в возникшем споре. В. И., понятно, был их ярым противником и Михайловского авторитетом не считал. На этой почве всю дорогу до Красноярска мы спорили с В. И., и иногда дело доходило до горячих схваток, хотя все кончалось мирно, и мы принимались или за чаепитие, или за чтение. В. И. имел с собой, между прочим, все вышедшие номера самарской газеты. Теперь не помню ее названия, но знаю, что это была первая марксистская газета в России*. Конечно, в споре между марксистами и народниками она приняла самое живое участие, и в ней печатались передовые статьи и фельетоны, направленные против Михайловского и его кружка. Статьи были талантливо и хлестко написаны, но уже чересчур с молодым задором и полным неуважением к авторитетам. В. И. давал мне читать эту газету и указывал даже статьи, на которые я должен обратить особенное внимание. Как-то раз он мне указал на фельетон, в котором автор под орех разделывал Михайловского. Я читал и хохотал. В. И. все посматривал на меня и вдруг спросил: «Что же тут смешного?» Я отвечаю: «Мне этот фельетон напоминает басню Крылова «Слон и Моська»,— «Ай, Моська, знать она сильна, что лает на слона!» В. И. соскочил с койки и разразился целой речью в защиту фельетона и страстно нападал на Михайловского. Долго мы спорили, но и опять-таки спор наш окончился чаепитием и мирной беседой. Вот так, проводя время в спорах, много читая, распивая чай и на остановках гуляя по перрону, мы ехали до Красноярска. С другими пассажирами мы не знакомились и не якшались. Подъезжая к Красноярску, перед нами выплыли два вопроса. Первый — где остановиться в Красноярске В. И., и второй — куда его в ссылку назначит губернатор. Моя квартира была свободна, так как семья осталась в Петербурге и на весну должна была выехать в Крым. У меня жил только один — тоже административно-ссыльный — П. Е. Кулаков. Однако, В. И. отклонил мое предложение остановиться у меня, считая это для меня, как для чиновника, неудобным.

Тогда я указал ему квартиру Клавдии Гаврииловны Поповой, заезжий дом, так сказать, для всех политических. В. И. согласился и с вокзала же поехал к Поповой, у которой даже нашлась отдельная маленькая комнатка, где В. И. и поселился. Другой вопрос был о месте ссылки. Я научил В. И. подать губернатору прошение о болезни и об освидетельствовании состояния его здоровья. Сам же взял на себя хлопоты провести это дело в благоприятном смысле. Мне это было легко сделать, так как губернатор был со мной знаком, а сам я состоял членом врачебного отделения, которое должно было произвести освидетельствование, причем остальные члены были моими хорошими товарищами. В. И. так и поступил. Губернатор приказал врачебному отделению освидетельствовать В. И. Мы нашли туберкулезный процесс в легких и необходимость назначить местом ссылки южную часть губернии, т.е. Минусинский уезд. Так и вышло. Губернатор назначил местом ссылки для В. И. Минусинский уезд, в распоряжение минусинского исправника. Мы приехали в Красноярск, помнится, 9 марта. Была распутица, и губернатор разрешил остаться В. И. в Красноярске до первых пароходов. Таким образом, В. И. прожил в Красноярске более двух месяцев и здесь не тратил даром времени.

В Красноярске имелась роскошная и редкая библиотека у купца Юдина**. Она находилась у него на даче в особом доме, и он книг из нее не выдавал никому. Чтобы пользоваться этой библиотекой, требовалось особое разрешение, которое Юдин выдавал по ходатайству лиц, хорошо ему знакомых. Вот как раз я и был таким лицом. Я написал Юдину письмо, потом просил его лично, и Юдин тогда разрешил В. И. заниматься в библиотеке***. В. И. каждый день с утра уходил к Юдину. От города до библиотеки было не менее трех верст. Сидел, занимался там целыми днями и только к вечеру возвращался домой. Время у него, таким образом, было занято, а потому он в городе мало где и показывался. К нам с Кулаковым он заходил. Большею частью он оставался с Кулаковым, так как я, занятый службой, практикой и общественными делами, редко бывал дома. В. И. прожил в Красноярске до первого парохода, а затем уехал Минусинск. Когда через три года В. И. возвращался из ссылки, меня в Красноярске не было, и больше мы с ним не встречались.

 

* Это была газета «Самарский Вестник», которая в 1856 г. издаваясь в Самаре под редакцией П. Маслова и Гвоздева. — Прим . Ред.

** Библиотека Г. В. Юдина, некогда крупнейшего в Сибири виноторговца - откупщика, насчитывала свыше 100 000 книг. Среди них было много рукописных. Библиотека вообще была богата редкими и ценными изданиями. В дореволюционное время наследники Юдина продали, почти за бесценок, эту библиотеку в Америку, и сейчас она служит украшением Вашингтона. — Прим ред.

