Воспоминания

Администрация считает, что на сайте необходимо наличие ВСЕХ воспоминаний о Ленине его современников, в том числе и тех, с чьим мнением мы не согласны.

От авторов сайта: впечатление непосредственного участника Кровавого воскресенья. А также от одного из руководителей Московского восстания. Кстати - да - ни руководителей восстания (кроме Шмита), ни складов оружия царской охранке взять не удалось, основными жертвами расправы оказались мирные жители, в том числе груднички. Объясняет почему впервые на съезде (4, объединительном) большинство делегатов оказалось меньшевиками. Про действия боевых организаций без стыдливого умалчивания позднесоветского агитпропа, про организацию избирательных кампаний в Думу и на партийные съезды.

Лядов М. Н.

Из жизни партии

в 1903—1907 годах

1956 (переиздание 1926)

Читать книгу "Из жизни партии" в формате PDF

Отрывки из книги:

... Я был разъездным агентом центра партии. Моей обязанностью было развозить, разъяснять и проводить в жизнь директивы центра на местах и сообщать центру настроение и состояние местных организаций. Большую часть времени я проводил именно на местах, причём не в одном месте, а во всех, где были наши партийные организации.

... В Германии русским политическим эмигрантам жить было почти совершенно невозможно. От каждого русского требовалось предъявление губернаторского заграничного паспорта. Но мало этого, каждый русский, проживающий в Германии больше трёх дней, должен был являться в полицейский участок, подвергнуться самому подробному допросу о всех своих родных, об источниках их существования, указать точно цель проживания в Германии и количество средств, которые он предполагает расходовать здесь. Немцы не удовлетворялись при этом голословным заявлением, что ты не нуждаешься, и требовали предъявить наличные деньги или какой-нибудь текущий счёт в банке, или тому подобное доказательство, что ты не окажешься бременем для немецкого государства и его подданных. В Германии могли жить только состоятельные, «незапятнанные» в политическом отношении русские подданные. Трудно было жить политическим эмигрантам и во Франции, и в Бельгии.

... Ильич очень тяжело переживал этот конфликт. Именно в то время, когда ясно наметились уже принципиальные разногласия,  когда масса партийных  работников на местах уже начинала понимать, что это не простая драка заграничных "генералов», а  глубокой важности разногласия, определяющие весь характер деятельности партии,— в это время шатания, обнаруженные в ЦК, неизбежно грозят разрушить всю проделанную до того работу по сплочению партии. Но в то же время Ильич чувствовал, что у нас так мало сил.

... Мы все во главе с Ильичем хохотали самым весёлым образом над всей суматохой, которую подняли меньшевики по поводу карикатур. Это оказалось сильным оружием, и на каждую ругательную статью меньшевиков мы отвечали новой карикатурой.

... После ухода Кржижановского из ЦК, ареста Ленгника и Эссен (Зверя) три члена ЦК — Красин, Гальперин и Носков,—совершенно игнорируя Ильича и Землячку (последнюю, как работающую в Одесской организации, они считали выбывшей из ЦК), ещё в июле выпустили мирную декларацию в 26 пунктов, в которой решительно высказались против созыва съезда и за соглашение с меньшевиками. Часть этих пунктов появилась в том же августовском номере «Искры», в котором была помещена статья о наших похождениях на Амстердамском конгрессе. Остальную часть декларации ЦК не огласил. А в неоглашённой части три члена ЦК обрушиваются на Ленина и нас, его агентов. Заграничным представителем ЦК вместо Ленина назначается Носков. Твердокаменное большевистское Южное бюро ЦК распускается. Носков взял на себя все заграничные дела, сношения с редакцией, посылку людей в Россию, кассу, экспедицию, типографию, разрешение на печатание в партийной типографии. Ленину была оставлена только обязанность обслуживания литературных нужд ЦК, причём он не имел права что-либо печатать без разрешения всей коллегии ЦК. Одновременно, конечно, я был лишён полномочий заграничного агента ЦК и должен был передать партийную кассу и отчёт Носкову. Помощником Носкова по всем техническим делам был назначен Копп (Сюртук), ставший тоже на примиренческую точку зрения. Коппу поручено было реорганизовать экспедицию и транспорт согласно «выяснившемуся направлению деятельности ЦК». Одновременно цекисты решили включить в ЦК трёх решительных примиренцев: Дубровинского, Карпова и Любимова. Все сотрудники экспедиции во главе с В. Д. Бонч-Бруевич, Л. П. Кручининой, Л. Фотиевой (недавно бежавшей из ссылки и сразу вставшей определённо на нашу сторону) решительно заявили, что они отказываются работать при условии, когда ЦК запрещает распространять литературу большевиков (он пытался запретить отправлять в Россию книгу Ленина «Шаг вперед»), а требует распространять исключительно меньшевистскую литературу. Они все скопом уходят из экспедиции и тем самым развязывают себе руки для свободной агитации за III съезд как за единственный выход из современного хаотического состояния партии.

