Воспоминания

Администрация считает, что на сайте необходимо наличие ВСЕХ воспоминаний о Ленине его современников, в том числе и тех, с чьим мнением мы не согласны.

От авторов сайта: воспоминания бывшего депутата госдумы, рабочего и большевика.

Ф.Н. Самойлов

По следам минувшего

1954

Читать книгу "По следам минувшего" в формате PDF

 

 

Отрывки из книги:

... Маленькая убогая деревушка из восемнадцати  крытых соломой крестьянских изб приютилась на берегу речки Безымянки, в двадцати километрах от фабричного города Иваново-Вознесенска, в стороне от больших и малых дорог. Деревушка затерялась в окружающих её больших лесах, принадлежавших помещикам и купцам. «Кругом в лесу,—жаловались мужики,— а дров нет».

Земли у крестьян было мало, да и та скудно родила. Истощённая, сотни раз паханная песчаная почва требовала хорошего удобрения, а его не водилось: нехватка кормов не позволяла держать лишнюю скотину. Покосы приходилось покупать у помещика.

Крестьяне поголовно, за исключением нескольких мелких кустарей-сапожников, были бедняками и вести своё нищенское хозяйство без заработка на стороне не могли. Уходили па зиму в город, на фабрики. Почти каждая семья отпускала одного или нескольких работников в город на круглый год, спасая его заработком от окончательного разорения едва державшееся хозяйство. В деревню отходники приходили только по праздникам.

В семи километрах от деревни, в волостном селе, была школа. Но крестьяне, как правило, своих детей в школу не посылали — ходить было далеко, а дети не имели одежды и обуви; иные чуждались школы из-за своей косности и темноты: «Незачем нам учиться-то, деды и отцы наши прожили свой век неучёными не хуже нас!»

Все в деревне были неграмотны, за исключением одного-двух самоучек, умевших читать святцы и псалтырь.

Мужики считали себя верующими, но в вопросы религии не вникали, обряды исполняли не очень аккуратно. Строго соблюдались только посты' и постные дни. В среду и пятницу никто, кроме грудных детей, ничего «скоромного» не ел: питались исключительно хлебом и картошкой. Церковные службы крестьяне посещали редко. Молящиеся совершенно не понимали мудрёного церковно- славянского языка, на котором совершались церковные службы. На этом же языке, по памяти, передавалось от поколения к поколению несколько молитв для «домашнего обихода». Содержание и смысл их мало кто понимал.

Так называемый «престольный праздник» всегда заканчивался всеобщим пьянством. Рано утром мужики, бабы и молодёжь ехали в приходское село Лежнево, выстаивали в церкви обедню, заказывали молебны. К обеду возвращались домой. Собирались гости: ближние и дальние родственники и просто друзья-приятели. Начинался обед, поздравления с праздником. Из-за стола вставали пьяными. Затем начиналось «отгащивание». К вечеру деревня перепивалась — вечно тихая и безлюдная улица оглашалась пьяными криками. Всюду галдели, спорили, ругались, орали песни осипшими голосами.

«Праздник» часто кончался большими или малыми драками. Подравшиеся собирались в кучу, выпивали «мировую» водку и... снова ожесточённо дрались. Так проходило два-три дня...

В «престольный праздник» многие пропивали заработки и доходы целых месяцев. Наступали будни — с больной головой, с унылыми подсчётами пропитого и с изнурительной работой.

В засуху звали попа, ходили с иконами по полям и молились о дожде. Если случалось, что вскоре после молебна выпадал дождь, говорили: «Слава тебе, господи, услышаны наши молитвы! Сжалился господь над нами, грешными,— послал дождичек!» А когда, несмотря ни на какие молебны, дождя не было, жаловались: «Плохи наши дела, не услышал наши молитвы господь. Не посылает нам дождичка. Много, должно быть, грехов на нас, грешных...»

Деревня верила в лешего, домового, ведьм, колдунов, чертей. Суеверия подкреплялись разными «фактами» и «случаями» с «бывалыми» людьми.

Крестьяне работали, как вьючные животные, с утра до ночи, насколько хватало сил, ели впроголодь, а досуг заполняли пьянкой.

Представления о политике у наших крестьян были самые отсталые, первобытные. В деревне твёрдо верили, что «без бога свет не стоит, без царя земля не правится». Верили в басню, что «царя-освободителя» Александра II убили «господа-баре» за то, что он освободил крестьян от барской кабалы.

Урядников, становых и других царских слуг беднота, конечно, ненавидела за бесчисленные притеснения и поборы, но в открытую борьбу с ними вступала только в самых крайних случаях, когда какому-нибудь бедняку становилось уже невмоготу терпеть.

Жили мужики в тяжёлой нужде, в бесконечной заботе о хлебе, который доставался ценою непосильного труда, в заботе о том, чтобы прокормить скотину и себя, уплатить подати. Вокруг хлеба вращались все разговоры и помыслы, в особенности в годы плохих урожаев. Собирался ли деревенский сход, созванный старостой для обсуждения «мирских дел», сходилось ли несколько мужиков случайно — разговор заводился неизменно один и тот же: о хлебе, податях, о корме для скота.

... А между тем стачка продолжалась, ей не было видно конца. Владельцы предприятий упорствовали, не хотели итти ни на какие уступки. Некоторые из них, вроде Мефодия, Гарелина, Фокина и др., говорили, что лучше выбросить в реку деньги, чем повысить заработок хотя бы на несколько процентов. Исключение составили владельцы ситцепечатной фабрики — Грязновы, которые, наконец, прибавили к заработной плате несколько процентов и пошли на некоторое сокращение рабочего дня, а также удовлетворили большую часть требований, относящихся к внутреннему распорядку фабрики, как то: об образовании смешанной паритетной комиссии для приёма и увольнения рабочих, об отмене обысков и пр. Владельцы этой фабрики считались «либералами», но и эти «либералы» пошли на уступки, сломленные упорством рабочих, после того как возобновились собрания на Талке.

По поводу прибавок Грязнова другие фабриканты послали губернатору следующее заявление:

«Узнав, что правление Покровской мануфактуры Грязнова желает действовать самостоятельно и вызывает сегодня заведующего Попова и депутатов рабочих в Москву, а также зная намерения правления делать дальнейшие своеобразные и невозможные для всех остальных уступки, мы находим, что такие действия могут совершенно испортить всё дело и затянуть забастовку вновь на продолжительное время, а поэтому просим Ваше Превосходительство в защиту всей промышленности запретить Грязнову принимать в течение забастовки не согласованные с другими фирмами меры и не допустить отправки депутатов в Москву»1.

... Едва наши товарищи очутились на другом берегу, как были окружены черносотенцами, которые с дикими криками накинулись на них и начали избивать, а казаки, выстроившись в полукруг около этой шайки негодяев, избивавших двух безоружных людей, одобрительно покрикивали. Через несколько минут Отец уже лежал на земле, а другой товарищ, каким-то чудом вырвавшись из кольца погромщиков, стремительно перебежал на нашу сторону. Тогда казаки повернули лошадей и быстро двинулись обратно к станции железной дороги. За ними побежала и вся толпа черносотенцев.

У спасшегося товарища оказалась сильно разбитой голова, из виска текла кровь, он был весь окровавлен, а Отца мы подняли мёртвым. Когда его принесли к сторожке, выяснилось, что у него пробит череп тупым оружием. Тело Отца мы молча отнесли в лес и разошлись, когда стемнело.

... Утром 23 октября после бессонной ночи я вместе с несколькими товарищами направился на площадь к городской управе, где, по полученным нами сведениям, происходило собрание монархистов. Не дойдя до улицы Пески, мы увидели «патриотическую манифестацию», которая двигалась через Туляковский мост. Во главе манифестации шли попы с крестами и кадилами, над ними развевались церковные хоругви и несколько больших трёхцветных флагов. Несли иконы и портрет Николая II. В петлицах у всех манифестантов виднелись белые бантики. Попы пели «Спаси, господи, люди твоя», а остальная толпа орала на все лады «ура» и «Боже, царя храни».

Манифестация, пройдя мост, повернула на Георгиевскую улицу и двинулась по направлению к управе. Мы повернули туда же, чтобы узнать, что эта черносотенная банда будет делать. На Георгиевской улице группа товарищей сообщила нам, что на площади избивают депутатов, евреев и забастовщиков; бьют и тех, кого подозревают в сочувствии к забастовщикам, и тех, кто не имеет белых ленточек в петлицах. Товарищи настоятельно предложили нам вернуться обратно.

С площади в это время доносился дикий вой, стоны избиваемых. Мы повернули обратно на Голодаиху (рабочий квартал, где я тогда жил). Хозяйка квартиры встретила меня известием, что ищут депутатов и, когда находят, то избивают не только их самих, но и хозяев квартиры. Дрожа от страха, она просила, чтобы я ушёл и не возвращался, пока всё не успокоится. Я отправился на одну из главных улиц этой части города — Новодмитриевскую. Здесь тоже орудовали черносотенцы. Они громили квартиры и избивали всех, казавшихся им подозрительными.

И происходило все это под охраной казаков, с благословения «духовных» и при участии полицейских властей.