*** Это письмо, найденное в архиве Юдина, сейчас хранится в музее приенисейского края (в Красноярске). Вот полный текст этого письма «Милостивый Государь Геннадий Васильевич. Некто г-н Ульянов (*) — мой знакомый, очень хотел бы осмотреть вашу интересную библиотеку и узнать условия, на которых вы допускаете возможность заниматься в ней. Он поэтому просил меня дать к вам рекомендацию, и вы сделаете мне большое одолжение исполнением его желания. Всегда готовый к вашим услугам Вл. Крутовский. 7 марта 97 года». На верхнем правом углу письма рукою Юдина сделана чернилами пометка: «9 марта 1897 года». (*) К звездочке, поставленной к слову «Ульянова», Юдин внизу письма сделал карандашом сноску: «Владимир Ильич». — Прим ред.

«Сибирские огни» 1925 год № 2

 

Благодарим за предоставленный материал Геннадия Нестерова

 

От авторов сайта: воспоминания бывшего депутата госдумы, рабочего и большевика.

Ф.Н. Самойлов

По следам минувшего

1954

Читать книгу "По следам минувшего" в формате PDF

 

 

Отрывки из книги:

... Маленькая убогая деревушка из восемнадцати  крытых соломой крестьянских изб приютилась на берегу речки Безымянки, в двадцати километрах от фабричного города Иваново-Вознесенска, в стороне от больших и малых дорог. Деревушка затерялась в окружающих её больших лесах, принадлежавших помещикам и купцам. «Кругом в лесу,—жаловались мужики,— а дров нет».

Земли у крестьян было мало, да и та скудно родила. Истощённая, сотни раз паханная песчаная почва требовала хорошего удобрения, а его не водилось: нехватка кормов не позволяла держать лишнюю скотину. Покосы приходилось покупать у помещика.

Крестьяне поголовно, за исключением нескольких мелких кустарей-сапожников, были бедняками и вести своё нищенское хозяйство без заработка на стороне не могли. Уходили па зиму в город, на фабрики. Почти каждая семья отпускала одного или нескольких работников в город на круглый год, спасая его заработком от окончательного разорения едва державшееся хозяйство. В деревню отходники приходили только по праздникам.

В семи километрах от деревни, в волостном селе, была школа. Но крестьяне, как правило, своих детей в школу не посылали — ходить было далеко, а дети не имели одежды и обуви; иные чуждались школы из-за своей косности и темноты: «Незачем нам учиться-то, деды и отцы наши прожили свой век неучёными не хуже нас!»

Все в деревне были неграмотны, за исключением одного-двух самоучек, умевших читать святцы и псалтырь.

Мужики считали себя верующими, но в вопросы религии не вникали, обряды исполняли не очень аккуратно. Строго соблюдались только посты' и постные дни. В среду и пятницу никто, кроме грудных детей, ничего «скоромного» не ел: питались исключительно хлебом и картошкой. Церковные службы крестьяне посещали редко. Молящиеся совершенно не понимали мудрёного церковно- славянского языка, на котором совершались церковные службы. На этом же языке, по памяти, передавалось от поколения к поколению несколько молитв для «домашнего обихода». Содержание и смысл их мало кто понимал.

Так называемый «престольный праздник» всегда заканчивался всеобщим пьянством. Рано утром мужики, бабы и молодёжь ехали в приходское село Лежнево, выстаивали в церкви обедню, заказывали молебны. К обеду возвращались домой. Собирались гости: ближние и дальние родственники и просто друзья-приятели. Начинался обед, поздравления с праздником. Из-за стола вставали пьяными. Затем начиналось «отгащивание». К вечеру деревня перепивалась — вечно тихая и безлюдная улица оглашалась пьяными криками. Всюду галдели, спорили, ругались, орали песни осипшими голосами.

«Праздник» часто кончался большими или малыми драками. Подравшиеся собирались в кучу, выпивали «мировую» водку и... снова ожесточённо дрались. Так проходило два-три дня...

В «престольный праздник» многие пропивали заработки и доходы целых месяцев. Наступали будни — с больной головой, с унылыми подсчётами пропитого и с изнурительной работой.

В засуху звали попа, ходили с иконами по полям и молились о дожде. Если случалось, что вскоре после молебна выпадал дождь, говорили: «Слава тебе, господи, услышаны наши молитвы! Сжалился господь над нами, грешными,— послал дождичек!» А когда, несмотря ни на какие молебны, дождя не было, жаловались: «Плохи наши дела, не услышал наши молитвы господь. Не посылает нам дождичка. Много, должно быть, грехов на нас, грешных...»

Деревня верила в лешего, домового, ведьм, колдунов, чертей. Суеверия подкреплялись разными «фактами» и «случаями» с «бывалыми» людьми.

Крестьяне работали, как вьючные животные, с утра до ночи, насколько хватало сил, ели впроголодь, а досуг заполняли пьянкой.

Представления о политике у наших крестьян были самые отсталые, первобытные. В деревне твёрдо верили, что «без бога свет не стоит, без царя земля не правится». Верили в басню, что «царя-освободителя» Александра II убили «господа-баре» за то, что он освободил крестьян от барской кабалы.