Носков сейчас же по приезде за границу письменно предложил Ильичу вернуться снова в редакцию «Искры». По его мнению и по мнению всей тройки чекистов, этим был бы полностью восстановлен мир в партии. Одновременно Носков известил Ленина, что так как он ничего не возразил по поводу кооптации трёх примиренцев в ЦК, то, следовательно, они считаются принятыми.

Как сейчас помню, какое тяжёлое впечатление произвела на Ленина декларация ЦК и эта наглая записка Носкова. «Это издёвка над партией,— говорил он.— Это хуже измены Плеханова».

... Даже сейчас, вспоминая тогдашнюю дрязгу, становится противно на душе. На общих собраниях дело почти всегда кончалось чуть ли не дракой. На каждого вновь приезжего из России меньшевики набрасывались, начинали его накачивать всевозможными сплетнями и обвинениями против нас. Нас, в особенности Ильича, обвиняли буквально во всех смертных грехах. И странное дело, казалось, они должны были торжествовать: в их руках была теперь и газета, и транспорт, и ЦК, и все партийные средства, и Совет партии. У нас не было буквально ничего. Но нас боялись и ненавидели теперь гораздо больше, чем когда-либо раньше.

В это время многим казалось, что наша небольшая горсточка женевских большевиков окончательно разбита. Многие из более шатких заграничных большевиков сочли нужным уйти от нас. Так, например, когда на общем собрании всех большевиков в Женеве мы делали доклад о конференции «22-х», из 46 присутствующих на собрании за нас голосовало только 30 человек, 11 голосовало против и 5 воздержалось. Но зато в России число наших сторонников росло непрерывно.

... Мне пришлось выступать на целом ряде организационных собраний профсоюзов в этот период (октябрь — ноябрь). Обычно собирались не заводские и не крупнопромышленные рабочие, а ремесленники, приказчики, рабочие мелких мастерских, прислуга. Оно и понятно: рабочие крупных предприятий создали уже свою форму организации, охватывающую всю массу, занятую в предприятии. Рабочие и служащие мелких предприятий в это время чувствовали себя особенно оторванными друг от друга. Для них профсоюз был единственно мыслимой формой организации. И они массой повалили на организационные собрания. К сожалению, до сих пор ещё недостаточно изучено это гигантское движение, это новое проявление коллективного творчества нашей резолюции. Очень немного времени уходило на чтение и принятие устава профсоюза, но зато до поздней ночи просиживала, большей частью простаивала, масса, заслушивая политические платформы революционных партий. И чаще всего в заключение собрание единогласно принимало резолюцию, что объединённые в профсоюз рабочие постановляют во всех своих выступлениях руководствоваться программой и решениями РСДРП.

... Я страшно обрадовался, когда Ильич после тщательных расспросов про Москву сам заговорил о «Новой жизни» и тоже возмущался постановкой дела там:

— Ну, разве можно нашу партийную газету выпускать на Невском? Да ни один рабочий не войдёт в нашу редакцию!

Ещё его особенно возмущало, что вся хроника по примеру буржуазных газет заполнена придворными и министерскими сплетнями, а настоящей рабочей хроники нет. Надо всех разогнать, кто составляет хронику, набрать настоящих рабочих-хроникёров, они и только они могут дать то, что нам нужно, связать нас с массами. Возмущали Ильича и высокие оклады, которые назначили себе редакторы. Когда я в свою очередь поделился с Ильичем своими впечатлениями от визитов в редакцию, Ильич сказал:

- Ну вот хорошо. Завтра я соберу партийную часть редакции и кое-кого из старых партийцев. Вы выступайте от имени москвичей, хорошо будет вызвать еще кого-нибудь из Москвы, надо разогнать всех этих минских и теффи и создать свою газету, в которой мы были бы полными господами.

Я сейчас же после свидания с Ильичем вызвал по телеграфу Марата. Вскоре состоялось заседание расширенной редакции «Новой жизни».

... И Ильич начал нас подробно расспрашивать о нашей московской работе. Он ею был очень доволен; особенно тем, что москвичам удалось так тесно связаться с массами, тем что в наш руководящий аппарат и в наш актив втянуто так много рабочих; хвалил Ильич москвичей и за то, что они сумели создать и сохранить руководство всем движением в руках партийной организации.

- В Питере,— говорил он,— не то, совсем не то, здесь партийная организация затёрта Советом. А в Совете все в говорильню, в рабочий парламент стараются превратить.