Много описаний отдельных случаев погромов с убийствами социал-демократов. Кстати погромы это не убийство евреев, а массовое избиение толпой какой-либо группы населения, сопровождающееся убийствами, разорением и грабежом имущества.

Изменение избирательного закона: возрастного и имущественного ценза, лишение избирательного права Средней Азии и т.д.

... Число городов, непосредственно выбиравших в Думу, было сокращено с 26 до 7. Избирательные права предоставлялись рабочим только 6 крупнейших промышленных губерний: Московской, Петербургской, Владимирской, Екатеринославской, Харьковской и Костромской. Рабочие же России в целом избирательных прав не получили.

... В Польше допускались к выборам землевладельцы, имеющие не менее 100 десятин, а в Сибири — 300 десятин. Число членов Государственной думы, избираемой сроком па пять лет, не должно было превышать 524 человек.

Помещики и крупная буржуазия но этому закону имели 4249 выборщиков, всё остальное население России — 2 962 выборщика, т. е. почти в полтора раза меньше. Один голос помещика (по этому закону) равнялся 3 голосам буржуазии, 15 голосам крестьян и 45 голосам рабочих. Таково было «равноправие верноподданных».

С наступлением реакции начались аресты членов партии. В 1907 г. За принадлежность к партии было посажены 40 человек. 3 человека умерли в тюрьме, не дожив до суда. Суд начался в 1910 г. Обвинения против 10 человек были сняты прокурором за недоказанностью, еще 10 по суду были оправданы.

... В январе 1913 г. у меня в комнате поселился Яков Михайлович Свердлов. Он тогда был фактическим редактором газеты «Правда». Перед этим он бежал из ссылки, из Нарымского края, и жил в Петербурге нелегально. Часто он целыми сутками не выходил из комнаты и возился с газетными рукописями. Он участвовал во всех наших совещаниях, которые устраивались у меня или у Бадаева на квартире, и давал нам советы по всем вопросам партийной и думской работы. Это был исключительно чуткий, хороший товарищ, и я очень с ним сжился.

Но вот однажды (это было в начале февраля) ко мне явился дворник нашего дома и, вызвав меня в коридор, заявил, что у него есть сведения о том, что в моей комнате проживает непрописанное лицо и в нашем дворе появились агенты тайной полиции, которые, должно быть, следят за моим товарищем.

— Если его арестуют,— сказал дворник,— то и вам и мне придётся отвечать за то, что он проживал без прописки.

Я ответил дворнику, что его не касается, кто у меня проживает, но, как только он вышел, созвал нашу шестёрку. Мы поняли, что Свердлову грозит немедленный арест, и решили переправить его на другую квартиру. Вечером в тот же день, когда уже стемнело, мы всей группой вышли во двор. Окружив, закрыли собой со всех сторон Якова Михайловича и подошли к выходящему на набережную Невы деревянному забору. За забором, на набережной, уже ждал извозчик. Мы помогли Якову Михайловичу перелезть через забор, и он благополучно уехал на новую квартиру (к Малиновскому). Назавтра, постояв ещё полдня во дворе у моей квартиры, шпики исчезли. Яков Михайлович прожил на новом месте несколько дней, а затем переехал к Петровскому. В ночь с 9 на 10 февраля на квартиру Петровского явилась полиция и арестовала Якова Михайловича. Петровский протестовал, заявляя, что он депутат и поэтому квартира его неприкосновенна, но полиция не обратила на это никакого внимания. Его даже не допустили к телефону, когда он хотел позвонить о совершённом над ним полицией насилии.

... Дом, в котором жил Владимир Ильич, находился на окраине, в восточной части города, на улице Любомирского. Квартира Владимира Ильича состояла из двух небольших комнат; в ней находились две простенькие кровати, два простых деревянных стола и несколько деревянных стульев и табуреток.

Меня радушно встретила Надежда Константиновна Крупская. Она сообщила мне, что Владимир Ильич находится в отъезде и будет только через несколько дней.

Надежда Константиновна, конечно, очень интересовалась всем, что происходило тогда в России, но, слушая мою информацию об этом, часто меня прерывала словами: не спешите, вам много говорить нельзя, вы успеете ещё рассказать, будет ещё время.

Эту ночь я переночевал в квартире Владимира Ильича, а па следующий день меня перевели на квартиру Александра Антоновича Трояновского.

В ожидании Владимира Ильича я старался хорошо продумать мою информацию, которую я должен был ему сделать о том, что мне было известно о наших партийных делах в России, о работе думской фракции, о газете «Правда» и т. д.

Владимира Ильича до того времени я ещё никогда не видал, и предстоящая первая встреча с вождём нашей партии вызывала у меня некоторую робость. Но когда Владимир Ильич приехал и я с ним встретился, то сразу увидел, что передо мной простой русский человек. Всё в нём было просто: и его наружность, и даже костюм, жесты при разговоре, и только глаза Владимира Ильича показались мне какими-то необыкновенными, в них горел какой-то особый огонёк, который порой, казалось, пронизывал меня насквозь.

После того, как Владимир Ильич подробно осведомился о состоянии моего здоровья, я приступил было к рассказу о положении наших партийных дел в России, но он, как и Надежда Константиновна, очень скоро меня остановил словами: вам много говорить подряд вредно. Расскажете постепенно, не спеша.

Стремясь ободрить меня, Владимир Ильич говорил: мы постараемся вас вылечить во что бы то ни стало, только не падайте духом.

На другой день Владимир Ильич направил меня через находившегося тогда там товарища С. Ю. Богоцкого к известному тогда в Кракове врачу, доценту университета, доктору Ландау. Осмотрев меня, доктор дал совет поехать на лечение в Швейцарию.

После этого я ещё оставался некоторое время в Кракове и имел возможность ежедневно видеть Владимира Ильича и беседовать с ним по ряду интересовавших его и меня вопросов.

Владимир Ильич усиленно занимался партийными делами — много читал, писал и ежедневно вечерами, часов в 11, сам ездил на вокзал для отправки в Россию своей почты (статьи для нашей большевистской печати, речи для депутатов-большевиков, инструктивные указания по партийной работе и другие материалы).

Вскоре я выехал в Швейцарию. Провожая меня на вокзал, Владимир Ильич крепко наказывал, чтобы я писал ему о ходе моего лечения, а находившимся в городе Берне русским эмигрантам-большевикам Владимир Ильич написал, чтобы они как можно скорее и лучше устроили меня на лечение.

В Швейцарии я пробыл довольно долго и часто переписывался с Владимиром Ильичём. В своих письмах Владимир Ильич, справляясь о моём здоровье, советовал поменьше думать о делах и больше заниматься лечением, сообщал иногда о политических новостях. Писем этих у меня было порядочно, но все они погибли во время нашего ареста в Петрограде в ноябре 1914 г. (были сожжены нами вместе со многими другими материалами).

К июлю я поправился, окреп и собирался уже возвращаться в Россию, но разразившаяся империалистическая война этому помешала.

Германская и австрийская границы были закрыты, и прежде чем ехать, нужно было долго выяснять, какие имелись ещё пути в Россию. В это время я находился в дачном местечке Лайзиген.

Однажды от Владимира Ильича из Австрии была получена мною телеграмма с просьбой выслать некоторую сумму денег, если возможно. Перед этим я получил из Петербурга моё думское жалованье и послал Владимиру Ильичу телеграфом 500 франков. После этого совершенно неожиданно швейцарской полицией были арестованы некоторые имевшие со мной связь русские политэмигранты, а на другой день, когда я находился у одного из них и сидел на крылечке дачи, появились на велосипедах какие-то невиданные ещё мною типы.

... Позднее стало известно, что Владимир Ильич посылки моей не получил. Ему только было сообщено, что «на его имя имеется почтовое отправление и что ему, как подданному воюющей с Австрией державы, оно выдано быть не может».

... В это время я был снова в городе Берне, где тогда находился и Владимир Ильич. Он только что приехал сюда из Австрии после освобождения из-под ареста, которому он был подвергнут австрийскими властями, как подданный воюющей с Австрией державы. На следующий день по прибытии в Берн, 24 августа, Владимир Ильич выступил на собрании с докладом об отношении к войне местной группы большевиков. Собрание происходило в лесу, за городом. Владимир Ильич говорил, что всякие разговоры о защите отечества есть шовинизм и всякая помощь царскому правительству в войне есть прямая измена рабочему классу, что поэтому нам необходимо использовать все военные затруднения царского правительства для самой решительной борьбы с ним; далее он говорил, что нужно во всём мире вести агитацию за превращение империалистической войны в войну гражданскую, что рабочим всех воюющих стран необходимо направить оружие против своей буржуазии и своих правительств.

... Я пробыл в Берне вместе с В. И. Лениным недели две. В это время Владимир Ильич был озабочен вопросом о пересылке в Россию выработанных им известных тезисов ЦК нашей партии о войне. Удобным случаем для этого представлялась моя поездка в Россию. Но мой отъезд задерживался. Я был здоров, мог уже долго ходить, не чувствуя особой усталости, но выбраться из Швейцарии было нелегко. Ехать прямым путём, через Австрию и Германию, было невозможно. Тогда я решил ехать через Италию и Балканские государства. При помощи Владимира Ильича Ленина достали небольшую сумму денег; Владимир Ильич дал мне тезисы ЦК о войне для передачи их в Петроград. Одновременно они были посланы и другим путём, каким-то пароходом. Распростившись с Владимиром Ильичём и с остальными товарищами, я, наконец, выехал о двумя другими товарищами из Берна и скоро был на границе Италии. После небольшой остановки, сделанной для осмотра наших документов и багажа, я переехал границу и двинулся дальше.