Урядников, становых и других царских слуг беднота, конечно, ненавидела за бесчисленные притеснения и поборы, но в открытую борьбу с ними вступала только в самых крайних случаях, когда какому-нибудь бедняку становилось уже невмоготу терпеть.

Жили мужики в тяжёлой нужде, в бесконечной заботе о хлебе, который доставался ценою непосильного труда, в заботе о том, чтобы прокормить скотину и себя, уплатить подати. Вокруг хлеба вращались все разговоры и помыслы, в особенности в годы плохих урожаев. Собирался ли деревенский сход, созванный старостой для обсуждения «мирских дел», сходилось ли несколько мужиков случайно — разговор заводился неизменно один и тот же: о хлебе, податях, о корме для скота.

... А между тем стачка продолжалась, ей не было видно конца. Владельцы предприятий упорствовали, не хотели итти ни на какие уступки. Некоторые из них, вроде Мефодия, Гарелина, Фокина и др., говорили, что лучше выбросить в реку деньги, чем повысить заработок хотя бы на несколько процентов. Исключение составили владельцы ситцепечатной фабрики — Грязновы, которые, наконец, прибавили к заработной плате несколько процентов и пошли на некоторое сокращение рабочего дня, а также удовлетворили большую часть требований, относящихся к внутреннему распорядку фабрики, как то: об образовании смешанной паритетной комиссии для приёма и увольнения рабочих, об отмене обысков и пр. Владельцы этой фабрики считались «либералами», но и эти «либералы» пошли на уступки, сломленные упорством рабочих, после того как возобновились собрания на Талке.

По поводу прибавок Грязнова другие фабриканты послали губернатору следующее заявление:

«Узнав, что правление Покровской мануфактуры Грязнова желает действовать самостоятельно и вызывает сегодня заведующего Попова и депутатов рабочих в Москву, а также зная намерения правления делать дальнейшие своеобразные и невозможные для всех остальных уступки, мы находим, что такие действия могут совершенно испортить всё дело и затянуть забастовку вновь на продолжительное время, а поэтому просим Ваше Превосходительство в защиту всей промышленности запретить Грязнову принимать в течение забастовки не согласованные с другими фирмами меры и не допустить отправки депутатов в Москву»1.

... Едва наши товарищи очутились на другом берегу, как были окружены черносотенцами, которые с дикими криками накинулись на них и начали избивать, а казаки, выстроившись в полукруг около этой шайки негодяев, избивавших двух безоружных людей, одобрительно покрикивали. Через несколько минут Отец уже лежал на земле, а другой товарищ, каким-то чудом вырвавшись из кольца погромщиков, стремительно перебежал на нашу сторону. Тогда казаки повернули лошадей и быстро двинулись обратно к станции железной дороги. За ними побежала и вся толпа черносотенцев.

У спасшегося товарища оказалась сильно разбитой голова, из виска текла кровь, он был весь окровавлен, а Отца мы подняли мёртвым. Когда его принесли к сторожке, выяснилось, что у него пробит череп тупым оружием. Тело Отца мы молча отнесли в лес и разошлись, когда стемнело.

... Утром 23 октября после бессонной ночи я вместе с несколькими товарищами направился на площадь к городской управе, где, по полученным нами сведениям, происходило собрание монархистов. Не дойдя до улицы Пески, мы увидели «патриотическую манифестацию», которая двигалась через Туляковский мост. Во главе манифестации шли попы с крестами и кадилами, над ними развевались церковные хоругви и несколько больших трёхцветных флагов. Несли иконы и портрет Николая II. В петлицах у всех манифестантов виднелись белые бантики. Попы пели «Спаси, господи, люди твоя», а остальная толпа орала на все лады «ура» и «Боже, царя храни».

Манифестация, пройдя мост, повернула на Георгиевскую улицу и двинулась по направлению к управе. Мы повернули туда же, чтобы узнать, что эта черносотенная банда будет делать. На Георгиевской улице группа товарищей сообщила нам, что на площади избивают депутатов, евреев и забастовщиков; бьют и тех, кого подозревают в сочувствии к забастовщикам, и тех, кто не имеет белых ленточек в петлицах. Товарищи настоятельно предложили нам вернуться обратно.

С площади в это время доносился дикий вой, стоны избиваемых. Мы повернули обратно на Голодаиху (рабочий квартал, где я тогда жил). Хозяйка квартиры встретила меня известием, что ищут депутатов и, когда находят, то избивают не только их самих, но и хозяев квартиры. Дрожа от страха, она просила, чтобы я ушёл и не возвращался, пока всё не успокоится. Я отправился на одну из главных улиц этой части города — Новодмитриевскую. Здесь тоже орудовали черносотенцы. Они громили квартиры и избивали всех, казавшихся им подозрительными.

И происходило все это под охраной казаков, с благословения «духовных» и при участии полицейских властей.

Много описаний отдельных случаев погромов с убийствами социал-демократов. Кстати погромы это не убийство евреев, а массовое избиение толпой какой-либо группы населения, сопровождающееся убийствами, разорением и грабежом имущества.

