Воспоминания

Администрация считает, что на сайте необходимо наличие ВСЕХ воспоминаний о Ленине его современников, в том числе и тех, с чьим мнением мы не согласны.

От авторов сайта: книга полезна изучающим внешнюю политику СССР и Турции.

С.И. Аралов

Воспоминания советского дипломата

1922-1923

(отрывки из книги)

1960

 

Ничего не изменилось в кабинете Ленина. Та же карта, у которой мне приходилось докладывать Владимиру Ильичу о делах на фронтах в годы гражданской войны. Безукоризненный порядок на письменном столе — книги так лежат и стоят, что их удобно достать в нужную минуту... Большой цветок на том же месте...

Владимир Ильич поднялся, вышел из-за стола, приветливо поздоровался с Георгием Васильевичем, спросил его о здоровье. Бросил испытующий взгляд на меня, пожал руку.

— Так, батенька, кончили воевать, дипломатом стали, хорошо! — Ободряющий теплый взгляд, участливый смешок.— Перековали меч на орало! Нужное, хорошее дело. Садитесь, пожалуйста, знаю, знаю о 12-й армии. Неплохо армия воевала. Ныне вам поручается большое дело. Надеюсь, с пользой поработаете в Турции. Турки дерутся за свое национальное освобождение. Потому ЦК посылает вас туда, как знающего военное дело. Империалисты грабили и грабят Турцию. Крестьяне и рабочие не выдержали, поднялись. Чаша терпения переполнилась. Народы Востока, да и мы боремся с империалистическими волками. Советская Россия покончила с империалистами, разгромила их, выгнала. Дали им по зубам, не позволили схватить себя острыми когтями.

В. И. Ленин был полностью в курсе всех турецких дел.

— Конечно, Мустафа Кемаль-паша— не социалист,— говорил Владимир Ильич,— но, по-видимому, хороший организатор, талантливый полководец, ведет буржуазно-национальную революцию, прогрессивно настроенный человек, умный государственный деятель. Понял значение нашей социалистической революции и относится положительно к Советской России. Он ведет освободительную войну с захватчиками, и я уверен,— подчеркнул Ленин,— что он собьет спесь с империалистов, да и султана со всей шайкой разгромит. Говорят, народ ему верит. Надо ему помочь, то есть помочь турецкому народу. Вот ваша работа. Уважайте турецкое правительство, народ, не кичитесь. Не вмешивайтесь в их дела. Англия натравила на них греков. На нас же Англия и США напустили невесть сколько стран... Вам предстоит серьезная работа. Товарищ Фрунзе на днях выедет в Анкару от Украинской Республики. По-видимому, вы с ним встретитесь в Турции.

— Помочь материально Турции мы сможем, хотя и сами бедны. А нужно. Моральная помощь, сочувствие, дружба — трижды великая помощь; турецкий народ будет чувствовать, что он не одинок. Когда рабочие Англии и других стран нам сочувствовали, бастовали, не грузили оружие для панской Польши, — великая это была нам помощь, придала много сил нашей борьбе. Наши рабочие воспряли духом.

— Царская Россия столетия воевала с Турцией,— продолжал Ленин, — это наложило, конечно, большой отпечаток в памяти народа, среди которого велась пропаганда против России, как исконного врага Турции. Все это вызвало неприязнь и недоверие к русским у турецких крестьян, мелких и средних хозяйчиков, торговцев, интеллигенции и правящих кругов. Вы знаете, недоверие проходит медленно. Нужна поэтому большая, терпеливая, осторожная, внимательная работа; нужно умело доказать, объяснить не словами, а делами разницу между старой царской Россией и Россией советской. Это наша задача, и вы, как посол, обязаны быть проводником советской политики невмешательства в их дела, быть поборником искренней дружбы наших народов. Турция — крестьянская, мелкобуржуазная страна. Промышленности мало, и та, что есть,— в руках европейских капиталистов. Рабочих немного. Это надо иметь в виду. Будьте, еще раз повторяю, внимательны, терпеливы. В разговорах с представителями правительства, с простым народом всегда будьте вежливы, предупредительны. Избави бог вас от заносчивости.

В. И. Ленин при этих словах улыбнулся и сказал, что бог, конечно, тут ни при чем.

— Главное,— продолжал Владимир Ильич,—уважение к народу. Разъясняйте нашу позицию бескорыстной дружбы, невмешательства во внутреннюю жизнь страны в противовес захватнической, грабительской политике империалистов. Вот ваша задача. Какая помощь будет, сообщим; вероятнее всего, поможем оружием, понадобится— дадим и другую.

— Учитесь языку, общайтесь с простыми людьми, общественными деятелями, не отгораживайтесь заборами, крепостными стенами от трудящихся, как это делали послы самодержавного царя. Они подкупали великих визирей, чиновников. Это не наше дело. Мы должны дружить с народом. Вы едете с семьей? — осведомился Владимир Ильич.— Это отлично, детей научите турецкому языку, да и самому необходимо подучиться. Это очень важно.

На прощанье Владимир Ильич пожал мне руку, пожелал благополучного пути.

Это была последняя встреча с Лениным. Больше мне не довелось его видеть...

... С большим интересом, любовно расспрашивал меня каждый трудящийся турок о Ленине. Имя Ленина глубоко проникло в народную толщу Анатолийской земли, о делах его знали и далеко за пределами Анатолии.

Однажды в полпредство пришло письмо из далекой сирийской деревни.

Историю этого письма стоит рассказать. Оно было получено в полпредстве в конце 1922 или в начале 1923 года. Сирийский крестьянин из далекой глухой деревушки писал, что у них в деревне слышали, будто я являюсь представителем Ленина, что им очень тяжело живется, их угнетают и они много и сильно страдают. Они знают, что Ленин — защитник всех бедных, угнетенных людей, что он освободил свою страну от мучителей.

Трудно сейчас передать все это письмо дословно — оно было написано 38 лет назад. Но основной смысл его я ясно помню и вижу его, как будто оно передо мной сейчас. Оно было написано на небольшом листе бумаги, на арабском языке.

На наш полпредский коллектив письмо произвело большое впечатление: несмотря на все преграды, на враждебную антисоветскую пропаганду, правда о Ленине, о нашей Советской стране передавалась из уст в уста трудящимися всего Востока. В письме, как солнце в капле воды, отразились громадное историческое влияние Великой Октябрьской социалистической революции, необычайная любовь и уважение трудящихся к Ленину. Полпредство переслало это письмо в Москву, в Наркоминдел.