... Помню, некоторые из наших делегатов, когда вполне определилась картина съезда, подымали вопрос о том, стоит ли вообще продолжать эту канитель, не лучше ли сорвать съезд и разъехаться по домам. Ильич на это не соглашался, говорил, что горячиться не нужно, съезд надо довести до конца, что мы объединимся не только с меньшевиками, но и с национальными социал-демократическими партиями. Поляки и латыши, безусловно, пойдут с нами по всем важнейшим вопросам, может быть даже и часть бундовцев. На этом съезде, правда, они ещё не имеют решающего голоса, но зато на следующем вместе с ними мы задушим меньшевиков. Если мы сорвём съезд, националы к нам, к одним большевикам, не присоединятся. А кроме того, говорил Ильич, рабочие массы не поймут сейчас раскола, у них настолько велика тяга к единой партии, что они осудят нас за срыв съезда. Меньшевики, взяв руководство партией в свои руки, на деле докажут, что они руководить не могут, что они фактически боятся революции. Вот тогда массы пойдут за нами в случае раскола.

... Была организована также слежка за передвижением войск из Гельсингфорса. Если б жандармы или войска направлялись в это время к Таммерфорсу, в определённом месте путь был бы взорван дежурившими во всё время конференции финскими красногвардейцами, мы были бы предупреждены об опасности и имели бы время на заготовленной моторной лодке уйти в море и перебраться в Швецию. Так что в отношении безопасности конференция была организована прямо блестяще.

За время конференции в Таммерфорс прибыли трое подозрительных русских. Двое из них, как только поселились в гостинице, были арестованы полицией, так как их паспорта показались полиции подозрительными. Их выпустили из тюрьмы лишь через несколько дней после того, как уехал последний участник конференции. К третьему нельзя было придраться. Все документы у него были в порядке. Но, как только он устроился в гостинице, к нему ввалился здоровенный финн-рабочий и очень обстоятельно растолковал ему, что в Таммерфорсе живёт 30 тысяч рабочих, все они социал-демократы и все они очень не любят русских шпиков. Если он не хочет сегодня же очутиться в море, то пусть лучше с первым же поездом, который уходит через два часа, едет назад, в Питер: «Я тебя сам провожу до Гельсингфорса». Понятно, субъект не стал упрямиться и уехал в сопровождении красногвардейца.

... Они пойдут в Думу не для того, чтобы что-нибудь дать вам, чтобы провести какой-нибудь выгодный для вас закон, а для того, чтобы вместе с вами, вместе со всеми рабочими и крестьянами всей России подготовить вооружённое восстание, решительный штурм против всего царско-помещичьего строя. Выбирайте только тех выборщиками и депутатами, кто сможет организовать всех вас, избирателей, и подготовить к выступлению. Не Дума, а вы сами во главе с выбранными вами депутатами доведёте революцию до конца, отобьёте наступление реакции, отберёте всю помещичью землю. Пусть идут в Думу только те, кто готов вместо Думы попасть на каторгу, на виселицу.

Так приблизительно проводили мы нашу избирательную кампанию, и всюду на заводах наши кандидаты проходили почти без всякой конкуренции с другими партиями.

... Не надо забывать, что тогда быть членом партии было нелегко и небезопасно. Каждое наше собрание кроме официальных избирательных собраний с разрешения властей проходило с риском быть схваченным, арестованным, избитым казаками. Собирались иногда ночью, иногда в глубокой шахте под землёй, иногда в лютую стужу в лесу, а раз, помню, мне пришлось делать доклад в купальне посреди замёрзшего пруда. После долгого, утомительного рабочего дня молодые рабочие и старики шли на такие собрания, мёрзли в плохой одежонке, но терпеливо простаивали иногда всю ночь, никто не уходил.

... На самый банкет я не пошёл, но товарищи рассказали много забавного. Центральными фигурами нашими были выдвинуты Горький, Ленин и Плеханов. Вокруг них всё время толпился кружок одетых по-бальному кавалеров и дам, которые разглядывали их буквально, как зверей в зоологическом саду. Ильич страшно сердился, очутившись в таком положении. По его словам, он хотел уже плюнуть на всё и уйти. Он всё ждал: «скорей бы начинали» торжественную часть с речами, тогда бы можно было высказаться и отвечать. Но англичане молча глазели на них и почти не задавали вопросов или задавали самые нелепые, вроде тех, какие задавали журналисты жёлтой печати. Ильич всё подталкивал вперёд Плеханова, чтобы тот начал говорить, но тот упорно молчал и говорить отказывался. Тогда Ильич не выдержал и начал речь на русском языке.