Изменение избирательного закона: возрастного и имущественного ценза, лишение избирательного права Средней Азии и т.д.

... Число городов, непосредственно выбиравших в Думу, было сокращено с 26 до 7. Избирательные права предоставлялись рабочим только 6 крупнейших промышленных губерний: Московской, Петербургской, Владимирской, Екатеринославской, Харьковской и Костромской. Рабочие же России в целом избирательных прав не получили.

... В Польше допускались к выборам землевладельцы, имеющие не менее 100 десятин, а в Сибири — 300 десятин. Число членов Государственной думы, избираемой сроком па пять лет, не должно было превышать 524 человек.

Помещики и крупная буржуазия но этому закону имели 4249 выборщиков, всё остальное население России — 2 962 выборщика, т. е. почти в полтора раза меньше. Один голос помещика (по этому закону) равнялся 3 голосам буржуазии, 15 голосам крестьян и 45 голосам рабочих. Таково было «равноправие верноподданных».

С наступлением реакции начались аресты членов партии. В 1907 г. За принадлежность к партии было посажены 40 человек. 3 человека умерли в тюрьме, не дожив до суда. Суд начался в 1910 г. Обвинения против 10 человек были сняты прокурором за недоказанностью, еще 10 по суду были оправданы.

... В январе 1913 г. у меня в комнате поселился Яков Михайлович Свердлов. Он тогда был фактическим редактором газеты «Правда». Перед этим он бежал из ссылки, из Нарымского края, и жил в Петербурге нелегально. Часто он целыми сутками не выходил из комнаты и возился с газетными рукописями. Он участвовал во всех наших совещаниях, которые устраивались у меня или у Бадаева на квартире, и давал нам советы по всем вопросам партийной и думской работы. Это был исключительно чуткий, хороший товарищ, и я очень с ним сжился.

Но вот однажды (это было в начале февраля) ко мне явился дворник нашего дома и, вызвав меня в коридор, заявил, что у него есть сведения о том, что в моей комнате проживает непрописанное лицо и в нашем дворе появились агенты тайной полиции, которые, должно быть, следят за моим товарищем.

— Если его арестуют,— сказал дворник,— то и вам и мне придётся отвечать за то, что он проживал без прописки.

Я ответил дворнику, что его не касается, кто у меня проживает, но, как только он вышел, созвал нашу шестёрку. Мы поняли, что Свердлову грозит немедленный арест, и решили переправить его на другую квартиру. Вечером в тот же день, когда уже стемнело, мы всей группой вышли во двор. Окружив, закрыли собой со всех сторон Якова Михайловича и подошли к выходящему на набережную Невы деревянному забору. За забором, на набережной, уже ждал извозчик. Мы помогли Якову Михайловичу перелезть через забор, и он благополучно уехал на новую квартиру (к Малиновскому). Назавтра, постояв ещё полдня во дворе у моей квартиры, шпики исчезли. Яков Михайлович прожил на новом месте несколько дней, а затем переехал к Петровскому. В ночь с 9 на 10 февраля на квартиру Петровского явилась полиция и арестовала Якова Михайловича. Петровский протестовал, заявляя, что он депутат и поэтому квартира его неприкосновенна, но полиция не обратила на это никакого внимания. Его даже не допустили к телефону, когда он хотел позвонить о совершённом над ним полицией насилии.

... Дом, в котором жил Владимир Ильич, находился на окраине, в восточной части города, на улице Любомирского. Квартира Владимира Ильича состояла из двух небольших комнат; в ней находились две простенькие кровати, два простых деревянных стола и несколько деревянных стульев и табуреток.

Меня радушно встретила Надежда Константиновна Крупская. Она сообщила мне, что Владимир Ильич находится в отъезде и будет только через несколько дней.

Надежда Константиновна, конечно, очень интересовалась всем, что происходило тогда в России, но, слушая мою информацию об этом, часто меня прерывала словами: не спешите, вам много говорить нельзя, вы успеете ещё рассказать, будет ещё время.

Эту ночь я переночевал в квартире Владимира Ильича, а па следующий день меня перевели на квартиру Александра Антоновича Трояновского.

В ожидании Владимира Ильича я старался хорошо продумать мою информацию, которую я должен был ему сделать о том, что мне было известно о наших партийных делах в России, о работе думской фракции, о газете «Правда» и т. д.

Владимира Ильича до того времени я ещё никогда не видал, и предстоящая первая встреча с вождём нашей партии вызывала у меня некоторую робость. Но когда Владимир Ильич приехал и я с ним встретился, то сразу увидел, что передо мной простой русский человек. Всё в нём было просто: и его наружность, и даже костюм, жесты при разговоре, и только глаза Владимира Ильича показались мне какими-то необыкновенными, в них горел какой-то особый огонёк, который порой, казалось, пронизывал меня насквозь.

После того, как Владимир Ильич подробно осведомился о состоянии моего здоровья, я приступил было к рассказу о положении наших партийных дел в России, но он, как и Надежда Константиновна, очень скоро меня остановил словами: вам много говорить подряд вредно. Расскажете постепенно, не спеша.