Про поведение Каменева на суде

... Каменев повёл себя на суде, как подлый, презренный трус. В показаниях на предварительном допросе он указывал, что не согласен с лозунгом поражения царского правительства в войне и солидаризируется в этом вопросе с социал-патриотом Иорданским.

Каменев, уполномоченный по руководству работой нашей фракции, должен был собственным примером давать тон поведения фракции, перед царским судом. Вместо этого он с самого начала пытался вызовом в свидетели тогдашнего оборонца Иорданского доказать суду, что он не против войны и что взгляды его по этому вопросу совершенно противоположны взглядам ЦК партии. Заняв такую явно антипартийную позицию, Каменев поставил фракцию в весьма тяжёлое положение. Фракция нащупывала правильную политическую линию, а Каменев тащил её назад, преследуя одну задачу: как можно дешевле отделаться и удачнее вывернуться от угрожающей расправы царского суда. Таким образом, ещё в годы империалистической войны Каменев показал себя как оппортунист, капитулянт, изменник делу партии. Это предательское поведение Каменева было решительно осуждено Лениным.

... На собрании Г. И. Петровский сделал доклад о нашем процессе. Он отметил отсутствие руководства фракцией во время процесса (это входило в прямую обязанность Каменева). Именно поэтому у нас не было общего плана поведения, и члены фракции выступали и вели себя на суде кто как умел.

После доклада развернулись оживлённые прения, в которых выступали Сталин, Свердлов, Спандарян, Яковлев, Муранов и др. Выступавшие отмечали ошибки, допущенные нами на суде, говорили, что мы недостаточно твёрдо заявили о своём отрицательном отношении к войне. Все указывали на совершенно недопустимое поведение Каменева, который не только не выполнил своей обязанности — руководить фракцией, но занял позицию оборонца и предательски вёл себя на суде.

... Мы были крайне возмущены, когда узнали о безобразной выходке капитулянта Каменева на митинге в Ачинске, о его выступлении с оборонческой речью, о посланной им приветственной телеграмме Михаилу Романову и лобзании с ачинскими «отцами города» по поводу «завершённой революции». В Петрограде этот прожжённый оппортунист с группой таких же капитулянтов занял позицию условной поддержки Временного правительства и продолжавшейся войны. Нас, знавших этого предателя ещё со времени судебного процесса думской большевистской фракции, такое поведение Каменева не удивило.

...  3 апреля из эмиграции приехал в Петроград В. И. Ленин. Я находился в числе питерских большевиков, встречавших Владимира Ильича на Финляндском вокзале. Вся площадь у вокзала была занята рабочими, солдатами и матросами. На площади стоял броневик. Все прилегавшие к вокзалу улицы были также полны народа: это шли рабочие демонстрации встречать своего вождя. Настроение было праздничное, приподнятое. Улицы оглашались пением революционных песен. Несмотря на позднее время (была уже глубокая ночь), народ всё прибывал. Ночную тьму пронизывали лучи прожекторов, заливавшие ярким светом привокзальную площадь. Над сплошным морем голов в ночной темноте колыхалось множество огней. Это были зажжённые факелы, которые несли демонстранты. Всюду виднелись красные знамёна и полотнища с надписью: «Привет Ленину». Томительно шли часы ожидания. Поезд задерживался в пути рабочими демонстрациями, выходившими встречать Владимира Ильича. Но вот, наконец, поезд подошёл к перрону. Трудно словами передать ликование, охватившее всех вокруг. Едва Владимир Ильич сошел со ступенек вагона, как его подхватили на руки и понесли сквозь толпу на вокзал.

Спустя некоторое время Владимир Ильич появился на привокзальной площади перед народом у броневика. Владимир Ильич хотел было уже начать говорить, но его подхватили матросы и солдаты и подняли на броневик. Как сейчас вижу перед собой Ильича высоко над толпой, в распахнутом пальто, с торчащей из кармана кепкой, с поднятой рукой. Первыми его словами, обращёнными к рабочим, солдатам, матросам, был призыв к борьбе за социалистическую революцию. Эта первая речь Владимира Ильича озарила сознание людей каким-то особо ярким светом.

В сопровождении всей массы народа Владимир Ильич с Финляндского вокзала на броневике направился к дворцу Кшесинской, где тогда находились Центральный и Петроградский комитеты нашей партии. С балкона Владимир Ильич повторил свою речь перед громадной массой народа, собравшейся перед дворцом. И вновь громко прозвучал ленинский призыв, провозглашавший подъём революции на высшую ступень: «Да здравствует социалистическая революция!».

Помню, тогда враги революции, видевшие в Ленине признанного вождя рабочего класса и потому считавшие его своим самым опасным врагом, всячески старались очернить, оклеветать Владимира Ильича. Кадетская «Речь», эсеровское «Дело народа», вторя самым гнусным клеветническим выдумкам черносотенцев, возглавили в печати клеветническую кампанию против Ленина. Но этим подлым, трусливым людишкам было невдомёк, что нет такой силы в мире, которая могла бы оторвать массы от Ленина и Ленина от масс.

Рабочие и солдаты ответили клеветникам множеством резолюций гневного протеста, а затем, в день приезда Ленина,— демонстрацией солидарности со своим вождём.

Утром 4 апреля Владимир Ильич выступил с докладом о войне и революции на собрании большевиков — участников Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов. На это собрание отправился и я. На лестнице, ведущей во второй этаж, где в большой комнате должно было состояться совещание, я встретился с Владимиром Ильичём. Ленин сразу узнал меня, остановил и забросал вопросами: как перенёс ссылку, как здоровье, лечусь ли я и у кого? Как и тогда, в первую встречу в Кракове, Владимир Ильич участливо всматривался в меня своими внимательными пытливыми глазами, как бы ища на моём лице следы перенесённых лишений.

Я ответил Владимиру Ильичу, что перенёс ссылку неплохо, чувствую себя удовлетворительно и готов взяться за работу. Но Владимир Ильич, не дав договорить мне, сказал:

— Нет, нет, вам надо ещё основательно подлечиться. Мой совет вам, обратитесь к профессорам. Эти — специалисты, они всю жизнь учатся своему делу, следят за наукой, у них большая практика. Им, конечно, надо хорошо заплатить, но это пустяки. Они помогут вам наверняка.

Взволнованный и ободренный разговором с Владимиром Ильичём, я вместе с другими товарищами поднялся на второй этаж. Собрание было многолюдным.

Слово предоставили Владимиру Ильичу. Бурной овацией встретили большевики своего вождя. Затаив дыхание, вслушивались мы в каждое слово ленинской речи.

Эта речь Ленина, известная в истории под названием Апрельских тезисов, явилась для нас настоящим откровением. Мы, большевики-подпольщики, прошедшие под руководством Ленина и Сталина прекрасную школу борьбы за дело рабочего класса, и после Февральской революции в основном правильно ориентировались в обстановке: сразу в своём подавляющем большинстве заняли непримиримую позицию в отношении буржуазного Временного правительства и империалистической войны и считали революцию далеко не законченной. Но нам не была ясной конкретная перспектива дальнейшей борьбы.

Владимир Ильич в своём докладе решительно провозгласил переход от первого этапа революции (Февральской буржуазно-демократической) ко второму этапу — к революции социалистической, которая должна дать власть в руки пролетариата и бедняцких слоёв крестьянства.

Ленин предложил заменить устаревшее положение марксистской теории, гласившее, что лучшей формой государства переходного к социализму периода является парламентская республика. Он выдвинул тезис о Республике Советов как наиболее совершенной и целесообразной форме политической организации общества при переходе от капитализма к социализму.

Далее Владимир Ильич говорил о грабительском характере продолжавшейся войны, о том, что эту войну нельзя кончить истинно демократическим миром, не свергнув буржуазии. Ленин выдвинул требование: «Никакой поддержки Временному правительству», и призвал большевиков к терпеливой, систематической и настойчивой разъяснительной работе в массах.

Во время доклада Ленина к нам на совещание пришли несколько товарищей снизу и попросили Владимира Ильича повторить свой доклад в зале заседаний Думы, где собрались делегаты, приехавшие на Всероссийское совещание Советов рабочих и солдатских депутатов. Среди делегатов были большевики и меньшевики. В. И. Ленин согласился. Когда Ленин говорил на этом новом собрании, со стороны меньшевиков слышались громкие реплики, иногда злобные выкрики. Ни на один миг не прерывая нити своего доклада, Владимир Ильич мимоходом парировал выкрики меньшевиков, и меньшевистские крикуны сразу умолкали, блекли, скошенные убийственной ленинской логикой.