Речь была далеко не дипломатическая. Он говорил приблизительно так: мы знаем, что вы наши классовые враги, что вы не можете понять нашей пролетарской революции. Но вы, как буржуи и капиталисты, должны быть заинтересованы в победе нашей революции над царизмом, потому что эта победа даст вам возможность в более культурную свободную Россию ввозить гораздо больше товаров, чем сейчас. Вот поэтому в ваших интересах поддержать нашу партию, которая одна может довести революцию до конца...

Содержание

За границей в 1903 г.

В Берлине

В Женеве

Поездка в Россию

Измена ЦК

Амстердамский конгресс

Разрыв с ЦК

Конференция «22-х»

Большевистское издательство и большевистский центр 1905 год

III съезд

Летом 1905 г. в России

Октябрьская забастовка 1905 г.

Убийство и похороны Баумана

Профсоюзы

«Новая жизнь»

Приезд Ильича

Декабрьские дни

Подготовка Объединительного съезда

Стокгольмский съезд

1Дума

Разгон Думы

Свеаборгское восстание

Конференция военных и боевых организаций РСДРП

Работа на Урале

Лондонский съезд

Сборник воспоминаний

Пост 27

1970

Читать книгу "Пост 27" в формате PDF

Отрывки из книги:

... Кремлевские курсанты были бесстрашными солдатами революции. На фронтах гражданской войны их прозвали «ленинскими юнкерами». Курсанты Первых Московских пулеметных курсов, созданных сразу же после Октября и преобразованных затем в школу красных командиров, носившую имя ВЦИК, а затем Верховного Совета РСФСР, жили, учились и служили в Кремле.

... В книге собраны рассказы тех, кто, учась на Кремлевских курсах, встречался с В. И. Лениным, стоял на посту № 27, у его квартиры, кто до наших дней сохранил а памяти дорогие каждому советскому человеку ленинские черты.

... Вторая дверь, расположенная напротив стола, вела в приемную, где работала Лидия Александровна Фотиева и другие секретари Совнаркома. Входили в приемную через дверь из того же коридора. Возле этой двери поста не было. Все посетители — будь то народный комиссар или рядовой рабочий, член Центрального Комитета партии или крестьянский ходок, командарм или ученый — попадали к Ильичу только через эту дверь, через приемную, только по вызову и в строго определенное время. Это было правилом, установленным почти для всех. Только на двух человек это правило не распространялось. Только два человека — Яков Михайлович Свердлов и Феликс Эдмундович Дзержинский — проходили к Ильичу иным путем, минуя приемную, тогда, когда сами находили нужным. Но и они, прежде чем войти к Ильичу, созванивались с ним по телефону.

Яков Михайлович и Феликс Эдмундович пользовались третьей маленькой дверью, находившейся позади письменного стола, за спиной у Ильича. Дверь эта вела в небольшую комнату, смежную с кабинетом Ленина, именовавшуюся аппаратной.

В аппаратной круглые сутки находились дежурные, и проникнуть к Ильичу можно было, только минуя дежурных, а они никого, кроме Свердлова и Дзержинского, никогда бы не пустили.

 

М. П. Еремин

ЮНОСТЬ БОЕВАЯ

...Любимым местом наших прогулок был Тайницкий сад в Кремле. Мы любили этот сад за его красоту, уют и еще за то, что туда не надо было отпрашиваться у командира. Любили мы его, наверно, еще и потому, что там, в Тайницком саду, довольно часто гулял Владимир Ильич Ленин. Он любил Тайницкий садик в Кремле, особенно летом, когда пекло солнце и с Москвы- реки дул освежающий ветерок.

Мы старались ему не мешать, сдерживали себя настолько, насколько юность способна быть сдержанной.

Он подходил к нам сам, садился на скамейку в кружок курсантов — и плотина прорывалась. Нам бы только его послушать, а он сам больше всего любил расспрашивать и слушать. Если он замечал у кого-нибудь из нас в руках письмо, не стесняясь, спрашивал: «От матери? От отца? А нельзя ли почитать?» Больше всего его интересовало, откуда мы, кто мы, как воспринимаем науки, каковы будут у Красной Армии новые командиры.

Меня он спросил, успев перед этим уже все разузнать про других:

— А вы, юноша, тоже уже курсант?

Товарищи рассмеялись, а я покраснел. Но что поделаешь, если я едва ли не самый молодой на курсах и действительно выгляжу птенцом.

Но я — курсант, пришел на курсы по путевке Краснопресненского райкома партии и по рекомендации самого Емельяна Ярославского.

Это, наверно, прозвучало по-мальчишески хвастливо, и Владимир Ильич очень серьезно спросил:

— А родители вам разрешили, молодой человек?

Неужели у меня вид маменькиного сыночка? Я ответил, что из родителей в Москве есть только отец, где мать — не знаю. Но у отца я действительно спрашивал разрешение и получил его.

Товарищей это еще больше рассмешило, но это было так.