Стремясь ободрить меня, Владимир Ильич говорил: мы постараемся вас вылечить во что бы то ни стало, только не падайте духом.

На другой день Владимир Ильич направил меня через находившегося тогда там товарища С. Ю. Богоцкого к известному тогда в Кракове врачу, доценту университета, доктору Ландау. Осмотрев меня, доктор дал совет поехать на лечение в Швейцарию.

После этого я ещё оставался некоторое время в Кракове и имел возможность ежедневно видеть Владимира Ильича и беседовать с ним по ряду интересовавших его и меня вопросов.

Владимир Ильич усиленно занимался партийными делами — много читал, писал и ежедневно вечерами, часов в 11, сам ездил на вокзал для отправки в Россию своей почты (статьи для нашей большевистской печати, речи для депутатов-большевиков, инструктивные указания по партийной работе и другие материалы).

Вскоре я выехал в Швейцарию. Провожая меня на вокзал, Владимир Ильич крепко наказывал, чтобы я писал ему о ходе моего лечения, а находившимся в городе Берне русским эмигрантам-большевикам Владимир Ильич написал, чтобы они как можно скорее и лучше устроили меня на лечение.

В Швейцарии я пробыл довольно долго и часто переписывался с Владимиром Ильичём. В своих письмах Владимир Ильич, справляясь о моём здоровье, советовал поменьше думать о делах и больше заниматься лечением, сообщал иногда о политических новостях. Писем этих у меня было порядочно, но все они погибли во время нашего ареста в Петрограде в ноябре 1914 г. (были сожжены нами вместе со многими другими материалами).

К июлю я поправился, окреп и собирался уже возвращаться в Россию, но разразившаяся империалистическая война этому помешала.

Германская и австрийская границы были закрыты, и прежде чем ехать, нужно было долго выяснять, какие имелись ещё пути в Россию. В это время я находился в дачном местечке Лайзиген.

Однажды от Владимира Ильича из Австрии была получена мною телеграмма с просьбой выслать некоторую сумму денег, если возможно. Перед этим я получил из Петербурга моё думское жалованье и послал Владимиру Ильичу телеграфом 500 франков. После этого совершенно неожиданно швейцарской полицией были арестованы некоторые имевшие со мной связь русские политэмигранты, а на другой день, когда я находился у одного из них и сидел на крылечке дачи, появились на велосипедах какие-то невиданные ещё мною типы.

... Позднее стало известно, что Владимир Ильич посылки моей не получил. Ему только было сообщено, что «на его имя имеется почтовое отправление и что ему, как подданному воюющей с Австрией державы, оно выдано быть не может».

... В это время я был снова в городе Берне, где тогда находился и Владимир Ильич. Он только что приехал сюда из Австрии после освобождения из-под ареста, которому он был подвергнут австрийскими властями, как подданный воюющей с Австрией державы. На следующий день по прибытии в Берн, 24 августа, Владимир Ильич выступил на собрании с докладом об отношении к войне местной группы большевиков. Собрание происходило в лесу, за городом. Владимир Ильич говорил, что всякие разговоры о защите отечества есть шовинизм и всякая помощь царскому правительству в войне есть прямая измена рабочему классу, что поэтому нам необходимо использовать все военные затруднения царского правительства для самой решительной борьбы с ним; далее он говорил, что нужно во всём мире вести агитацию за превращение империалистической войны в войну гражданскую, что рабочим всех воюющих стран необходимо направить оружие против своей буржуазии и своих правительств.

... Я пробыл в Берне вместе с В. И. Лениным недели две. В это время Владимир Ильич был озабочен вопросом о пересылке в Россию выработанных им известных тезисов ЦК нашей партии о войне. Удобным случаем для этого представлялась моя поездка в Россию. Но мой отъезд задерживался. Я был здоров, мог уже долго ходить, не чувствуя особой усталости, но выбраться из Швейцарии было нелегко. Ехать прямым путём, через Австрию и Германию, было невозможно. Тогда я решил ехать через Италию и Балканские государства. При помощи Владимира Ильича Ленина достали небольшую сумму денег; Владимир Ильич дал мне тезисы ЦК о войне для передачи их в Петроград. Одновременно они были посланы и другим путём, каким-то пароходом. Распростившись с Владимиром Ильичём и с остальными товарищами, я, наконец, выехал о двумя другими товарищами из Берна и скоро был на границе Италии. После небольшой остановки, сделанной для осмотра наших документов и багажа, я переехал границу и двинулся дальше.

Про поведение Каменева на суде

... Каменев повёл себя на суде, как подлый, презренный трус. В показаниях на предварительном допросе он указывал, что не согласен с лозунгом поражения царского правительства в войне и солидаризируется в этом вопросе с социал-патриотом Иорданским.