Помню особо злобно меньшевики выкрикивали, когда Ленин говорил о необходимости переименовать нашу партию из социал-демократической в коммунистическую, о том, что социал-демократами себя называют и меньшевики и все западноевропейские социал-шовинисты, опозорившие и загрязнившие это название подлой изменой социализму. Пора сбросить «грязное белье», говорил Владимир Ильич.

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

ДЕРЕВНЯ И ГОРОД (1880—1890 гг.)

Глава первая. Деревня. Крестьянская семья. Детство. Рассказы о фабрике

Глава вторая. Крестьянский быт. Хозяйство. Деревенские кулаки — «фабриканты»

Глава третья. После раздела семьи. Моя работа дома и в поле. Нищета. Переезд в город

Глава четвёртая. В гостинице. Хозяева, служащие, товарищи

Глава пятая. «Мальчик» в магазине. Господа торговцы. Хозяйский расчёт

Глава шестая. На фабрике. Нравы и обычаи. Тяжёлая жизнь. Книги

Глава седьмая. Первое знакомство с партийными работниками. Организационное собрание ивановских социал-демократов в мае 1903 г. Иваново-Вознесенская партийная организация. Работа в марксистских кружках

Глава восьмая. Листовки и прокламации. Отношение к ним рабочих. Массовки в лесу. Первое столкновение с казаками

1905 ГОД В ИВАНОВО-ВОЗНЕСЕНСКЕ

Глава девятая. Русско-японская война. Положение рабочих перед революцией 1905 г. Революционный подъём масс. Маёвка, Первые стачки ивановских рабочих

Глава десятая. Всеобщая стачка иваново-вознесенских рабочих. Совет рабочих депутатов. «Свободный университет» на Талке. Социал-демократическая организация в период стачки

Глава одиннадцатая. Расстрел на Талке. Стачка продолжается

Глава двенадцатая. Первый арест. Допрос у полицмейстера. Освобождение по требованию рабочих. На фабриках после стачки

Глава тринадцатая. Царский манифест. Наши демонстрации. Черносотенцы за «работой». Расстрел безработных

Глава четырнадцатая. Иваново-Вознесенская окружная социал-демократическая организация. Первые крестьянские социал-демократические ячейки. Кампания бойкота I Государственной думы. Безработица

Глава пятнадцатая. Организация безработных. Возникновение профессиональных союзов текстильщиков

Глава шестнадцатая. Иваново-Вознесенский союз РСДРП. Арест М. В. Фрунзе. Выборы во II Государственную думу. Областная конференция профессиональных союзов

ПАРТИЙНАЯ И ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ РАБОТА В ГОДЫ СТОЛЫПИНСКОЙ РЕАКЦИИ (1908—1912 гг.)

Глава семнадцатая. Выборы в III Государственную думу

Глава восемнадцатая. Массовые аресты. Разгром партийного руководства. Судебный процесс Иваново-Вознесенского союза РСДРП

Глава девятнадцатая. Поход против профессиональных союзов. Мой арест. Под гласным надзором полиции. Провал второй подпольной типографии

Глава двадцатая. Попытки восстановить организацию. В родной деревне. Новые допросы

Глава двадцать первая. Жандармские уловки. Суд. Разгром профсоюзов

В IV ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ

Глава двадцать вторая. Новый подъём рабочего движения. Подготовка к избирательной кампании

Глава двадцать третья. Избирательная кампания в IV Государственную думу. Проводы депутата

Глава двадцать четвёртая. Москва — Петербург. Социал-демократы в IV Государственной думе

Глава двадцать пятая. Открытие IV Государственной думы

Глава двадцать шестая. IV Государственная дума. Наше отношение к так называемой «объединённой» оппозиции. Декларация правительства Коковцева. Наша декларация

Глава двадцать седьмая. Шестёрка и семёрка. Аресты Я. М. Свердлова и И. В. Сталина

Глава двадцать восьмая. Отношение властей к рабочему депутату

Глава двадцать девятая. Газета «Правда». Работа на местах. Шпики

Глава тридцатая. Аресты в Иваново-Вознесенске. Стачечное движение и ликвидаторы. Московская рабочая газета «Наш путь»

Глава тридцать первая. Раскол социал-демократической фракции IV Государственной думы. Травля большевиков ликвидаторами

Глава тридцать вторая. Страховая кампания. Снова в Иваново- Вознесенске. Поездка за границу и встреча с Владимиром Ильичом Лениным

Глава тридцать третья. Уход из Думы Малиновского. Стычки бастующих рабочих с полицией в Петербурге. Закрытие рабочих газет. Объявление войны и наша военная декларация

Глава тридцать четвёртая. Возвращение в Россию. Италия, Греция, Сербия, Болгария, Румыния

Глава тридцать пятая. Первое совещание социал-демократической рабочей фракции с партийными работниками в Финляндии

Глава тридцать шестая. Второе совещание фракции с представителями социал-демократических организаций в Озерках. Арест

Глава тридцать седьмая. В тюрьме. Первый допрос

Глава тридцать восьмая. Мои литературные опыты в одиночке

Глава тридцать девятая. Первое свидание с женой. Болезнь. Сожитель по камере

Глава сороковая. Окончание следствия

Глава сорок первая. Организация защиты. Ознакомление с делом. Наши главные показания. Неудачное обвинение в государственной измене

Глава сорок вторая. Суд и приговор

Глава сорок третья. Созыв Государственной думы и сё отношение к нашему делу. Печать о нашем деле. Перевод в «Кресты»

Глава сорок четвёртая. Снова в предварилке. В Сибирь

ФРАКЦИЯ ДУМСКИХ БОЛЬШЕВИКОВ В ССЫЛКЕ

Глава сорок пятая. От Петрограда до Красноярска. Стоянка в Вологде. Красноярская тюрьма. Отправка па «место водворения»

Глава сорок шестая. От Красноярска до Енисейска. Енисейская пересыльная тюрьма. На лодках по Енисею

Глава сорок седьмая. Анциферовская тюрьма, В селе Ворогове. Монастырское. Наш доклад

Глава сорок восьмая. Обратный путь от Монастырского до Енисейска. В Енисейске. Наш доклад ссыльным

Глава сорок девятая. Вести из Иваново-Вознесенска. Заседание фракции и обращение в Государственную думу

Глава пятидесятая. С «волчьим билетом» но Енисею. Жизнь в Минусинске

КОНЕЦ ССЫЛКИ. В РЕВОЛЮЦИОННОМ ПЕТРОГРАДЕ

Глава пятьдесят первая. Февральские дни в Минусинске. Возвращение в Петроград

Глава пятьдесят вторая. Снова в Петрограде. Похороны жертв революции. На Финляндском вокзале. Встреча с В. И. Лениным. Доклад Ленина о войне и революции

Ярослав Козлов

Как В. И. Ленин фотографировался с крестьянами деревни Кашино. Воспоминания фотографа.

Впервые в сети интернет размещаю воспоминания фотографа Федора Васильевича Феофанова, автора двух известных фотоснимков сделанных им во время пребывания В.И. Ленина и Н. К. Крупской в д. Кашино (Волоколамский уезд, Московская губ.) на празднике, посвященном открытию Кашинской электростанции 14 ноября 1920 г.

12 ноября 1920 года правление подмосковного товарищества «Заря» через своего ходока, крестьянина С. А. Куркова, направило Владимиру Ильичу следующее письмо:

«Гр(ажданину) Ленину.
Уважаемый товарищ!
Правление товарищества настоящим сообщает, что 14 сего ноября состоится открытие электрического освещения в селении Кашино, на каковое покорнейше просим прибыть, разделить ту радость, которую мы ощущаем при виде электрического освещения в крестьянских халупах, о котором при власти царей крестьяне не смели думать. Ваше присутствие весьма желательно:
Порядок праздника:
1. Прием гостей от 7 часов утра в доме братьев З. и К. Кашкиных.
2. В 4 часа митинг с оркестром музыкантов и пением «Интернационала».
3. В 6 часов вечера обед.
4. В 8 часов вечера балет молодежи деревни с участием струнного оркестра.
Председатель правления Д. Родионов.
Члены комиссии но устройству праздника С. Курков, С. Коробков».

Владимир Ильич принял приглашение крестьян подмосковной деревни Кашино. О том, как прошла его поездка, в своих воспоминаниях рассказывает Ф. В. Феофанов.

Как я снимал Ильича с крестьянами.

В 1920 г. я в качестве фотографа работал в уездном отделе народного образования города Волоколамска. Меня посылали на всякие съемки, например, снимать детские дома, всякие торжественные собрания  и т. д./136/

И вот, значит, 13 ноября 1920 года мне дали мандат ехать в деревню Кашино, где 14-го предполагалось открытие электрической станции.

По приезде в Кашино утром 14 ноября я встал рано, взял аппарат и вышел на улицу заснять электрическую станцию и дом, где предполагалось торжество.

Ребятишки узнали, что я буду снимать, и прямо-таки ходили за мной толпой.

Через некоторое время я встретил крестьянина Куркова, одного из инициаторов постройки электрической станции в Кашине.
Он мне сказал:

 — Ну,  товарищ Феофанов, может быть тебе придется сегодня знаешь кого снять? Ведь я послал приглашение Владимиру Ильичу Ленину приехать сюда на открытие.