Ильич спросил, чем занимается мой отец, и я ответил, что он рабочий, революционер, но теперь лежит в больнице на Божедомке, у него туберкулез.

Все вокруг притихли, а я стал рассказывать Владимиру Ильичу об отце.

Двенадцать лет отец просидел в Бутырской каторжной тюрьме, приговоренный царским судом за участие в вооруженном восстании на Пресне. Все эти двенадцать лет я провел в казенном приюте, тоже напоминавшем тюрьму. Нашу семью после осуждения отца выгнали из прохоровских спален. Мать, попав в черные списки, уехала искать работу в Петроград и там вторично вышла замуж. Старший брат был изувечен на германском фронте. А я попал в приют. Отца освободил из тюрьмы семнадцатый год. Кончилась и моя жизнь в приюте. Я стал для отца живой надеждой, всем, что осталось от разбитой семьи. Мы снова поселились в живагинской спальне на «Прохоровской мануфактуре», и отец пристроил меня на прядильную фабрику. Он называл меня шутя кадетом, потому что в приюте нас муштровали палками старые унтеры, приставленные в дядьки к воспитанникам с первых дней империалистической войны. Кадет из нас, конечно, не вымуштровали. Как только задул ветерок с воли, приютские разбежались, и очень многие вступили в Красную гвардию. Так вот отец, отдавший делу революции лучшие годы своей жизни, взял с меня слово, что без его согласия я на военную службу не пойду.

Как-то весной к нам на «Прохоровку» пришел мой приютский товарищ Иван Чаглей. Он был одет в форму кремлевского курсанта. Я пристал к отцу с просьбой отпустить меня сейчас же на военную службу, потому что все равно через несколько месяцев, когда мне стукнет восемнадцать, я уйду. И он согласился. Но только чтобы до фронта я пошел учиться на курсы, где учился Чаглей.

... В конце апреля, когда набор на пулеметные курсы уже был закончен, я пришел в Кремль. Я стоял перед начальником курсов Александровым — немолодым и строгим полковником старой армии — и плакал. Любой экзамен я мог выдержать: приют дал мне пять классов городского училища. Строй я знал и умел держаться перед командиром, как солдат. Жизнью не был избалован. А вот слез удержать не мог, потому что начальник курсов сказал, что поступать мне рановато, надо годик обождать. За другим столом сидел комиссар. Увидев плачущего парня, он подошел к столу, взял мои документы, прочел и, нагнувшись к Александрову, что-то зашептал. На курсы меня приняли.

В канун первомайского праздника нам объявили, что демонстрации не будет. Во всех газетах были напечатаны лозунги Центрального Комитета партии о дне великого почина — о первомайском субботнике. Вся страна выйдет на субботник, и уж конечно каждый коммунист. На вечерней поверке был зачитан приказ о том, где и когда будем работать: в восемь тридцать построение, в девять— начало. Мы знали решение Московского комитета о том, что каждый коммунист участвует в субботнике там, где живет.

Ночью прошел дождь, всех встревожило — уж не испортится ли погода. Но утро настало ясное, настоящий май.

К девяти часам мы уже стояли в строю на плацу. На левом фланге — штатские, рабочие и служащие. Ровно в девять, когда зазвонили на башне часы, к строю незаметно подошел Ленин и встал на правый фланг. Я увидел его внезапно и впервые в жизни: в черной грубошерстной тужурке, в темно-серых брюках, в грубых ботинках, он выглядел как обыкновенный рабочий. Он стоял в строю «смирно», как все, вместе работал и вместе со всеми отдыхал. И все же это было странно для нас, даже неловко: Ленин — и вот таскает с нами бревна и мусор, как будто у него нет дел поважнее. А он не знал в этот час дела важнее для коммуниста, чем первомайский субботник, участвовать в котором призывал всех Центральный Комитет.

Я не видел, когда Ленин ушел, но позже из газет узнал, что в два часа он был на Театральной площади, на закладке памятника Карлу Марксу.

Субботник кончился, и я получил первое увольнение в город. Я выскочил из Троицких ворот, стремясь скорее на Пресню, где в живагинской спальне лежал больной отец: он, конечно, не был на субботнике, а у меня есть сегодня что ему рассказать.

Но за воротами я сразу попал в густую праздничную толпу. Она буквально мчалась и увлекла меня в другую сторону, к храму Христа Спасителя, где на месте снесенного в восемнадцатом году памятника Александру III закладывался обелиск Освобожденному труду. Толпа шумела:

— Ленин, Ленин туда поехал!

Я увидел Ленина второй раз за этот день. Он выступал на митинге. Это был уже не простой рабочий в простой одежде, таскавший два часа назад вместе с нами бревна на кремлевском плацу, а вождь и трибун. Он говорил о том, как нелегко организовать свободный труд и работать в условиях переживаемого тяжелого времени. «Сегодняшний субботник, — сказал Владимир Ильич, — является первым шагом на этом пути, но, так идя далее, мы создадим действительно свободный труд».