В. Бонч-Бруевич

Ленин о художественной литературе

Знакомство Владимира Ильича с художественной литературой было огромно. Только в последнее время, когда на это обратили внимание, стало выявляться, до какой степени много и глубоко читал Владимир Ильич беллетристические произведения, особенно в классических образцах. Его гениальные, ни с чем не сравнимые статьи о Л. Н. Толстом, которого он сумел так хорошо понять, связать с эпохой, с революционным действием рабочих и крестьянских масс, дают нам яркое представление, как глубоко и проникновенно Владимир Ильич заглядывал как будто бы в чуждую ему область.

 Еще в Женеве не раз Владимир Ильич говорил, что ему хотелось бы написать подробный разбор некоторых произведений И. С. Тургенева. Мы знаем. что он постоянно цитирует Тургенева, нередко у него мелькают сравнения с определенными образами этого писателя, например, с Ворошиловым из романа «Дым». Целый ряд, других ссылок на Тургенева показывают, что он писателем этим занимался, много продумывал его и типы, выведенные этим замечательным художником, сопоставлял с другими даже в своих социально-политических очерках.

Помимо Тургенева необходимо обратить особое внимание на писателя, которого Владимир Ильич любил, ценил и больше всего к нему обращался. Я говорю о нашем знаменитом сатирике Салтыкове-Щедрине. Более 400 раз Владимир Ильич цитирует нашего гениального сатирика. Отдельные слова, образы и выражения, на которых останавливался Щедрин и которым он придал великолепное художественное оформление, у Владимира Ильича буквально вошли в собственный язык. Надо думать, что скоро наступит время, когда будут посвящены труды изучению собрания сочинений И. И. Ленина именно с этой точки зрения, с точки зрения его отношения к художественной литературе, и в этом изучении несомненно Салтыкову-Щедрину будет уделено одно из самых первых мест.

Также мы видим, что Владимир Ильич нередко цитирует Некрасова, которого он много раз читал и считал одним из лучших поэтов эпохи «Современника".

Из старых поэтов и писателей мы всегда могли видеть и Пушкина и Лермонтова, но особенно, кого ценил Ильич это был Ф. Тютчев. Он восторгался его поэзий. Зная прекрасно, из какого класса он происходит, совершенно точно давая себе отчет в его славянофильских убеждениях, настроениях и переживаниях, он все это как бы откидывал от этого гениального поэта и говорил об его стихийном бунтарстве, которое предвкушало величайшие события, назревавшие в то время к Западной Европе, и которое отливалось в поэзии Тютчева каким-то особым — бурным, революционным взлетом.

Весьма характерно обратить внимание на то, что когда Владимир Ильич пожелал, чтобы ему была устроена библиотека в Совнаркоме, он составил следующий список авторов: Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Гончарова, Достоевского. Майкова, Некрасова, Лескова, Л. И. Толстого, Грибоедова, Гл. Успенского, С. Г. Аксакова, Салтыкова-Щедрина, Левитова, Кольцова, Тютчева, Григоровича, Тургенева, Помяловского, Фета, Апухтина, А. К. Толстого, Чехова, Златовратского, Прудкова, Надсона, Короленко, Мережковского, Радищева, Писарева, Добролюбова.

Художественные произведения Владимир Ильич всегда рассматривал как прекрасное зеркало жизни той или другой эпохи. Он чувствовал и них классовую особенность каждой эпохи, каждого писателя, связанного с тем или иным слоем населения. Он подробно изучал народническую литературу и жестоко критиковал основы народнического учения, сражаясь, можно сказать, не на жизнь, а на смерть с Михайловским, В. В. и другими основоположниками этого мировоззрения, он отмечал глубокое значение таких писателей, как Глеб Успенский — «Нравы Растеряевой улицы», различные мелкие рассказы из жизни рабочих, а также из жизни беднейшего крестьянства чрезвычайно захватывали Владимира Ильича, и он всегда указывал: «Вот именно это и нужно давать самым широким массам, необходимо широко публиковать, издавать для наших библиотек, для наших школ, для массового читателя».

Кстати сказать, здесь необходимо отметить, что Владимир Ильич читал совершенно по-особому. Мне казалось, что он не прочитывает строку за строкой, а смотрит в страницу за страницей и быстро усваивает, но до такой степени глубоко и хорошо, что через некоторое время он цитировал на память отдельные фразы, абзацы, как будто-бы он долго изучал то или другое произведение, которое, на самом деле им было случайно прочитано.

Эта его особенность дала ему возможность прочесть такое громадное количество книг и статей,  которые редко можно встретить у какого-либо писателя или ученого. Я думаю, что наступит  скоро время, когда и в Институте Ленина и в Центральном музее художественной литературы, критики и публицистики будет собрано все прочитанное Владимиром Ильичем, как показ лаборатории творчества Владимира Ильича. И когда это будет сделано, я убежден, что изумлению обследователей не будет границ, потому что здесь будут представлены целые стены тех книг этой изумительной библиотеки на всех языках, которую прочел Владимир Ильич.

Также Владимир Ильич всегда говорил, что невольное наше деление на литературу легальную и нелегальную приносит огромный вред для изучения познания художественно-критического публицистического творчества XIX века. Он всегда отмечал, что наступит время и, конечно, это время наступило после Октябрьской революции, когда мы, наконец, воссоединим литературу, которая издавалась по ту и другую сторону границы самодержавной России, когда мы наконец будем в состоянии изучать ее всю целиком и обратим самое серьезное внимание на то, что многие, многие авторы должны были, волей-неволей, печататься за границей, ибо царская цензура уничтожала их произведения.

И действительно, посмотреть на эту богатейшую русскую литературу, которая за XIX век была издана  в Западной Европе и которая, к сожалению до сих пор переиздана для нашего СССР-овского читателя в весьма ограниченном размере, и думаю — не более, 10-15% того, что было напечатано за границей, напечатано у нас, в СССР, после революции. Приходится сожалеть, что до сих пор этого не сделано, ибо эти произведения печатались во всех журналах, которые издавались и Ткачевым, и Лавровым, и Нечаевым, и, Плехановым, и Долгоруковым, и Герценом, и Огаревым, и Христофоровым, и Ржановым, и Тихомировым, и Серебряковым, и многими, многими другими деятелями свободного печатного станка, а также отдельными издателями, которые выпускали многие произведения книжками и брошюрами, и тогда действительно станет понятно, почему Владимир Ильич так всегда настойчиво требовал, чтобы эта нелегальная литература и издавалась, и изучалась как можно шире в наше время.