Конечно, я этому немало удивился, а Курков продолжал:

 — Пригласить-то пригласил, но вряд ли приедет, ведь у него делов-то все-таки порядочно.

Часа в два или позже, начинало уже немного темнеть, я вторично вышел из дома, чтобы приготовиться, выбрать место, где мне придется снять группу приглашенных гостей.

Вдруг слышу жужжанье, и мимо меня промчался автомобиль. Я узнал, что это не волоколамский автомобиль, и остановился он у того дома. Я увидел, что из дома некоторые побежали навстречу к автомобилю. В это время подбегает ко мне заведующий УОНО тов. Синев, смотрю на него и сам не понимаю, — прыгает, что-то хочет сказать и не может. Потом хлопнул меня по плечу и крикнул: 

— Ильич приехал!.,— и бросился бежать, как/137/ ребенок, к избе. Я тоже бросил свой аппарат на улице и побежал скорее в дом с другого конца.

Когда вошел в дом, слышу — уже струнный оркестр играет «Интернационал», у порога стоит Владимир Ильич и держит в руках шапку, рядом Надежда Константиновна. Когда кончился «Интернационал», Владимиру Ильичу предложили раздеться, кто-то бросился к нему снять шубу, но он не позволил этого

— Ничего, ничего, я сам разденусь, — сказал он.

Разделся, помог и Надежде Константиновне.

Ильич — невысокого роста, коренастый, с добродушным лицом, в сером костюме, порядочно поношенном, одна колоша надорвана. Надежда Константиновна была тоже в простом платье.

Кто-то из наших волоколамских представителей власти стал рекомендовать Владимиру Ильичу всех работников уезда, бывших на торжестве. Я тоже стал в очередь, и мне пришлось с ним здороваться последнему. Когда я подошел, смотрю, меня никто не рекомендует, тогда я называюсь сам:

— Уездный фотограф Федор Феофанов.

 Владимир Ильич крепко жмет руку и говорит:

— Ульянов-Ленин.

Владимира Ильича пригласили к столу. Сел он рядом с Надеждой Константиновной, напротив них сел товарищ, приехавший с ними из Москвы, сели также за стол и представители местной уездной власти. Я тоже сел с конца стола, — мне очень интересно было послушать, что будет говорить Ильич. За столом ему предложили закусить, подали студень и чай. Председатель сельхозартели Родионов предложил Владимиру Ильичу и/138/ Надежде Константиновне по стакану деревенской браги.

Владимир Ильич спросил:

— А что, не хмельное?

— Нет, — ответил Родионов

Владимир Ильич чокнулся с Родионовым  и отпил несколько глотков браги и съел немного студня. На приглашение закусить еще Владимир Ильич ответил, что он поел перед тем, как ехать.

На первое время разговаривал Владимир Ильич больше с Родионовым.

Некоторые из крестьян задавали вопросы Владимиру Ильичу, зачем закрыли у них маслобойки. Ильич внимательно выслушивал и говорил:

— Лично я ничего вам здесь сделать не могу, но все-таки этот вопрос подниму, и, если можно будет открыть, это будет сделано.

Мне хотелось послушать и дальше Владимира Ильича. Характерно, что он сам задавал много вопросов.

— Ну, а дальше что? — Это он повторял довольно часто. Я хватился — время уже шло к вечеру, а мне во что бы то ни стало нужно было снять Владимира Ильича с крестьянами.

Тогда я вышел на улицу и сказал об этом крестьянам, которых собралось около дома чуть не вся деревня, и женщины и ребятишки. Я говорю:

— Вы никуда не отходите, сейчас я вас сниму с Владимиром Ильичем. Бегите по домам и тащите скамейки, столы — все, что можно.

Крестьяне мигом все это исполнили, я иду к Ильичу и говорю: — Владимир Ильич, вас ждут крестьяне — желают с вами сняться./140/

- А ну, это хорошо, — говорит, а сам увлекся, все продолжает разговаривать. Минут через десять — я гляжу — становится все темнее, снимок может выйти плохо, а мне этого ни в коем случае не хотелось. Я вторично подошел, говорю: 

— Владимир Ильич, через десять минут уже будет поздно снимать.
Тогда он мне сказал:

— Ну, хорошо, идите готовьте, я сейчас с Надеждой Константиновной выйду.
Подлинно помню эти его слова.

Вышел на улицу, смотрю, а он уже идет с другого хода. Оставил я для него и Надежды Константиновны место в центре, два стула. Когда Надежда Константиновна увидела всю эту массу крестьян, она подошла ко мне и попросила посадить рядом с Владимиром Ильичем кого-нибудь из крестьян.

Я выбрал самого типичного мужика Ашмарина, в шубе, в большой лохматой шапке, с бородищей и как раз у него в бороде торчала соломинка. Его я и усадил по правую руку от Владимира Ильича. Откуда взялось столько ребятишек? Просто меня с ног сшибали, и все старались как можно ближе усесться у ног Ильича, и такая процедура продолжалась порядочное время, потому что ребят было трудно усадить. Владимир Ильич это заметил и стал говорить ребятишкам: 

— Вы смотрите вот в ту черненькую дырочку.
А ко мне обратился: 

— Вы, товарищ фотограф, у меня ребятишек не заморозьте.

Я говорю:/141/

— Ничего, Владимир Ильич, они у нас здоровые, выдержат.

Мне так хотелось получить хороший снимок, что я, чтобы сразу всех успокоить, крикнул:

— Смирно!

Вижу. Владимир Ильич улыбнулся, — в таком виде я его и снял.

После съемки Владимир Ильич и Надежда Константиновна вернулись опять в дом, а через несколько минут пошли на митинг.

На площади среди деревни стоял высокий столб, на котором висел электрический фонарь. Этот столб был весь украшен зеленью и флагами, около стоял столик. На эту площадь направился Ильич и чуть ли не вся деревня.

Владимир Ильич вышел с ребятишками, спрашивал у них, как они учатся, учат ли их закону божьему, ребята отвечали, что нет, а сами все заглядывали ему в глаза.

В толпе шли разговоры:

— Скажите, пожалуйста, — какой человек, а ни часов не видать, ни кольца, ни цепочки. Одна женщина хлопала себя по подолу руками: — Мальчишку-то моего все ближе к себе усаживает, как раз около его снялся. — Ведь вот, матушка, мало-ли что про него говорили, а ведь посмотреть на него — добрый и руку всем подал. И все  ведь говорят, поди ты!..

Я обратил внимание на одного деда, который стоял согнувшись и трясся весь. Одна женщина сказала:

— Вот и старик пришел даже. Про него говорили, что он уже долгое время и из дому не выходил.  Когда слух разнесся, что сам Ленин при/142/ехал, то старуха бросилась было бежать на митинг, а старик говорит:

— Нет, старая, я тебя не пущу, а сам пойду.

Родионов открыл митинг. В своем вступительном слове он сравнивал политику советской власти с политикой Петра I, который, не обращая внимания на бояр, брил им бороды. Так и советская власть подходит ко всем вопросам решительно.

После Родионова на трибуну вошел Владимир Ильич, снял шапку и начал говорить:

— Прежде всего, граждане, позвольте поблагодарить вас за ваше приглашение и вместе с тем порадовать вас. Мною только что получены в Кремле вести, что дела наши на фронте идут хорошо. Барона Врангеля через неделю не будет. Это мы определенно знаем и подчеркиваем.

Эти слова вызвали бурю восторгов, неслось долго несмолкаемое «ура», летели вверх лохматые крестьянские шапки.

Наконец, все смолкло. Ильич продолжал:

— Мир с Польшей будет, — этого мы добьемся. Что выгодно помещикам и что выгодно крестьянам, мы это хорошо знаем, нам нужен мир, нам нужно благополучное устройство крестьянского хозяйства.

Его манера говорить — вытягивая вперед левую руку, как бы указывая на что-то. В правой руке держал шапку.

.— Ваша деревня Кашино пускает электрическую станцию. Это только начало. Нужно, чтобы электрические станции были не единичные, а районированные. Наша задача в том,  чтобы наша республика буквально вся была залита электричеством./143/

Снова взрыв восторгов, «ура», полетели шапки, доморощенный оркестр заиграл «Интернационал».

На этом митинг окончился. Говорил Ильич минут двадцать.

С митинга Владимир Ильич опять направился к дому, где его ожидал автомобиль. Крестьяне просили опять зайти побеседовать, но Пещериков никак не отставал от него  и все уговаривал поехать в Ярополец.

Когда Ильич садился в автомобиль, мы все окружили его. Прощаясь, он всем подавал руку.

Когда Владимир Ильич уехал в Ярополец, в тот дом все оставшиеся приглашенные гости сошлись к обеду. Под свежим впечатлением от такого неожиданного посещения, многие вставали из-за стола и говорили речи, многие крестьяне начинали петь революционные песни, но они плохо клеились, так как не знали слов, но настроение у всех было приподнятое, веселое.

На крестьян Владимир Ильич произвел самое лучшее впечатление. Весь этот вечер только и разговору было что об Ильиче, вспоминали все подробности, как он приехал, что он говорил.