После митинга я добрался наконец до нашей Пресни, до прохоровских спален, переполненный тем, что увидел и услышал за день. Мне казалось, что вся Москва переживает такое же праздничное чувство, какое царит в моей душе.

Войдя в знакомую живагинскую спальню, я был поражен мрачной, тяжелой атмосферой. Усталые люди или молча лежали на нарах, или собирались кучками, что-то сердито обсуждая и кого-то ругая.

Отец сказал, что народ очень обижен. Фабрики еще стояли, в спальнях жили семьями тысячи голодных людей. Более тысячи человек поработало на разборке боезапаса на складах Хорошевского шоссе и на строительстве фабричной железнодорожной ветки, которую Прохоров так и не построил за десятилетия. Эта ветка была надеждой на лучшие времена, на скорый пуск фабрики. Было заранее объявлено, что участникам субботника будет выдан паек: полфунта хлеба, четвертка колбасы и две карамельки. Но многим прохоровцам пайков не хватило.

Я тихо поговорил с отцом о своей курсантской жизни, о том, что Ленин с нами работал на субботнике и высказывался о близком улучшении жизни.

Беседа наша подходила уже к концу, когда в спальню вбежал мальчишка и во все горло крикнул:

— На большую кухню Ленин приехал!

Я побежал за всеми. Народ собрался очень быстро — жили все кучно, скопом.

Возле большой кухни нашей фабричной столовой, на бревнах, среди коммунистов «Прохоровки», сидел Ленин. Он разговаривал с секретарем ячейки Владимиром Алексеевичем Горшковым о том, что надо сделать, чтобы скорее пустить в ход фабрики.

«Прохоровка» стояла, потому что не было топлива. Но стране, армии и особенно селу в обмен на хлеб нужна мануфактура. Фабрики надо пустить в ход. Надо своими силами отремонтировать вагоны и паровоз и послать отряд рабочих на заготовку и вывоз дров. Так посоветовал Ильич фабричным коммунистам.

А потом в просторном помещении столовой Ленин выступил с речью. Он знал, как раздражены и возбуждены слушатели, и учел этот момент в своем выступлении. Как депутат Моссовета от «Прохоровки», он извинился перед своими избирателями за ошибку властей, которые рассчитали, что на субботник выйдет только двести тысяч человек, и заготовили двести тысяч пайков. А в субботнике приняло участие четыреста двадцать пять тысяч москвичей. Пайков не хватило. Ленин сказал, что талончики, выданные участникам субботника, не пропадут. Их надо сохранить, и через два-три дня паек будет выдан всем. Он не сказал «завтра» или «скоро». Он сказал через два-три дня, потому что запасов в Москве не было, и хлеб еще следовало подвезти. Потом Ильич поздравил всех с Первым мая, объяснил значение субботника и коротко рассказал о международном положении. В трудной атмосфере голодной «Прохоровки», где на тысячи человек насчитывалось десятка полтора коммунистов, он сумел овладеть сердцами слушателей, увлечь всех и вселить надежду.

Я вернулся на курсы потрясенный, не в силах рассказать о пережитом даже своим молодым друзьям.

А вскоре случай столкнул меня с этим великим человеком лицом к лицу в Тайницком саду. И при всех еще малознакомых мне курсантах, забыв застенчивость, робость, потому что Ильич умел располагать к себе, умел слушать, я рассказывал ему об отце, о себе, о том, почему мне важно было получить отцово согласие, чтобы пойти служить.

Этот разговор курсанты, очевидно, запомнили. Через некоторое время меня, молодого коммуниста, неожиданно избрали секретарем ячейки роты.

Не буду рассказывать о других встречах с Ильичем. Как и многим курсантам, мне посчастливилось нести караульную службу на X съезде партии, на II и III конгрессах Коминтерна. Я стоял часовым и на посту № 27, о котором рассказали уже многие, видел Ильича в поздний ночной час, спешащего с папкой из Совнаркома домой, и в час утренний, спокойного и отдохнувшего, запомнил его походку, улыбку, неизменное «Здравствуйте, товарищ», обращенное к курсантам, запомнил Ильича всегда доброго и ласкового, как бы ни был он озабочен и огорчен. Вспоминая об этом, невольно повторяешь рассказанное другими. В одном смысле это естественно: мы были часовые, молчаливые и сдержанные по воинскому долгу, свидетели некоторых минут и часов ленинской жизни и деятельности. Поэтому внешне все наши впечатления схожи. Но у каждого все же остался свой, неповторимый след в душе, связанный с личным характером и с жизненным путем, который привел часового на этот почетный пост...