Каменев, уполномоченный по руководству работой нашей фракции, должен был собственным примером давать тон поведения фракции, перед царским судом. Вместо этого он с самого начала пытался вызовом в свидетели тогдашнего оборонца Иорданского доказать суду, что он не против войны и что взгляды его по этому вопросу совершенно противоположны взглядам ЦК партии. Заняв такую явно антипартийную позицию, Каменев поставил фракцию в весьма тяжёлое положение. Фракция нащупывала правильную политическую линию, а Каменев тащил её назад, преследуя одну задачу: как можно дешевле отделаться и удачнее вывернуться от угрожающей расправы царского суда. Таким образом, ещё в годы империалистической войны Каменев показал себя как оппортунист, капитулянт, изменник делу партии. Это предательское поведение Каменева было решительно осуждено Лениным.

... На собрании Г. И. Петровский сделал доклад о нашем процессе. Он отметил отсутствие руководства фракцией во время процесса (это входило в прямую обязанность Каменева). Именно поэтому у нас не было общего плана поведения, и члены фракции выступали и вели себя на суде кто как умел.

После доклада развернулись оживлённые прения, в которых выступали Сталин, Свердлов, Спандарян, Яковлев, Муранов и др. Выступавшие отмечали ошибки, допущенные нами на суде, говорили, что мы недостаточно твёрдо заявили о своём отрицательном отношении к войне. Все указывали на совершенно недопустимое поведение Каменева, который не только не выполнил своей обязанности — руководить фракцией, но занял позицию оборонца и предательски вёл себя на суде.

... Мы были крайне возмущены, когда узнали о безобразной выходке капитулянта Каменева на митинге в Ачинске, о его выступлении с оборонческой речью, о посланной им приветственной телеграмме Михаилу Романову и лобзании с ачинскими «отцами города» по поводу «завершённой революции». В Петрограде этот прожжённый оппортунист с группой таких же капитулянтов занял позицию условной поддержки Временного правительства и продолжавшейся войны. Нас, знавших этого предателя ещё со времени судебного процесса думской большевистской фракции, такое поведение Каменева не удивило.

...  3 апреля из эмиграции приехал в Петроград В. И. Ленин. Я находился в числе питерских большевиков, встречавших Владимира Ильича на Финляндском вокзале. Вся площадь у вокзала была занята рабочими, солдатами и матросами. На площади стоял броневик. Все прилегавшие к вокзалу улицы были также полны народа: это шли рабочие демонстрации встречать своего вождя. Настроение было праздничное, приподнятое. Улицы оглашались пением революционных песен. Несмотря на позднее время (была уже глубокая ночь), народ всё прибывал. Ночную тьму пронизывали лучи прожекторов, заливавшие ярким светом привокзальную площадь. Над сплошным морем голов в ночной темноте колыхалось множество огней. Это были зажжённые факелы, которые несли демонстранты. Всюду виднелись красные знамёна и полотнища с надписью: «Привет Ленину». Томительно шли часы ожидания. Поезд задерживался в пути рабочими демонстрациями, выходившими встречать Владимира Ильича. Но вот, наконец, поезд подошёл к перрону. Трудно словами передать ликование, охватившее всех вокруг. Едва Владимир Ильич сошел со ступенек вагона, как его подхватили на руки и понесли сквозь толпу на вокзал.

Спустя некоторое время Владимир Ильич появился на привокзальной площади перед народом у броневика. Владимир Ильич хотел было уже начать говорить, но его подхватили матросы и солдаты и подняли на броневик. Как сейчас вижу перед собой Ильича высоко над толпой, в распахнутом пальто, с торчащей из кармана кепкой, с поднятой рукой. Первыми его словами, обращёнными к рабочим, солдатам, матросам, был призыв к борьбе за социалистическую революцию. Эта первая речь Владимира Ильича озарила сознание людей каким-то особо ярким светом.

В сопровождении всей массы народа Владимир Ильич с Финляндского вокзала на броневике направился к дворцу Кшесинской, где тогда находились Центральный и Петроградский комитеты нашей партии. С балкона Владимир Ильич повторил свою речь перед громадной массой народа, собравшейся перед дворцом. И вновь громко прозвучал ленинский призыв, провозглашавший подъём революции на высшую ступень: «Да здравствует социалистическая революция!».

Помню, тогда враги революции, видевшие в Ленине признанного вождя рабочего класса и потому считавшие его своим самым опасным врагом, всячески старались очернить, оклеветать Владимира Ильича. Кадетская «Речь», эсеровское «Дело народа», вторя самым гнусным клеветническим выдумкам черносотенцев, возглавили в печати клеветническую кампанию против Ленина. Но этим подлым, трусливым людишкам было невдомёк, что нет такой силы в мире, которая могла бы оторвать массы от Ленина и Ленина от масс.

Рабочие и солдаты ответили клеветникам множеством резолюций гневного протеста, а затем, в день приезда Ленина,— демонстрацией солидарности со своим вождём.