Приблизительно так через час после отъезда я услышал детские голоса, кричавшие «ура». Это, оказывается, ребятишки подкараулили Ильича, когда он ехал  из Яропольца и приветствовали его

После посещения Владимира Ильича крестьяне уж больше ничего не говорили против советской власти и очень гордились, что у них, как в городе, будет электричество, «свет не естественный», как они его называли

Ф. Феофанов.
Сборник „Простое в великом"/144/

Источник: Об Ильиче. Рабселькоровские заметки и воспоминания. Сборник под ред. О.А. Лидака. Л. Соцэкгиз, 1934. С. 136-144.

 

https://yroslav1985.livejournal.com/201747.html

От авторов сайта: книга воспоминаний. Рабочий рассказывает про жизнь рабочих, зарплаты, цены, порядки, условия, кружки, митинги. О Обуховской обороне без всякой героике. Описание знаменитых деятелей РСДРП. Жизнь Плеханова.

А. В. Шотман

Записки старого большевика

1983

Читать книгу "Записки старого большевика" в формате PDF

 

 

Отрывки из книги:

... Если на первом собрании, где я встретился с Лениным, он молчал, то о следующих собраниях этого сказать нельзя. Не помню хорошо, о чем шел спор на следующем собрании, где я впервые слушал Ленина, но очень хорошо помню, что после первых же речей я был всецело на его стороне: так просто, ясно и убедительно он говорил.

Когда говорил Плеханов, я наслаждался красотой его речи, удивительно меткими остротами, но если с ним спорил Ленин, я всегда был на стороне Ленина. Почему, право, не могу объяснить, но так было, и не только со мною, но и с другими рабочими-делегатами — Степановым и Андреем.

Когда мы втроем после таких собраний собирались у меня или у Андрея, мы каждый раз восхищались практическим чутьем Ленина, его знаниями и каким-то особенным умением излагать свои мысли.

Иногда Ленин после совещания предлагал нам пройтись с ним и побеседовать по душам. После этих бесед мы уходили еще более очарованными, хотя в этих беседах он ни разу не навязывал нам своих взглядов, не ругал инакомыслящих. Он очень ясно, как-то по-товарищески говорил, что он думает по данному вопросу.

... Зато как хорошо я чувствовал себя у Ильича, куда я попал благодаря случайной встрече на одной из улиц Женевы, по которой Ильич несся на велосипеде. Шли мы в это время с Мартыном Николаевичам Лядовым, и Ленин, увидя нас, соскочил с велосипеда, взял нас под руки, и мы пошли к нему на квартиру101. Простая пролетарская обстановка, задушевный прием, дружеская беседа за стаканом чая, а затем иногда маленькая прогулка за город. Но эти посещения Ленина были очень редки, так как Владимир Ильич был с утра до поздней ночи занят работой, главным образом подготовкой съезда.

... Единственным, кажется, делегатом, не пропустившим не только ни одного заседания, но даже ни одного слова выступавших делегатов, был В. И. Ленин.

И действительно, как теперь известно, если бы Ленин не следил так внимательно за работами съезда и не вел почти протокольных записей, очень многое пропало бы для истории нашей партии.

Только благодаря Ленину некоторые вопросы, казавшиеся делегатам на первый взгляд несущественными, поднимались на принципиальную высоту, и в спорах по этим вопросам выявлялись иногда глубочайшие разногласия между будущими большевиками и меньшевиками. Многие ли, например, из делегатов придавали большое значение спору Ленина и Плеханова с Потресовым и Мартовым об отношении нашей партии к либералам? Многие из нас удивлялись горячности Ленина из-за «пустячной», как некоторым казалось, разницы в формулировках предложенных резолюций. К сожалению, этому важному вопросу не удалось уделить на съезде должного внимания, и прений по этому вопросу почти не было, так как в порядке дня этот вопрос стоял в конце, а съезд и так очень затянулся. Помню, что голосовали предложенные резолюции в конце заседания, стоя, собираясь выходить. И в конце концов приняли обе резолюции одинаковым числом голосов.

... Ленин требовал, чтобы членом партии считался только тот, кто подчиняется партийной дисциплине как член той или другой партийной организации, а Мартов считал возможным называться членом партии, не входя в какую-нибудь организацию.

Нужно было слышать Ленина, с какой горячностью и настойчивостью отстаивал он свою формулировку, чтобы понять, какое огромное значение он придавал правильной организации партии. Он снова и снова доказывал, что партия будет сильна только тогда, когда все ее члены будут связаны между собою не только тем, что признают ее программу и платят членские взносы. Нужно, чтобы каждый достойный называться членом революционной пролетарской партии принимал бы активное участие в ее опасной работе, а не только оказывал какое-то содействие. Не может быть членом партии какой-либо либеральный буржуа, предоставивший свою квартиру под собрание кружка.

... Незадолго до закрытия заседания я отвел Степанова и Андрея в отдельную комнату и там признался им, что сейчас же по выходе делегатов из зала заседания я ударю этого делегата по физиономии. Я был настолько потрясен всем происшедшим в этот день на заседании, дрожал как в лихорадке, и наконец нервы не выдержали — я разрыдался как ребенок. Степанов, сам едва сдерживая рыдания, уговаривал меня не учинять скандала, но я стоял па своем. За несколько минут до окончания заседания к нам в комнату вошла Надежда Константиновна Крупская и стала меня также отговаривать от моего дикого намерения. Оказывается, Андрей успел сбегать в зал и сообщить Надежде Константиновне о моем решении учинить драку.

Когда ее уговоры не подействовали, она ушла, а я вышел в коридор, где и намеревался приступить к действию, как только делегаты начнут выходить из зала. Через несколько минут заседание кончилось. Одним из первых вышел Владимир Ильич, подошел ко мне и, щуря свой левый глаз, дружески улыбаясь и покачивая головой, шутливо произнес:

— Ай-ай-ай! Что это, товарищ Борг*, вы задумали?

Затем взял меня под руку и повел к выходу.

Погода была отвратительная, обычная в Лондоне осенью: шел мелкий дождь, туман, хотя и не очень густой, едва позволял видеть другую сторону улицы. Продолжая держать меня под руку, Владимир Ильич повел меня по этим мокрым улицам и как-то по-отечески журил меня сначала за мое намерение пустить в ход кулаки и, объяснив, что только идиоты полемизируют кулаками, стал мне подробно рассказывать о наших партийных делах, о внутрипартийных разногласиях, в чем их суть, и затем откровенно поведал мне, как трудно ему было работать в редакции «Искры», где сидело шесть редакторов и почти по поводу каждой статьи у них были разногласия. Очень часто голоса в редакции делились поровну и нельзя было принять какое бы то ни было решение. Намерение же некоторых делегатов ввести в редакцию седьмого только осложнит руководство, и фактически решать будет этот седьмой. Лучший выход из положения — это выбрать редакцию центрального органа партии из трех лиц. Заговорил он о редакции потому, что назавтра или послезавтра съезду предстояло решить этот вопрос.

Разговаривая (вернее, говорил один Владимир Ильич, а я только изредка задавал вопросы) таким образом, мы прогуляли по лондонским улицам около часа. Само собой разумеется, после этой беседы весь мой воинственный пыл остыл.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие

Кружковая работа

От кружка к партии

Второй съезд партии

После съезда

П. П. Смирнов 

Владимир Ильич Ленин на празднике электрификации в деревне Кашино 14 ноября 1920 г.

 

Деревня Кашино. 1920 г. Источник: Музей истории Мосэнерго. http://www.mosenergo-museum.ru/

Ильич на празднике электрификации

Это было 14 ноября 1920 года. Волоколамский уезд по своему положению является крестьянским уездом. Правда, в некоторых волостях развито кустарное производство, но в большинстве свободные руки из деревни всегда уходили в города - Москву, Петербург и другие, поддерживая лишь письменную связь с деревней и помогая ей материально.

Так было до революции.

После же революции 1917 года мы наблюдаем в деревнях Волоколамского уезда большой сдвиг.  Во-первых, крестьяне стали стремиться к улучшению своего сельского хозяйства, а с другой стороны — новое строительство их также захватило и мы видим по уезду, как одно крестьянское общество за другим начинает втягиваться в строительство электрических станций на местах. Здесь нужно отметить, что Волоколамский уезд — это один из первых уездов, который начал проводить электрификацию. В одной из волостей, Яропольской, по инициативе местных работников, еще с 1917 года был заложен фундамент постройки гидростанции, а в данное время эта гидростанция освещает уже более 16 крупных сел. Той же Яропольской волости дер. Кашино так/129/же задумала построить у себя электрическую станцию для двух деревень.

За месяц до открытия станции граждане дер. Кашино обратились с письмо к Владимиру Ильичу Ленину и просили его приехать на их торжество и посмотреть станцию.

Я, будучи членом Волоколамского укома, получил задание поехать представителем на 14 ноября в дер. Кашино.

Только по приезде туда я впервые узнал, что они еще месяц тому назад послали письмо Владимиру Ильичу, но большой надежды на приезд никто не возлагал: все сомневались, что Владимир Ильич приедет в деревню.