От авторов сайта: Редкий автор, у которого Ленин по приезде на Финский вокзал махал встречающим шляпой, а не знаменитой кепкой. Воспоминания во многих деталях отличаются от официальных утвержденных. О личных, устных распоряжениях Ленина военным руководителям октябрьского восстания. Вообще интересно описан июль 1917 года, когда рабочие и солдаты с оружием носятся по Питеру, требуя власти, в этот момент большевистское руководство вынуждает Ленина - "пора, пора", а Ленин ложится костьми - "нет, рано, я запрещаю". Проходят три месяца и ситуация меняется кардинально, казалось бы народ подавлен, и тут Ленин говорит - "настал наш час". Военка требует повременить, еще не готовы, но Ленин настаивает - именно теперь страна и фронт за нас. И в очередной раз Ленин оказывается прав.

 

Н.И.Подвойский

Год 1917

1958

Читать книгу "Год 1917" в формате PDF

Отрывки из книги:

Автор книги Николай Ильич Подвойский (1880— 1948) — видный деятель революционного движения в России, активный участник подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции.

Эта книга содержит воспоминания Н. И. Подвойского о событиях, охватывающих февраль — октябрь 1917 года.

В этот период Н. И. Подвойский являлся руководителем Военной организации партии большевиков, а к моменту непосредственной подготовки и проведения Октябрьского переворота был избран Председателем Петроградского Военно-революционного комитета.

В книге собраны журнальные, газетные статьи и брошюры автора, опубликованные в 1918—1933 годах, а также неопубликованные рукописи, дополненные посмертно обработанными черновыми заметками, блокнотными записями и стенограммами выступлений Н. И. Подвойского.

 

... Владимир Ильич требовал, чтобы к солдатам были брошены сотни, тысячи самых простых агитаторов, умеющих разъяснить четыре вопроса: о мире, земле, рабочем контроле над фабриками и заводами и о власти.

... Кто-то из меньшевистских лидеров, стоящих на трибуне, нервно одергивая галстук, громко сказал, так, чтобы было слышно рядом стоявшему Ленину:

— Большевики роздали готовые плакаты, а те их носят, ничего не понимая.

Ленин хитро прищурил глаз и, улыбнувшись, ответил:

— А почему они не идут с вашими лозунгами? Ведь сила на вашей стороне! Ваши лозунги, как видите, носят только те, кто ходит в шляпках и цилиндрах!

... — Наша задача,— говорил Владимир Ильич,— состоит в том, чтобы удержать рабочих и солдат от выступления в ближайшее время. Это нужно усиленно теперь разъяснять массам, чтобы рабочий класс не поддался на провокацию буржуазии и не выступил раньше времени. 18 июня — это второй кризис революции, кризис власти, из которого правительство будет стараться найти выход. Оно, конечно, не уступит без самой ожесточенной борьбы своих позиций, потому что буржуазия не может добровольно отказаться от власти и частной собственности.

— Но и повернуть против рабочих она сейчас круто не может. Ей для этого нужно, чтобы рабочий класс выступил открыто, и когда он это сделает, она его расстреляет.

— Правительство,— продолжал Ленин,— теперь будет постоянно выносить постановления, декреты и решения, задевающие интересы революции, которые можно толковать и так и этак и которые будут подбивать рабочий класс к выступлению. Буржуазия будет говорить: «Вот вы продемонстрировали свои лозунги о захвате власти, а попробуйте-ка взять эту власть!»

... Эта задача являлась очень трудной. Буржуазия, меньшевики и эсеры через Временное правительство и Советы опирались в армии на весь генеральский, офицерский и унтер-офицерский состав и на солдатские комитеты, избранные сразу после Февральской революции и в большинстве своем состоявшие из офицеров, унтер-офицеров и фельдфебелей. Агитаторы, докладчики, пропагандисты из меньшевиков и эсеров имели вполне свободный доступ в казармы. Буржуазная и меньшевистско-эсеровская пресса бесплатно распространялась по казармам. Все это лгало, обманывало, туманило головы туго разбирающимся в политических вопросах солдатам. Все это старалось обелить роль буржуазии и оборонцев, меньшевиков и эсеров в войне, взвалить вину за затягивание войны, за военные поражения на «лодырей» и «бунтовщиков» рабочих, «предателей» и «изменников» большевиков.

Сперва успехи такой кампании были головокружительны. Ни один большевик не мог появиться в казармах, не рискуя быть арестованным, а то и убитым. Солдаты-большевики и им сочувствующие в войсковых частях должны были скрывать — почти во всех казармах,— что они большевики или сочувствующие, иначе им не давали говорить, их избивали, призывали натравленную против большевиков солдатскую массу учинять с ними расправу, посылали их вне очереди на фронт, непосредственно на передовые позиции. Особыми приказами офицерство и солдатские комитеты не допускали в казармы большевистскую «Правду».