К типу зарубежной литературы мы, конечно, должны отнести и подпольную литературу, которая выходила в царской России. По своему объему она значительно меньше, но вместе с тем она крайне характерна и нужна для всевозможного изучения литературы той эпохи.

Вот сейчас все так заинтересованы изучением рабочего фольклора, т. е. рабочей песни, в которой отразилось бы положение рабочего класса. А наверное кто не обратил внимания на то, что в газете «Рабочая мысль», которая издавалась в Финляндии Тахтаревым, а также в «Искре», в газете «Вперед» и во многих  газетах и журналах, которые издавались — как нелегальные за границей и подпольно здесь, в России, например  в журнале «Южный рабочий" - постоянно помещались всевозможные песни, частушки, написанные самими рабочими. Если бы все это издать отдельной книжечкой, это был прекрасный вклад не только в наш пролетарский фольклор, но и в нашу пролетарскую поэзию.

Но, конечно, не только художественные произведения увлекали Владимира Ильича помимо тех постоянных его занятий над широкими социальными проблемами, которые он вел. Он очень много читал, и не только читал, а даже изучал нашу отечественную критику, причем Белинского и Чернышевского он в этой области ставил превыше всего. Он находил у Белинского не только серьезное знакомство с Гегелем как таковым, но и с "Гегелем поставленным на голову"; он говорил, что несомненно Белинский был знаком с произведениями еще молодого Маркса и или читал их сам, или ему хорошо и подробно пересказывали о них его друзья - Станкевич, Боткин, Грановский, или каким-либо иным путем он добывал эти сведения. Это его гениальное предвидение теперь всецело подтверждается. Совсем скоро в "Летописях Центрального музея художественной литературы, критики и публицистики" будут напечатаны замечательные документы, касающиеся библиотеки Белинского, по которым наш читатель подробно ознакомится с тем, над чем работал наш "неистовый Виссарион", праотец всей нашей критики, и многие с удивлением узнают, что да, действительно, Белинский читал Маркса. Это теперь всецело обнаружено и установлено одним из сотрудников "Летописей" нашего Центрального музея литературы, который специально посветил себя изучению этого вопроса.

Чернышевский, который все свои критические работы считал продолжением осуществления заветов Белинского, особенно был близок Владимиру Ильичу, несмотря на то, что у Николая Гавриловича несомненно были неправильные, с точки зрения ортодоксального марксизма, с которым он не был знаком, установки по целому ряду проблем, почему народники так усиленно тянули его к себе, считая его провозвестником своих идей, совершенно забывая, что между ними и Чернышевским была глубочайшая пропасть разного научного и философского понимания природы экономических отношений, существовавших в обществе на всем протяжении истории. Чернышевский хорошо понимал классовые отношения, классовую борьбу, был близок не только к пониманию, но и признанию диктатуры того класса, которому нечего терять кроме своих цепей и которого народники как таковые не признавали гегемоном истории, классовой и революционной борьбы. Гениальный Н. Г. Чернышевский особенно хорошо чувствовал биение пульса жизни беднейших классов населения, и рабочих в особенности, положивший всю жизнь свою за стремление к вооруженному восстанию и социальной революции угнетенных масс.

Вслед за Чернышевским Владимир Ильич придавал очень большое значение Ткачеву, которого он предлагал всем и каждому читать, изучать. И издательство «Каторга и ссылка» сделало громадное дело, издавши произведения этого замечательного революционера, критика и публициста.

До сих пор не изучен нами Нечаев, над листовками которого Владимир Ильич часто задумывался, и когда в то время слова «нечаевщина» и «нечаевцы» даже среди эмиграции были почти бранными словами, когда этот термин хотели навязать тем, кто стремился к пропаганде захвата власти пролетариатом, к вооруженному восстанию и к непременному стремлению диктатуры пролетариата, когда Нечаева называли, — как будто бы это особо плохо, — «русским бланкистом», Владимир Ильич нередко заявлял о том, что какой ловкий трюк проделали реакционеры с Нечаевым, с легкой рукой Достоевского и его омерзительного, но гениального романа «Бесы», когда даже революционная среда стала относиться отрицательно к Нечаеву, совершенно забывая, что этот титан революции обладал такой силой воли, таким энтузиазмом, что и в Петропавловской крепости, сидя в невероятных условиях, сумел повлиять даже на окружающих его солдат таким образом, что они всецело ему подчинялись.

«Совершенно забывают, — говорил Владимир Ильич, — что Нечаев обладал особым талантом организатора, умением всюду устанавливать особые навыки конспиративной работы, умел свои мысли облачать в такие потрясающие формулировки, которые оставались памятны на всю жизнь. Достаточно вспомнить его ответ в одной листовке, когда на вопрос -  «Кого же надо уничтожить из царствующего дома?», Нечаев дает точный ответ: "Всю большую ектению". Ведь это сформулировано так просто и ясно, что понятно для каждого человека, жившего в то время в России, когда православие господствовало, когда огромное большинство так или иначе, по тем или другим причинам, бывали в церкви и все знали, что на великой, на большой ектении вспоминается весь царствующий дом, все члены дома Романовых. Кого же уничтожить из них? - спросит себя самый простой читатель. - Да весь дом Романовых, - должен он был дать себе ответ. Ведь это просто до гениальности.

"Нечаев должен быть весь издан. Необходимо изучить, дознаться, что он писал, где он писал, расшифровать все его псевдонимы, собрать воедино и все напечатать", - неоднократно говорил Владимир Ильич.

К сожалению, даже нечаевский "Колокол", который он вел после Герцена и который является действительно библиографической редкостью, до сих пор не переиздан.

И вряд ли найдется один человек из миллиона жителей СССР, который не только не читал, но хотя бы видел эти очень интересные произведения, принадлежащие перу одного из самых пламенных революционеров.