Так, собравшись в одной крестьянской избе, мы беседовали в ожидании начала открытия.
Было около двух часов дня. Вдруг слышим на улице шум и крики ребятишек, что едет московский автомобиль.

Выходим на улицу и видим — действительно, к дому подходит большая крытая машина и из нее выходят тов. Ленин, Н. К. Крупская, тов. Беленький и сопровождающий их красноармеец волоколамского комиссариата. Мы все растерялись при виде Владимира Ильича. Тем временем со всей деревни начал сбегаться народ. Попросили Владимира Ильича в избу, он вошел и начал со всеми здороваться за руки и, как сейчас помню,  отрекомендовывался всем: «Владимир Ульянов».

С Владимира Ильича хотели снять пальто, но он никому этого не разрешил, а разделся сам и сел за стол. Тут крестьяне стали спрашивать Владимира Ильича, не замерз ли он в пути и не хочет ли покушать; выявляя в полной мере российское госте/130/приимство, угощали его пирогами и говорили, что таких в Москве сейчас нет. Владимир Ильич отвечал, что он сыт и ничего не хочет, в дороге не замерз. Один из присутствующих, председатель сельхозартели Родионов, предложил Владимиру Ильичу стакан деревенской браги. Владимир Ильич с улыбкой спросил: — А не хмельное? — И когда ему ответили, что нет, он взял стакан и глотка два выпил.

По пути в дер. Кашино Владимир Ильич проезжал через гор. Волоколамск (это в шести верстах от Кашина). Там на площади милиционер остановил машину и спросил, кто едет. Владимир Ильич ответил, что он председатель Совнаркома, и спросил, как проехать в дер.Кашино. Милиционер ему указал; в это же время как раз невдалеке стоял красноармеец Семенов. Он подошел к машине, и Владимир Ильич спросил у него, не знает ли он дорогу в деревню Кашино, и когда тот ответил, что знает, Владимир Ильич попросил его доехать с ними до Кашина, заверив, что на обратном пути они опять завезут его в Волоколамск.

Они поехали. Семенов этой встречи никак не ожидал, и она произвела на него колоссальное  впечатление. Долгое время уже после отъезда Владимира Ильича он все еще находился под впечатлением этой встречи. Семенов как то не мог себе представить, что Владимир Ильич будет о нем помнить, и был очень удивлен, когда Владимир Ильич на обратном пути захватил его и действительно довез до Волоколамска.

Сидя за столом, Владимир Ильич все время разговаривал с присутствующими крестьянами, в частности с председателем сельхозартели, интере/131/совался, кем он был раньше. В. И. спрашивал, когда лучше работать: тогда или теперь, и все время доказывал, что артельным путем работать лучше.

Председатель артели в свою очередь жаловался, что нет материалов, не из чего работать, деньги ничего не стоят.

Говорил Владимир Ильич и с другими крестьянами, спрашивал, как живут, лучше ли им после революции, чем занимаются.

В Волоколамском уезде раньше занимались льноводством, крестьяне указывали, что слишком дешев лен, маслобойки не работают, отпадает охота сеять.

Они рассказали ему, что маслобойные заводы национализированы, но так как они очень небольшие, то в ход их не пускают, и крестьянам приходится обращаться на сторону. Они просили, чтобы эти заводы денационализировать.

Владимир Ильич обещал на этот вопрос обратить внимание.

Затрагивался больной вопрос о продразверстке. Крестьяне говорили, что совершенно отпадает охота заниматься сельским хозяйством, они могут засевать только для себя, излишки же приготовлять им совершенно не интересно, — боятся и не хотят, и просили изменить и облегчить их положение.

Перед ним тут ряд больных крестьянских вопросов поднимали, говорили о войне, о международном положении, о голоде, недостатке товаров и т. д. Владимир Ильич отвечал, что все эти трудности будут изжиты, после окончания гражданской войны промышленность будет налажена, и тогда наступит облегчение./132/

Остановлюсь на том, что творилось в избе. Народу набралось полно.

Каждому хотелось поближе подойти к Владимиру Ильичу, что-нибудь спросить. На все вопросы Ильич всем отвечал и как-то обаятельно действовал на всю массу, все окружающие были в таком настроении от этой встречи, что даже вот и выразить трудно.

Владимир Ильич и сам задавал вопросы представителям уездной власти о местных делах. Меня лично, когда я находился около него, он спросил:

— Вы военный?

 Я ответил, что я — уездный военный комиссар. Спросил, каково положение в уезде с дезертирством. Я ему ответил, и он меня больше ни о чем не спрашивал.

Владимир Ильич торопился  обратно в Москву и просил не задерживать его, а попросил собрать митинг на площади, где обещал выступить с речью по текущему моменту. Он должен был уехать в Москву, так как в 9 часов в Совнаркоме было назначено заседание.

Незадолго до митинга пришел фотограф и предложил Владимиру Ильичу сняться с крестьянами, он согласился и все старался усаживать около себя ребятишек. Столько их появилось тогда, а взрослые все старались их отпихивать, но Владимир Ильич просил детей не отпихивать, и всех их посадил около себя. Он гладил их по головкам, трогал за личики. Ребятишки были  в восторге от него.

К съемке на площади собрались не только кашинские крестьяне, но из соседних деревень.

Был ноябрь месяц, было уже холодно: снег,/133/заморозки. Владимир Ильич вошел на трибуну, снял шапку и начал говорить. Говорил минут 15 — 20, остановился на внутреннем положении, говорил о международном положении, и здесь же он указывал, что война скоро будет закончена, и наше положение улучшится. Как сейчас помню, он поздравил крестьян с победой над Врангелем. Он сказал: — Я вас, товарищи, поздравляю с первой крупной победой над бароном Врангелем. Крестьяне ему аплодировали. Окончив речь, Владимир Ильич  отправился в дом, где на просьбы крестьян закусить, отказался.

На торжестве присутствовал начальник милиции Яропольской волости Пещериков, который усиленно просил Владимира Ильича поехать в село Ярополец. Несмотря на то, что Владимир Ильич все время отказывался, так как не имел больше времени, но Пещериков все-таки уговорил Владимира Ильича, и в конечном результате он согласился поехать минут на пятнадцать в Ярополец (в 8 верстах от Кашина). Тотчас же Пещериков послал туда машину оповестить граждан о приезде тов. Ленина. Там по получении этого сообщения, ударили в набатную пожарную доску. Когда крестьяне начали собираться и спрашивать, в чем дело, им говорили, что сейчас приедет Владимир Ильич, и некоторые из них сейчас же послали ребятишек в ближайшие деревни оповестить.

К приезду Владимира Ильича около Народного дома уже сгруппировалось крестьян человек 200 — 300. Никто не верил, что Владимир Ильич действительно приедет, и говорили начальнику милиции:/134/

— Ты с ума сошел, что ли?

Тем не менее, стало уже темно, когда вдали показались огни автомобиля. Автомобиль приближался, вышел Владимир Ильич, все его приветствовали и пошли с ним в театр.

Всех желающих театр не мог вместить, и многие остались на улице.

Владимир Ильич кратко остановился на международном положении, а по окончании митинга просил не задерживать его, так как поздно, и ему нужно ехать в Москву.

На этом собрании выступил известный в районе кооператор Додогорский, бывший эс-эр, из крестьян, очень умный, сейчас работает в Волоколамском обществе потребителей, член президиума Волоколамского исполкома. Он указывал на нужды крестьян, Владимир Ильич предложил ему заехать к нему в Москву, и действительно Додогорский у него несколько раз бывал по делам электрификации.

Владимир Ильич окончил и вышел, сопровождаемый приветствиями и криками «ура». Сел на машину и уехал, а толпа долго не расходилась под впечатлением его посещения. Только что уехал Владимир Ильич, стали прибегать из других деревень крестьяне, но было уже поздно. Крестьяне были очень огорчены, что не застали его, но делать нечего.

Крестьяне говорили, что вот Владимир Ильич приехал в деревню, не постеснялся, не побрезговал нами и узнал наши нужды. — Это действительно наш защитник, — говорили крестьяне. — Зачем только вот он ездит без охраны, могут на него напасть, убить его. . . и т. д.

По дороге из Яропольца Владимир Ильич в Кашине уже не останавливался, а прямо проехал в/135/Москву, не остановился и в Волоколамске, только завез на обратном пути красноармейца Семенова, как обещал.

Впечатление у крестьян осталось колоссальное, они и до сих пор не могут забыть этого посещения. Я вот сам житель Волоколамского уезда и не раз слышал от крестьян, что они главное довольны тем, что Владимир Ильич не забыл того обещания, которое он им дал на митинге, — помочь в их нуждах. К нему ездили ходоки из Кашина, ездил Додогорский, и в особенности много помог Владимир Ильич Яропольской гидростанции. Он, кажется, высылал туда инженера, давал мотор, в полной мере содействовал новым начинаниям.

На нас, партийных и советских работников, приезд Владимира Ильича произвёл также громадное впечатление. Мы никогда не могли себе представить, что он приедет, никто об этом не думал. Его приезд оставил неизгладимое впечатление среди крестьян, что по их приглашению в мороз, в ноябре месяце, Владимир Ильич приехал к ним на праздник.