Утром 4 апреля Владимир Ильич выступил с докладом о войне и революции на собрании большевиков — участников Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов. На это собрание отправился и я. На лестнице, ведущей во второй этаж, где в большой комнате должно было состояться совещание, я встретился с Владимиром Ильичём. Ленин сразу узнал меня, остановил и забросал вопросами: как перенёс ссылку, как здоровье, лечусь ли я и у кого? Как и тогда, в первую встречу в Кракове, Владимир Ильич участливо всматривался в меня своими внимательными пытливыми глазами, как бы ища на моём лице следы перенесённых лишений.

Я ответил Владимиру Ильичу, что перенёс ссылку неплохо, чувствую себя удовлетворительно и готов взяться за работу. Но Владимир Ильич, не дав договорить мне, сказал:

— Нет, нет, вам надо ещё основательно подлечиться. Мой совет вам, обратитесь к профессорам. Эти — специалисты, они всю жизнь учатся своему делу, следят за наукой, у них большая практика. Им, конечно, надо хорошо заплатить, но это пустяки. Они помогут вам наверняка.

Взволнованный и ободренный разговором с Владимиром Ильичём, я вместе с другими товарищами поднялся на второй этаж. Собрание было многолюдным.

Слово предоставили Владимиру Ильичу. Бурной овацией встретили большевики своего вождя. Затаив дыхание, вслушивались мы в каждое слово ленинской речи.

Эта речь Ленина, известная в истории под названием Апрельских тезисов, явилась для нас настоящим откровением. Мы, большевики-подпольщики, прошедшие под руководством Ленина и Сталина прекрасную школу борьбы за дело рабочего класса, и после Февральской революции в основном правильно ориентировались в обстановке: сразу в своём подавляющем большинстве заняли непримиримую позицию в отношении буржуазного Временного правительства и империалистической войны и считали революцию далеко не законченной. Но нам не была ясной конкретная перспектива дальнейшей борьбы.

Владимир Ильич в своём докладе решительно провозгласил переход от первого этапа революции (Февральской буржуазно-демократической) ко второму этапу — к революции социалистической, которая должна дать власть в руки пролетариата и бедняцких слоёв крестьянства.

Ленин предложил заменить устаревшее положение марксистской теории, гласившее, что лучшей формой государства переходного к социализму периода является парламентская республика. Он выдвинул тезис о Республике Советов как наиболее совершенной и целесообразной форме политической организации общества при переходе от капитализма к социализму.

Далее Владимир Ильич говорил о грабительском характере продолжавшейся войны, о том, что эту войну нельзя кончить истинно демократическим миром, не свергнув буржуазии. Ленин выдвинул требование: «Никакой поддержки Временному правительству», и призвал большевиков к терпеливой, систематической и настойчивой разъяснительной работе в массах.

Во время доклада Ленина к нам на совещание пришли несколько товарищей снизу и попросили Владимира Ильича повторить свой доклад в зале заседаний Думы, где собрались делегаты, приехавшие на Всероссийское совещание Советов рабочих и солдатских депутатов. Среди делегатов были большевики и меньшевики. В. И. Ленин согласился. Когда Ленин говорил на этом новом собрании, со стороны меньшевиков слышались громкие реплики, иногда злобные выкрики. Ни на один миг не прерывая нити своего доклада, Владимир Ильич мимоходом парировал выкрики меньшевиков, и меньшевистские крикуны сразу умолкали, блекли, скошенные убийственной ленинской логикой.

Помню особо злобно меньшевики выкрикивали, когда Ленин говорил о необходимости переименовать нашу партию из социал-демократической в коммунистическую, о том, что социал-демократами себя называют и меньшевики и все западноевропейские социал-шовинисты, опозорившие и загрязнившие это название подлой изменой социализму. Пора сбросить «грязное белье», говорил Владимир Ильич.

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

ДЕРЕВНЯ И ГОРОД (1880—1890 гг.)

Глава первая. Деревня. Крестьянская семья. Детство. Рассказы о фабрике

Глава вторая. Крестьянский быт. Хозяйство. Деревенские кулаки — «фабриканты»

Глава третья. После раздела семьи. Моя работа дома и в поле. Нищета. Переезд в город

Глава четвёртая. В гостинице. Хозяева, служащие, товарищи

Глава пятая. «Мальчик» в магазине. Господа торговцы. Хозяйский расчёт

Глава шестая. На фабрике. Нравы и обычаи. Тяжёлая жизнь. Книги

Глава седьмая. Первое знакомство с партийными работниками. Организационное собрание ивановских социал-демократов в мае 1903 г. Иваново-Вознесенская партийная организация. Работа в марксистских кружках

Глава восьмая. Листовки и прокламации. Отношение к ним рабочих. Массовки в лесу. Первое столкновение с казаками

1905 ГОД В ИВАНОВО-ВОЗНЕСЕНСКЕ

Глава девятая. Русско-японская война. Положение рабочих перед революцией 1905 г. Революционный подъём масс. Маёвка, Первые стачки ивановских рабочих

Глава десятая. Всеобщая стачка иваново-вознесенских рабочих. Совет рабочих депутатов. «Свободный университет» на Талке. Социал-демократическая организация в период стачки