Я думаю, что мы должны выполнить завет Владимира Ильича и в этой области - области переиздания классиков нелегальной литературы.

Я не упомянул здесь о том, что Владимир Ильич, говоря о переизданиях, все время твердил, что многое из того, что издано было как в царской России, так и даже и за границей, в силу очень многих причин, исковеркано по сравнению с тем, что писатель сам писал и потому он требовал самым тщательным образом собрать всюду и везде рукописную литературу, сохранять все подлинники, черновики, записные книжки, мемуары, так как - говорил он, - изучение этой лаборатории творчества каждого писателя является совершенно необходимым для познания и его творчества как такового, и для познания тех произведений, которые нам дали различные писатели.

Владимир Ильич очень радовался, когда видел в нашей женевской центральной библиотеке партии, что мы самым тщательным образом собираем нелегальную и подпольную литературу, что к нам стали поступать различные документы и материалы эпистолярной литературы. Он просил все это бережно сохранить и очень сильно волновался, когда мы должны были все уехать из Женены, спеша в Россию на революцию 1905 г., что все эти материалы могут пропасть.

Он, уезжая нелегальным, усиленно просил меня не бросать это дело, считать это дело революционно важным, все упаковать, сохранить, все передать в надежные руки, чтобы в конце концов все эти материалы могли переехать к нам — в освобожденную Россию -— для тщательного, полного изучения и издания их.

Я счастлив здесь сказать в эту печальную годовщину десятилетней траурной памяти так рано ушедшего от нас Владимира Ильича, что мы теперь широко выполняем это дело, имея в Москве Центральный музей художественной литературы, критики и публицистики, утвержденный Совнаркомом РСФСР 3-го июля 1933 г., где собираются огромные массы подлинных рукописей писателей XVIII, XIX и XX веков, в также громадная, до сих нор никем не исследованная эпистолярная литература, письма, дневники, мемуары. Все эти новые, действительно потрясающие материалы дадут несомненно огромный толчок в деле изучения художественной литературы, критики и публицистики XIX века, и мы многие произведения этих трех отделов, столь любимых Владимиром Ильичом, скоро будем видеть в печати в новом виде, соответствующем написанию самими авторами, без малейших искажений всевозможных цензур - от старорежимной государственной до семейной включительно. Этот завет Владимира Ильича мы выполним целиком и полностью.

 

Из сборника "30 дней" № 1 1934 г., ОГИЗ

От авторов сайта: впечатление непосредственного участника Кровавого воскресенья. А также от одного из руководителей Московского восстания. Кстати - да - ни руководителей восстания (кроме Шмита), ни складов оружия царской охранке взять не удалось, основными жертвами расправы оказались мирные жители, в том числе груднички. Объясняет почему впервые на съезде (4, объединительном) большинство делегатов оказалось меньшевиками. Про действия боевых организаций без стыдливого умалчивания позднесоветского агитпропа, про организацию избирательных кампаний в Думу и на партийные съезды.

Лядов М. Н.

Из жизни партии

в 1903—1907 годах

1956 (переиздание 1926)

Читать книгу "Из жизни партии" в формате PDF

Отрывки из книги:

... Я был разъездным агентом центра партии. Моей обязанностью было развозить, разъяснять и проводить в жизнь директивы центра на местах и сообщать центру настроение и состояние местных организаций. Большую часть времени я проводил именно на местах, причём не в одном месте, а во всех, где были наши партийные организации.

... В Германии русским политическим эмигрантам жить было почти совершенно невозможно. От каждого русского требовалось предъявление губернаторского заграничного паспорта. Но мало этого, каждый русский, проживающий в Германии больше трёх дней, должен был являться в полицейский участок, подвергнуться самому подробному допросу о всех своих родных, об источниках их существования, указать точно цель проживания в Германии и количество средств, которые он предполагает расходовать здесь. Немцы не удовлетворялись при этом голословным заявлением, что ты не нуждаешься, и требовали предъявить наличные деньги или какой-нибудь текущий счёт в банке, или тому подобное доказательство, что ты не окажешься бременем для немецкого государства и его подданных. В Германии могли жить только состоятельные, «незапятнанные» в политическом отношении русские подданные. Трудно было жить политическим эмигрантам и во Франции, и в Бельгии.

... Ильич очень тяжело переживал этот конфликт. Именно в то время, когда ясно наметились уже принципиальные разногласия,  когда масса партийных  работников на местах уже начинала понимать, что это не простая драка заграничных "генералов», а  глубокой важности разногласия, определяющие весь характер деятельности партии,— в это время шатания, обнаруженные в ЦК, неизбежно грозят разрушить всю проделанную до того работу по сплочению партии. Но в то же время Ильич чувствовал, что у нас так мало сил.

... Мы все во главе с Ильичем хохотали самым весёлым образом над всей суматохой, которую подняли меньшевики по поводу карикатур. Это оказалось сильным оружием, и на каждую ругательную статью меньшевиков мы отвечали новой карикатурой.

... После ухода Кржижановского из ЦК, ареста Ленгника и Эссен (Зверя) три члена ЦК — Красин, Гальперин и Носков,—совершенно игнорируя Ильича и Землячку (последнюю, как работающую в Одесской организации, они считали выбывшей из ЦК), ещё в июле выпустили мирную декларацию в 26 пунктов, в которой решительно высказались против созыва съезда и за соглашение с меньшевиками. Часть этих пунктов появилась в том же августовском номере «Искры», в котором была помещена статья о наших похождениях на Амстердамском конгрессе. Остальную часть декларации ЦК не огласил. А в неоглашённой части три члена ЦК обрушиваются на Ленина и нас, его агентов. Заграничным представителем ЦК вместо Ленина назначается Носков. Твердокаменное большевистское Южное бюро ЦК распускается. Носков взял на себя все заграничные дела, сношения с редакцией, посылку людей в Россию, кассу, экспедицию, типографию, разрешение на печатание в партийной типографии. Ленину была оставлена только обязанность обслуживания литературных нужд ЦК, причём он не имел права что-либо печатать без разрешения всей коллегии ЦК. Одновременно, конечно, я был лишён полномочий заграничного агента ЦК и должен был передать партийную кассу и отчёт Носкову. Помощником Носкова по всем техническим делам был назначен Копп (Сюртук), ставший тоже на примиренческую точку зрения. Коппу поручено было реорганизовать экспедицию и транспорт согласно «выяснившемуся направлению деятельности ЦК». Одновременно цекисты решили включить в ЦК трёх решительных примиренцев: Дубровинского, Карпова и Любимова. Все сотрудники экспедиции во главе с В. Д. Бонч-Бруевич, Л. П. Кручининой, Л. Фотиевой (недавно бежавшей из ссылки и сразу вставшей определённо на нашу сторону) решительно заявили, что они отказываются работать при условии, когда ЦК запрещает распространять литературу большевиков (он пытался запретить отправлять в Россию книгу Ленина «Шаг вперед»), а требует распространять исключительно меньшевистскую литературу. Они все скопом уходят из экспедиции и тем самым развязывают себе руки для свободной агитации за III съезд как за единственный выход из современного хаотического состояния партии.