В честь его приезда крестьяне открыли в Кашине Народный дом имени Ленина, то же самое и в Яропольце.

П. П. Смирнов 
Записала и обработала Е. Попова.
Сб. „Простое в великом" („Московский Рабочий", 1929)./136/

Источник: Об Ильиче. Рабселькоровские заметки и воспоминания. Сборник под ред. О.А. Лидака. Л. Соцэкгиз, 1934. С. 129-136

P.S. К сожалению, в настоящий момент упоминаемый в сборнике «Об Ильиче. Рабселькоровские заметки и воспоминания» источник с воспоминаниями П. П. Смирнова отсутствует в сети интернет в электронном виде. Исходя из приводимого ниже содержания, публикуемые в нем воспоминания являются весьма интересными. 

Простое в великом. Сборник рассказов об Ильиче. Стенографически записала и обработала Е. Попова. М. — Л., «Московский рабочий», 1929. 140 с.

Сборник составлен из кратких воспоминаний о Владимире Ильиче крестьян, рабочих и лиц, работавших с ним. Воспоминания относятся к 1918 — 1923 гг.

Сборник содержит следующие воспоминания:

Крестьяне и рабочие об Ильиче.
Шульгин В. А. На крестьянском собрании, стр. 15-22.
Смирнов П. П. Ильич на празднике электрификации, стр. 23-32.
Пещериков И. И. На несколько минут, стр. 33-40.
Феофанов Ф. В. Как я снимал Ильича с крестьянами, стр. 41-52.
Владимиров Т. и Глазов В. А. Говорят, какой-то Ленин, стр. 53-57.
Волков. Ходоки, стр. 57-59.
Чувикин. Совсем не похож на важного человека, стр. 60-62.
Бычков Н. и Вольнов В. Ленин приехал, стр. 63-65.
Гагатов В. С, Козлов П. А., Шандаров М. И. и Хромов И. А. В деревне Моденове, Верейской волости, Можайского уезда, Московской губернии, стр. 66-72.
Калугин. Из слухов со стороны, стр. 73-74.
Волков. И взрослые, и дети, стр. 75-82.

Вблизи Ильича.
Гиль С. К. С Ильичом на машине, стр. 85-98.
Сысоева А. М. В семье Ульяновых, стр. 99-104.
Борисов И. Товарищ Ленин на субботнике, стр. 105-109.
Габалин Р. несколько фактов и встреч, стр. 110-113.
Хабаров И. Н. В комнате у Ильича, стр. 114-116.
Панков. В Кремле и в совхозе, стр. 117-121.
Николаева П. В. Вот так Ленин! стр. 122-123.
Из случайных встреч с Ильичем, стр. 124-126.
Урасов Вл. Из Венгрии к Ленину, стр.127-128.
Рязанцев Ф. Ф. на охоте, стр. 129-134.
Халевская Ф. Л. В лесной школе и в Сокольниках, стр. 135-140.

 

https://yroslav1985.livejournal.com/201665.html

От авторов сайта: книга полезна изучающим внешнюю политику СССР и Турции.

С.И. Аралов

Воспоминания советского дипломата

1922-1923

(отрывки из книги)

1960

 

Ничего не изменилось в кабинете Ленина. Та же карта, у которой мне приходилось докладывать Владимиру Ильичу о делах на фронтах в годы гражданской войны. Безукоризненный порядок на письменном столе — книги так лежат и стоят, что их удобно достать в нужную минуту... Большой цветок на том же месте...

Владимир Ильич поднялся, вышел из-за стола, приветливо поздоровался с Георгием Васильевичем, спросил его о здоровье. Бросил испытующий взгляд на меня, пожал руку.

— Так, батенька, кончили воевать, дипломатом стали, хорошо! — Ободряющий теплый взгляд, участливый смешок.— Перековали меч на орало! Нужное, хорошее дело. Садитесь, пожалуйста, знаю, знаю о 12-й армии. Неплохо армия воевала. Ныне вам поручается большое дело. Надеюсь, с пользой поработаете в Турции. Турки дерутся за свое национальное освобождение. Потому ЦК посылает вас туда, как знающего военное дело. Империалисты грабили и грабят Турцию. Крестьяне и рабочие не выдержали, поднялись. Чаша терпения переполнилась. Народы Востока, да и мы боремся с империалистическими волками. Советская Россия покончила с империалистами, разгромила их, выгнала. Дали им по зубам, не позволили схватить себя острыми когтями.

В. И. Ленин был полностью в курсе всех турецких дел.

— Конечно, Мустафа Кемаль-паша— не социалист,— говорил Владимир Ильич,— но, по-видимому, хороший организатор, талантливый полководец, ведет буржуазно-национальную революцию, прогрессивно настроенный человек, умный государственный деятель. Понял значение нашей социалистической революции и относится положительно к Советской России. Он ведет освободительную войну с захватчиками, и я уверен,— подчеркнул Ленин,— что он собьет спесь с империалистов, да и султана со всей шайкой разгромит. Говорят, народ ему верит. Надо ему помочь, то есть помочь турецкому народу. Вот ваша работа. Уважайте турецкое правительство, народ, не кичитесь. Не вмешивайтесь в их дела. Англия натравила на них греков. На нас же Англия и США напустили невесть сколько стран... Вам предстоит серьезная работа. Товарищ Фрунзе на днях выедет в Анкару от Украинской Республики. По-видимому, вы с ним встретитесь в Турции.

— Помочь материально Турции мы сможем, хотя и сами бедны. А нужно. Моральная помощь, сочувствие, дружба — трижды великая помощь; турецкий народ будет чувствовать, что он не одинок. Когда рабочие Англии и других стран нам сочувствовали, бастовали, не грузили оружие для панской Польши, — великая это была нам помощь, придала много сил нашей борьбе. Наши рабочие воспряли духом.

— Царская Россия столетия воевала с Турцией,— продолжал Ленин, — это наложило, конечно, большой отпечаток в памяти народа, среди которого велась пропаганда против России, как исконного врага Турции. Все это вызвало неприязнь и недоверие к русским у турецких крестьян, мелких и средних хозяйчиков, торговцев, интеллигенции и правящих кругов. Вы знаете, недоверие проходит медленно. Нужна поэтому большая, терпеливая, осторожная, внимательная работа; нужно умело доказать, объяснить не словами, а делами разницу между старой царской Россией и Россией советской. Это наша задача, и вы, как посол, обязаны быть проводником советской политики невмешательства в их дела, быть поборником искренней дружбы наших народов. Турция — крестьянская, мелкобуржуазная страна. Промышленности мало, и та, что есть,— в руках европейских капиталистов. Рабочих немного. Это надо иметь в виду. Будьте, еще раз повторяю, внимательны, терпеливы. В разговорах с представителями правительства, с простым народом всегда будьте вежливы, предупредительны. Избави бог вас от заносчивости.

В. И. Ленин при этих словах улыбнулся и сказал, что бог, конечно, тут ни при чем.

— Главное,— продолжал Владимир Ильич,—уважение к народу. Разъясняйте нашу позицию бескорыстной дружбы, невмешательства во внутреннюю жизнь страны в противовес захватнической, грабительской политике империалистов. Вот ваша задача. Какая помощь будет, сообщим; вероятнее всего, поможем оружием, понадобится— дадим и другую.

— Учитесь языку, общайтесь с простыми людьми, общественными деятелями, не отгораживайтесь заборами, крепостными стенами от трудящихся, как это делали послы самодержавного царя. Они подкупали великих визирей, чиновников. Это не наше дело. Мы должны дружить с народом. Вы едете с семьей? — осведомился Владимир Ильич.— Это отлично, детей научите турецкому языку, да и самому необходимо подучиться. Это очень важно.

На прощанье Владимир Ильич пожал мне руку, пожелал благополучного пути.

Это была последняя встреча с Лениным. Больше мне не довелось его видеть...

... С большим интересом, любовно расспрашивал меня каждый трудящийся турок о Ленине. Имя Ленина глубоко проникло в народную толщу Анатолийской земли, о делах его знали и далеко за пределами Анатолии.

Однажды в полпредство пришло письмо из далекой сирийской деревни.

Историю этого письма стоит рассказать. Оно было получено в полпредстве в конце 1922 или в начале 1923 года. Сирийский крестьянин из далекой глухой деревушки писал, что у них в деревне слышали, будто я являюсь представителем Ленина, что им очень тяжело живется, их угнетают и они много и сильно страдают. Они знают, что Ленин — защитник всех бедных, угнетенных людей, что он освободил свою страну от мучителей.

Трудно сейчас передать все это письмо дословно — оно было написано 38 лет назад. Но основной смысл его я ясно помню и вижу его, как будто оно передо мной сейчас. Оно было написано на небольшом листе бумаги, на арабском языке.

На наш полпредский коллектив письмо произвело большое впечатление: несмотря на все преграды, на враждебную антисоветскую пропаганду, правда о Ленине, о нашей Советской стране передавалась из уст в уста трудящимися всего Востока. В письме, как солнце в капле воды, отразились громадное историческое влияние Великой Октябрьской социалистической революции, необычайная любовь и уважение трудящихся к Ленину. Полпредство переслало это письмо в Москву, в Наркоминдел.