Глава одиннадцатая. Расстрел на Талке. Стачка продолжается

Глава двенадцатая. Первый арест. Допрос у полицмейстера. Освобождение по требованию рабочих. На фабриках после стачки

Глава тринадцатая. Царский манифест. Наши демонстрации. Черносотенцы за «работой». Расстрел безработных

Глава четырнадцатая. Иваново-Вознесенская окружная социал-демократическая организация. Первые крестьянские социал-демократические ячейки. Кампания бойкота I Государственной думы. Безработица

Глава пятнадцатая. Организация безработных. Возникновение профессиональных союзов текстильщиков

Глава шестнадцатая. Иваново-Вознесенский союз РСДРП. Арест М. В. Фрунзе. Выборы во II Государственную думу. Областная конференция профессиональных союзов

ПАРТИЙНАЯ И ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ РАБОТА В ГОДЫ СТОЛЫПИНСКОЙ РЕАКЦИИ (1908—1912 гг.)

Глава семнадцатая. Выборы в III Государственную думу

Глава восемнадцатая. Массовые аресты. Разгром партийного руководства. Судебный процесс Иваново-Вознесенского союза РСДРП

Глава девятнадцатая. Поход против профессиональных союзов. Мой арест. Под гласным надзором полиции. Провал второй подпольной типографии

Глава двадцатая. Попытки восстановить организацию. В родной деревне. Новые допросы

Глава двадцать первая. Жандармские уловки. Суд. Разгром профсоюзов

В IV ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ

Глава двадцать вторая. Новый подъём рабочего движения. Подготовка к избирательной кампании

Глава двадцать третья. Избирательная кампания в IV Государственную думу. Проводы депутата

Глава двадцать четвёртая. Москва — Петербург. Социал-демократы в IV Государственной думе

Глава двадцать пятая. Открытие IV Государственной думы

Глава двадцать шестая. IV Государственная дума. Наше отношение к так называемой «объединённой» оппозиции. Декларация правительства Коковцева. Наша декларация

Глава двадцать седьмая. Шестёрка и семёрка. Аресты Я. М. Свердлова и И. В. Сталина

Глава двадцать восьмая. Отношение властей к рабочему депутату

Глава двадцать девятая. Газета «Правда». Работа на местах. Шпики

Глава тридцатая. Аресты в Иваново-Вознесенске. Стачечное движение и ликвидаторы. Московская рабочая газета «Наш путь»

Глава тридцать первая. Раскол социал-демократической фракции IV Государственной думы. Травля большевиков ликвидаторами

Глава тридцать вторая. Страховая кампания. Снова в Иваново- Вознесенске. Поездка за границу и встреча с Владимиром Ильичом Лениным

Глава тридцать третья. Уход из Думы Малиновского. Стычки бастующих рабочих с полицией в Петербурге. Закрытие рабочих газет. Объявление войны и наша военная декларация

Глава тридцать четвёртая. Возвращение в Россию. Италия, Греция, Сербия, Болгария, Румыния

Глава тридцать пятая. Первое совещание социал-демократической рабочей фракции с партийными работниками в Финляндии

Глава тридцать шестая. Второе совещание фракции с представителями социал-демократических организаций в Озерках. Арест

Глава тридцать седьмая. В тюрьме. Первый допрос

Глава тридцать восьмая. Мои литературные опыты в одиночке

Глава тридцать девятая. Первое свидание с женой. Болезнь. Сожитель по камере

Глава сороковая. Окончание следствия

Глава сорок первая. Организация защиты. Ознакомление с делом. Наши главные показания. Неудачное обвинение в государственной измене

Глава сорок вторая. Суд и приговор

Глава сорок третья. Созыв Государственной думы и сё отношение к нашему делу. Печать о нашем деле. Перевод в «Кресты»

Глава сорок четвёртая. Снова в предварилке. В Сибирь

ФРАКЦИЯ ДУМСКИХ БОЛЬШЕВИКОВ В ССЫЛКЕ

Глава сорок пятая. От Петрограда до Красноярска. Стоянка в Вологде. Красноярская тюрьма. Отправка па «место водворения»

Глава сорок шестая. От Красноярска до Енисейска. Енисейская пересыльная тюрьма. На лодках по Енисею

Глава сорок седьмая. Анциферовская тюрьма, В селе Ворогове. Монастырское. Наш доклад

Глава сорок восьмая. Обратный путь от Монастырского до Енисейска. В Енисейске. Наш доклад ссыльным

Глава сорок девятая. Вести из Иваново-Вознесенска. Заседание фракции и обращение в Государственную думу

Глава пятидесятая. С «волчьим билетом» но Енисею. Жизнь в Минусинске

КОНЕЦ ССЫЛКИ. В РЕВОЛЮЦИОННОМ ПЕТРОГРАДЕ

Глава пятьдесят первая. Февральские дни в Минусинске. Возвращение в Петроград

Глава пятьдесят вторая. Снова в Петрограде. Похороны жертв революции. На Финляндском вокзале. Встреча с В. И. Лениным. Доклад Ленина о войне и революции