Носков сейчас же по приезде за границу письменно предложил Ильичу вернуться снова в редакцию «Искры». По его мнению и по мнению всей тройки чекистов, этим был бы полностью восстановлен мир в партии. Одновременно Носков известил Ленина, что так как он ничего не возразил по поводу кооптации трёх примиренцев в ЦК, то, следовательно, они считаются принятыми.

Как сейчас помню, какое тяжёлое впечатление произвела на Ленина декларация ЦК и эта наглая записка Носкова. «Это издёвка над партией,— говорил он.— Это хуже измены Плеханова».

... Даже сейчас, вспоминая тогдашнюю дрязгу, становится противно на душе. На общих собраниях дело почти всегда кончалось чуть ли не дракой. На каждого вновь приезжего из России меньшевики набрасывались, начинали его накачивать всевозможными сплетнями и обвинениями против нас. Нас, в особенности Ильича, обвиняли буквально во всех смертных грехах. И странное дело, казалось, они должны были торжествовать: в их руках была теперь и газета, и транспорт, и ЦК, и все партийные средства, и Совет партии. У нас не было буквально ничего. Но нас боялись и ненавидели теперь гораздо больше, чем когда-либо раньше.

В это время многим казалось, что наша небольшая горсточка женевских большевиков окончательно разбита. Многие из более шатких заграничных большевиков сочли нужным уйти от нас. Так, например, когда на общем собрании всех большевиков в Женеве мы делали доклад о конференции «22-х», из 46 присутствующих на собрании за нас голосовало только 30 человек, 11 голосовало против и 5 воздержалось. Но зато в России число наших сторонников росло непрерывно.

... Мне пришлось выступать на целом ряде организационных собраний профсоюзов в этот период (октябрь — ноябрь). Обычно собирались не заводские и не крупнопромышленные рабочие, а ремесленники, приказчики, рабочие мелких мастерских, прислуга. Оно и понятно: рабочие крупных предприятий создали уже свою форму организации, охватывающую всю массу, занятую в предприятии. Рабочие и служащие мелких предприятий в это время чувствовали себя особенно оторванными друг от друга. Для них профсоюз был единственно мыслимой формой организации. И они массой повалили на организационные собрания. К сожалению, до сих пор ещё недостаточно изучено это гигантское движение, это новое проявление коллективного творчества нашей резолюции. Очень немного времени уходило на чтение и принятие устава профсоюза, но зато до поздней ночи просиживала, большей частью простаивала, масса, заслушивая политические платформы революционных партий. И чаще всего в заключение собрание единогласно принимало резолюцию, что объединённые в профсоюз рабочие постановляют во всех своих выступлениях руководствоваться программой и решениями РСДРП.

... Я страшно обрадовался, когда Ильич после тщательных расспросов про Москву сам заговорил о «Новой жизни» и тоже возмущался постановкой дела там:

— Ну, разве можно нашу партийную газету выпускать на Невском? Да ни один рабочий не войдёт в нашу редакцию!

Ещё его особенно возмущало, что вся хроника по примеру буржуазных газет заполнена придворными и министерскими сплетнями, а настоящей рабочей хроники нет. Надо всех разогнать, кто составляет хронику, набрать настоящих рабочих-хроникёров, они и только они могут дать то, что нам нужно, связать нас с массами. Возмущали Ильича и высокие оклады, которые назначили себе редакторы. Когда я в свою очередь поделился с Ильичем своими впечатлениями от визитов в редакцию, Ильич сказал:

- Ну вот хорошо. Завтра я соберу партийную часть редакции и кое-кого из старых партийцев. Вы выступайте от имени москвичей, хорошо будет вызвать еще кого-нибудь из Москвы, надо разогнать всех этих минских и теффи и создать свою газету, в которой мы были бы полными господами.

Я сейчас же после свидания с Ильичем вызвал по телеграфу Марата. Вскоре состоялось заседание расширенной редакции «Новой жизни».

... И Ильич начал нас подробно расспрашивать о нашей московской работе. Он ею был очень доволен; особенно тем, что москвичам удалось так тесно связаться с массами, тем что в наш руководящий аппарат и в наш актив втянуто так много рабочих; хвалил Ильич москвичей и за то, что они сумели создать и сохранить руководство всем движением в руках партийной организации.

- В Питере,— говорил он,— не то, совсем не то, здесь партийная организация затёрта Советом. А в Совете все в говорильню, в рабочий парламент стараются превратить.

... Помню, некоторые из наших делегатов, когда вполне определилась картина съезда, подымали вопрос о том, стоит ли вообще продолжать эту канитель, не лучше ли сорвать съезд и разъехаться по домам. Ильич на это не соглашался, говорил, что горячиться не нужно, съезд надо довести до конца, что мы объединимся не только с меньшевиками, но и с национальными социал-демократическими партиями. Поляки и латыши, безусловно, пойдут с нами по всем важнейшим вопросам, может быть даже и часть бундовцев. На этом съезде, правда, они ещё не имеют решающего голоса, но зато на следующем вместе с ними мы задушим меньшевиков. Если мы сорвём съезд, националы к нам, к одним большевикам, не присоединятся. А кроме того, говорил Ильич, рабочие массы не поймут сейчас раскола, у них настолько велика тяга к единой партии, что они осудят нас за срыв съезда. Меньшевики, взяв руководство партией в свои руки, на деле докажут, что они руководить не могут, что они фактически боятся революции. Вот тогда массы пойдут за нами в случае раскола.

... Была организована также слежка за передвижением войск из Гельсингфорса. Если б жандармы или войска направлялись в это время к Таммерфорсу, в определённом месте путь был бы взорван дежурившими во всё время конференции финскими красногвардейцами, мы были бы предупреждены об опасности и имели бы время на заготовленной моторной лодке уйти в море и перебраться в Швецию. Так что в отношении безопасности конференция была организована прямо блестяще.

За время конференции в Таммерфорс прибыли трое подозрительных русских. Двое из них, как только поселились в гостинице, были арестованы полицией, так как их паспорта показались полиции подозрительными. Их выпустили из тюрьмы лишь через несколько дней после того, как уехал последний участник конференции. К третьему нельзя было придраться. Все документы у него были в порядке. Но, как только он устроился в гостинице, к нему ввалился здоровенный финн-рабочий и очень обстоятельно растолковал ему, что в Таммерфорсе живёт 30 тысяч рабочих, все они социал-демократы и все они очень не любят русских шпиков. Если он не хочет сегодня же очутиться в море, то пусть лучше с первым же поездом, который уходит через два часа, едет назад, в Питер: «Я тебя сам провожу до Гельсингфорса». Понятно, субъект не стал упрямиться и уехал в сопровождении красногвардейца.

... Они пойдут в Думу не для того, чтобы что-нибудь дать вам, чтобы провести какой-нибудь выгодный для вас закон, а для того, чтобы вместе с вами, вместе со всеми рабочими и крестьянами всей России подготовить вооружённое восстание, решительный штурм против всего царско-помещичьего строя. Выбирайте только тех выборщиками и депутатами, кто сможет организовать всех вас, избирателей, и подготовить к выступлению. Не Дума, а вы сами во главе с выбранными вами депутатами доведёте революцию до конца, отобьёте наступление реакции, отберёте всю помещичью землю. Пусть идут в Думу только те, кто готов вместо Думы попасть на каторгу, на виселицу.

Так приблизительно проводили мы нашу избирательную кампанию, и всюду на заводах наши кандидаты проходили почти без всякой конкуренции с другими партиями.

... Не надо забывать, что тогда быть членом партии было нелегко и небезопасно. Каждое наше собрание кроме официальных избирательных собраний с разрешения властей проходило с риском быть схваченным, арестованным, избитым казаками. Собирались иногда ночью, иногда в глубокой шахте под землёй, иногда в лютую стужу в лесу, а раз, помню, мне пришлось делать доклад в купальне посреди замёрзшего пруда. После долгого, утомительного рабочего дня молодые рабочие и старики шли на такие собрания, мёрзли в плохой одежонке, но терпеливо простаивали иногда всю ночь, никто не уходил.

... На самый банкет я не пошёл, но товарищи рассказали много забавного. Центральными фигурами нашими были выдвинуты Горький, Ленин и Плеханов. Вокруг них всё время толпился кружок одетых по-бальному кавалеров и дам, которые разглядывали их буквально, как зверей в зоологическом саду. Ильич страшно сердился, очутившись в таком положении. По его словам, он хотел уже плюнуть на всё и уйти. Он всё ждал: «скорей бы начинали» торжественную часть с речами, тогда бы можно было высказаться и отвечать. Но англичане молча глазели на них и почти не задавали вопросов или задавали самые нелепые, вроде тех, какие задавали журналисты жёлтой печати. Ильич всё подталкивал вперёд Плеханова, чтобы тот начал говорить, но тот упорно молчал и говорить отказывался. Тогда Ильич не выдержал и начал речь на русском языке.

Речь была далеко не дипломатическая. Он говорил приблизительно так: мы знаем, что вы наши классовые враги, что вы не можете понять нашей пролетарской революции. Но вы, как буржуи и капиталисты, должны быть заинтересованы в победе нашей революции над царизмом, потому что эта победа даст вам возможность в более культурную свободную Россию ввозить гораздо больше товаров, чем сейчас. Вот поэтому в ваших интересах поддержать нашу партию, которая одна может довести революцию до конца...

Содержание

За границей в 1903 г.

В Берлине

В Женеве

Поездка в Россию

Измена ЦК

Амстердамский конгресс

Разрыв с ЦК

Конференция «22-х»

Большевистское издательство и большевистский центр 1905 год

III съезд

Летом 1905 г. в России

Октябрьская забастовка 1905 г.

Убийство и похороны Баумана

Профсоюзы

«Новая жизнь»

Приезд Ильича

Декабрьские дни

Подготовка Объединительного съезда

Стокгольмский съезд

1Дума

Разгон Думы

Свеаборгское восстание

Конференция военных и боевых организаций РСДРП

Работа на Урале

Лондонский съезд

Герман Ушаков

Ленин в Шушенском

 

Читать книгу "Ленин в Шушенском" в формате PDF

 

 

 

От авторов сайта: очерки написаны в 1927 и изданы в виде книги в 2015 году. При издании снабжена антисоветскими комментариями. Очерки о проживании Ленина в Шушенском

 

Анонс издания: Книга включает семь очерков Германа Ушакова, ранее печатавшихся только в периодических изданиях в сокращенном варианте. Рукописи очерков были обнаружены в 1982 году в Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма Ю.П. Волченковым, заведующим Домом-музеем В.И. Ленина в Шушенском. В 2007 году он стал инициатором издания очерков отдельной книгой. Это был принтерный вариант небольшого тиража. Новая книга дополнена главой об авторе, написанной Ю.П. Волченковым на основе работы в архивах и переписки с сотрудниками Центрального музея современной истории России и родными Г. Ушакова.

Сборник воспоминаний

Пост 27

1970

Читать книгу "Пост 27" в формате PDF

Отрывки из книги:

... Кремлевские курсанты были бесстрашными солдатами революции. На фронтах гражданской войны их прозвали «ленинскими юнкерами». Курсанты Первых Московских пулеметных курсов, созданных сразу же после Октября и преобразованных затем в школу красных командиров, носившую имя ВЦИК, а затем Верховного Совета РСФСР, жили, учились и служили в Кремле.

... В книге собраны рассказы тех, кто, учась на Кремлевских курсах, встречался с В. И. Лениным, стоял на посту № 27, у его квартиры, кто до наших дней сохранил а памяти дорогие каждому советскому человеку ленинские черты.

... Вторая дверь, расположенная напротив стола, вела в приемную, где работала Лидия Александровна Фотиева и другие секретари Совнаркома. Входили в приемную через дверь из того же коридора. Возле этой двери поста не было. Все посетители — будь то народный комиссар или рядовой рабочий, член Центрального Комитета партии или крестьянский ходок, командарм или ученый — попадали к Ильичу только через эту дверь, через приемную, только по вызову и в строго определенное время. Это было правилом, установленным почти для всех. Только на двух человек это правило не распространялось. Только два человека — Яков Михайлович Свердлов и Феликс Эдмундович Дзержинский — проходили к Ильичу иным путем, минуя приемную, тогда, когда сами находили нужным. Но и они, прежде чем войти к Ильичу, созванивались с ним по телефону.

Яков Михайлович и Феликс Эдмундович пользовались третьей маленькой дверью, находившейся позади письменного стола, за спиной у Ильича. Дверь эта вела в небольшую комнату, смежную с кабинетом Ленина, именовавшуюся аппаратной.

В аппаратной круглые сутки находились дежурные, и проникнуть к Ильичу можно было, только минуя дежурных, а они никого, кроме Свердлова и Дзержинского, никогда бы не пустили.

 

М. П. Еремин

ЮНОСТЬ БОЕВАЯ

...Любимым местом наших прогулок был Тайницкий сад в Кремле. Мы любили этот сад за его красоту, уют и еще за то, что туда не надо было отпрашиваться у командира. Любили мы его, наверно, еще и потому, что там, в Тайницком саду, довольно часто гулял Владимир Ильич Ленин. Он любил Тайницкий садик в Кремле, особенно летом, когда пекло солнце и с Москвы- реки дул освежающий ветерок.

Мы старались ему не мешать, сдерживали себя настолько, насколько юность способна быть сдержанной.

Он подходил к нам сам, садился на скамейку в кружок курсантов — и плотина прорывалась. Нам бы только его послушать, а он сам больше всего любил расспрашивать и слушать. Если он замечал у кого-нибудь из нас в руках письмо, не стесняясь, спрашивал: «От матери? От отца? А нельзя ли почитать?» Больше всего его интересовало, откуда мы, кто мы, как воспринимаем науки, каковы будут у Красной Армии новые командиры.

Меня он спросил, успев перед этим уже все разузнать про других:

— А вы, юноша, тоже уже курсант?

Товарищи рассмеялись, а я покраснел. Но что поделаешь, если я едва ли не самый молодой на курсах и действительно выгляжу птенцом.

Но я — курсант, пришел на курсы по путевке Краснопресненского райкома партии и по рекомендации самого Емельяна Ярославского.

Это, наверно, прозвучало по-мальчишески хвастливо, и Владимир Ильич очень серьезно спросил:

— А родители вам разрешили, молодой человек?

Неужели у меня вид маменькиного сыночка? Я ответил, что из родителей в Москве есть только отец, где мать — не знаю. Но у отца я действительно спрашивал разрешение и получил его.

Товарищей это еще больше рассмешило, но это было так.

Ильич спросил, чем занимается мой отец, и я ответил, что он рабочий, революционер, но теперь лежит в больнице на Божедомке, у него туберкулез.

Все вокруг притихли, а я стал рассказывать Владимиру Ильичу об отце.

Двенадцать лет отец просидел в Бутырской каторжной тюрьме, приговоренный царским судом за участие в вооруженном восстании на Пресне. Все эти двенадцать лет я провел в казенном приюте, тоже напоминавшем тюрьму. Нашу семью после осуждения отца выгнали из прохоровских спален. Мать, попав в черные списки, уехала искать работу в Петроград и там вторично вышла замуж. Старший брат был изувечен на германском фронте. А я попал в приют. Отца освободил из тюрьмы семнадцатый год. Кончилась и моя жизнь в приюте. Я стал для отца живой надеждой, всем, что осталось от разбитой семьи. Мы снова поселились в живагинской спальне на «Прохоровской мануфактуре», и отец пристроил меня на прядильную фабрику. Он называл меня шутя кадетом, потому что в приюте нас муштровали палками старые унтеры, приставленные в дядьки к воспитанникам с первых дней империалистической войны. Кадет из нас, конечно, не вымуштровали. Как только задул ветерок с воли, приютские разбежались, и очень многие вступили в Красную гвардию. Так вот отец, отдавший делу революции лучшие годы своей жизни, взял с меня слово, что без его согласия я на военную службу не пойду.

Как-то весной к нам на «Прохоровку» пришел мой приютский товарищ Иван Чаглей. Он был одет в форму кремлевского курсанта. Я пристал к отцу с просьбой отпустить меня сейчас же на военную службу, потому что все равно через несколько месяцев, когда мне стукнет восемнадцать, я уйду. И он согласился. Но только чтобы до фронта я пошел учиться на курсы, где учился Чаглей.

... В конце апреля, когда набор на пулеметные курсы уже был закончен, я пришел в Кремль. Я стоял перед начальником курсов Александровым — немолодым и строгим полковником старой армии — и плакал. Любой экзамен я мог выдержать: приют дал мне пять классов городского училища. Строй я знал и умел держаться перед командиром, как солдат. Жизнью не был избалован. А вот слез удержать не мог, потому что начальник курсов сказал, что поступать мне рановато, надо годик обождать. За другим столом сидел комиссар. Увидев плачущего парня, он подошел к столу, взял мои документы, прочел и, нагнувшись к Александрову, что-то зашептал. На курсы меня приняли.

В канун первомайского праздника нам объявили, что демонстрации не будет. Во всех газетах были напечатаны лозунги Центрального Комитета партии о дне великого почина — о первомайском субботнике. Вся страна выйдет на субботник, и уж конечно каждый коммунист. На вечерней поверке был зачитан приказ о том, где и когда будем работать: в восемь тридцать построение, в девять— начало. Мы знали решение Московского комитета о том, что каждый коммунист участвует в субботнике там, где живет.

Ночью прошел дождь, всех встревожило — уж не испортится ли погода. Но утро настало ясное, настоящий май.

К девяти часам мы уже стояли в строю на плацу. На левом фланге — штатские, рабочие и служащие. Ровно в девять, когда зазвонили на башне часы, к строю незаметно подошел Ленин и встал на правый фланг. Я увидел его внезапно и впервые в жизни: в черной грубошерстной тужурке, в темно-серых брюках, в грубых ботинках, он выглядел как обыкновенный рабочий. Он стоял в строю «смирно», как все, вместе работал и вместе со всеми отдыхал. И все же это было странно для нас, даже неловко: Ленин — и вот таскает с нами бревна и мусор, как будто у него нет дел поважнее. А он не знал в этот час дела важнее для коммуниста, чем первомайский субботник, участвовать в котором призывал всех Центральный Комитет.

Я не видел, когда Ленин ушел, но позже из газет узнал, что в два часа он был на Театральной площади, на закладке памятника Карлу Марксу.

Субботник кончился, и я получил первое увольнение в город. Я выскочил из Троицких ворот, стремясь скорее на Пресню, где в живагинской спальне лежал больной отец: он, конечно, не был на субботнике, а у меня есть сегодня что ему рассказать.

Но за воротами я сразу попал в густую праздничную толпу. Она буквально мчалась и увлекла меня в другую сторону, к храму Христа Спасителя, где на месте снесенного в восемнадцатом году памятника Александру III закладывался обелиск Освобожденному труду. Толпа шумела:

— Ленин, Ленин туда поехал!

Я увидел Ленина второй раз за этот день. Он выступал на митинге. Это был уже не простой рабочий в простой одежде, таскавший два часа назад вместе с нами бревна на кремлевском плацу, а вождь и трибун. Он говорил о том, как нелегко организовать свободный труд и работать в условиях переживаемого тяжелого времени. «Сегодняшний субботник, — сказал Владимир Ильич, — является первым шагом на этом пути, но, так идя далее, мы создадим действительно свободный труд».

После митинга я добрался наконец до нашей Пресни, до прохоровских спален, переполненный тем, что увидел и услышал за день. Мне казалось, что вся Москва переживает такое же праздничное чувство, какое царит в моей душе.

Войдя в знакомую живагинскую спальню, я был поражен мрачной, тяжелой атмосферой. Усталые люди или молча лежали на нарах, или собирались кучками, что-то сердито обсуждая и кого-то ругая.

Отец сказал, что народ очень обижен. Фабрики еще стояли, в спальнях жили семьями тысячи голодных людей. Более тысячи человек поработало на разборке боезапаса на складах Хорошевского шоссе и на строительстве фабричной железнодорожной ветки, которую Прохоров так и не построил за десятилетия. Эта ветка была надеждой на лучшие времена, на скорый пуск фабрики. Было заранее объявлено, что участникам субботника будет выдан паек: полфунта хлеба, четвертка колбасы и две карамельки. Но многим прохоровцам пайков не хватило.

Я тихо поговорил с отцом о своей курсантской жизни, о том, что Ленин с нами работал на субботнике и высказывался о близком улучшении жизни.

Беседа наша подходила уже к концу, когда в спальню вбежал мальчишка и во все горло крикнул:

— На большую кухню Ленин приехал!

Я побежал за всеми. Народ собрался очень быстро — жили все кучно, скопом.

Возле большой кухни нашей фабричной столовой, на бревнах, среди коммунистов «Прохоровки», сидел Ленин. Он разговаривал с секретарем ячейки Владимиром Алексеевичем Горшковым о том, что надо сделать, чтобы скорее пустить в ход фабрики.

«Прохоровка» стояла, потому что не было топлива. Но стране, армии и особенно селу в обмен на хлеб нужна мануфактура. Фабрики надо пустить в ход. Надо своими силами отремонтировать вагоны и паровоз и послать отряд рабочих на заготовку и вывоз дров. Так посоветовал Ильич фабричным коммунистам.

А потом в просторном помещении столовой Ленин выступил с речью. Он знал, как раздражены и возбуждены слушатели, и учел этот момент в своем выступлении. Как депутат Моссовета от «Прохоровки», он извинился перед своими избирателями за ошибку властей, которые рассчитали, что на субботник выйдет только двести тысяч человек, и заготовили двести тысяч пайков. А в субботнике приняло участие четыреста двадцать пять тысяч москвичей. Пайков не хватило. Ленин сказал, что талончики, выданные участникам субботника, не пропадут. Их надо сохранить, и через два-три дня паек будет выдан всем. Он не сказал «завтра» или «скоро». Он сказал через два-три дня, потому что запасов в Москве не было, и хлеб еще следовало подвезти. Потом Ильич поздравил всех с Первым мая, объяснил значение субботника и коротко рассказал о международном положении. В трудной атмосфере голодной «Прохоровки», где на тысячи человек насчитывалось десятка полтора коммунистов, он сумел овладеть сердцами слушателей, увлечь всех и вселить надежду.

Я вернулся на курсы потрясенный, не в силах рассказать о пережитом даже своим молодым друзьям.

А вскоре случай столкнул меня с этим великим человеком лицом к лицу в Тайницком саду. И при всех еще малознакомых мне курсантах, забыв застенчивость, робость, потому что Ильич умел располагать к себе, умел слушать, я рассказывал ему об отце, о себе, о том, почему мне важно было получить отцово согласие, чтобы пойти служить.

Этот разговор курсанты, очевидно, запомнили. Через некоторое время меня, молодого коммуниста, неожиданно избрали секретарем ячейки роты.

Не буду рассказывать о других встречах с Ильичем. Как и многим курсантам, мне посчастливилось нести караульную службу на X съезде партии, на II и III конгрессах Коминтерна. Я стоял часовым и на посту № 27, о котором рассказали уже многие, видел Ильича в поздний ночной час, спешащего с папкой из Совнаркома домой, и в час утренний, спокойного и отдохнувшего, запомнил его походку, улыбку, неизменное «Здравствуйте, товарищ», обращенное к курсантам, запомнил Ильича всегда доброго и ласкового, как бы ни был он озабочен и огорчен. Вспоминая об этом, невольно повторяешь рассказанное другими. В одном смысле это естественно: мы были часовые, молчаливые и сдержанные по воинскому долгу, свидетели некоторых минут и часов ленинской жизни и деятельности. Поэтому внешне все наши впечатления схожи. Но у каждого все же остался свой, неповторимый след в душе, связанный с личным характером и с жизненным путем, который привел часового на этот почетный пост...