... Требования, которые предъявлял Владимир Ильич, «Солдатская правда» выполнила: это была подлинно солдатская газета. Не газета для солдат, а газета, которую делали сами солдаты.

В ней печатались их заметки с фронта с конкретными фактами, именами, датами. Солдаты писали о том, как разворовываются интендантами солдатские продукты и обмундирование, о братании на фронте, об оставшихся безнаказанными офицерах и генералах, истязавших солдат, о муках окопной жизни, о жгучей солдатской ненависти к этой никому не нужной, опостылевшей всем войне, о вдовах и сиротах, оставленных без внимания и заботы.

Бурю возмущения солдат вызвало назначение высоких пенсий уходящим в отставку скомпрометированным генералам, и «Солдатская правда» эту бурю отразила на своих страницах.

... Жизнь подсказала еще одну из форм борьбы за влияние на массы. Такой формой оказались землячества.

... После того как победила Февральская революция, рабочие воспользовались открывшейся возможностью вооружаться. В еще более широком масштабе оружие перекочевывало из различных складов, вагонов, идущих на фронт, с оружейных заводов и т. д. к рабочим на фабрики, заводы.

... А соглашателям хотелось, чтобы большевики были представлены в Военном отделе Каменевым — как членом президиума ВЦИК от большевистской партии. С ним они настолько «сработались», что порой было трудно понять, чьи интересы он отстаивает.

Так было и в дни корниловского мятежа. Помню такой случай. Сестрорецкие рабочие для борьбы с Корниловым прислали рабочим Выборгского района баржу динамита и ручных гранат. Каменев принял на себя поручение меньшевистско-эсеровского президиума ВЦИК сдать баржу Временному правительству и мотивировал это... опасностью держать в районе взрывчатые вещества. Нечего и говорить, что выборгские рабочие не стали его слушать.

... Приказ — в солдатском понимании этого слова — давно перестал действовать, и это было тем положительным, что помогло нам в свое время вырвать армию из подчинения контрреволюционному офицерству. Но сейчас это уже превратилось в свою противоположность: солдаты привыкли сами решать, что им следует, а что не следует делать.

Мой приказ по войскам Петроградского гарнизона — выступить против Керенского был выполнен только частью полков, большинство же отказалось пойти на фронт под предлогом необходимости защиты Петрограда.

Крыленко пошел в казармы. Вернувшись, он сообщил, что был в нескольких полках и всюду его увещевания, уговоры встретили отпор.

Чтобы сломить это настроение, я направился в тот полк, который первым поднялся против царизма,— Волынский полк. Собрал солдат, потребовал выступления. Полк в лице солдатского комитета бесцеремонно ответил, что не исполнит приказа. То же произошло и в ряде других полков.

Я почувствовал, как начал трещать вследствие этого отказа фронт нашей обороны.

Быстро сажусь в автомобиль и лечу в Смольный, чтобы посоветоваться с Владимиром Ильичем.

Впопыхах рассказываю ему о постигшей неудаче. Сказал, что раз Волынский и другие испытанные полки категорически отказались уходить из Питера, мы не сможем вывести ни одной воинской части.

Ленин спокойно ответил:

— Надо их вывести. Сейчас же. Во что бы то ни стало.

— Крыленко выводил — не вывел,— ответил я,— меня тоже не послушали.— И добавил: мы ничего не сможем сделать с полками.

Ленин страшно рассвирепел, лицо его сделалось неузнаваемым, он вонзился в меня своими острыми глазами и сказал, не повышая голоса, но так, что мне показалось, будто он кричит:

— Вы ответите перед ЦК, если полки не будут сейчас же выведены. Слышите, сейчас же!

Я пулей вылетел из комнаты и через несколько минут был снова в казармах Волынского полка. Собрав солдат, я сказал им очень немного...

Но, должно быть, на моем лице солдаты прочли что-то необычайное. Молча, но поспешно стали они собираться в поход.

За ними пошли другие...

... Привлечь массы и закрепить в них сознание того, что не вожди будут делать их дело, а что они сами, собственными руками должны пробивать себе дорогу к устройству своей жизни и к обороне своего государства,— к этому постоянно стремился Ленин, в этом сказывался он, как истинный народный вождь, умеющий поставить массу перед жизненно необходимым для нее шагом и заставляющий саму массу сделать этот шаг не бессознательно идя за вождем, а глубоко сознательно.

... О выборности лиц командного состава

1) Во всех строевых частях приступить к выборам лиц командного состава. Выборы произвести в отдельных батальонах и в полках прямым голосованием, подачей записок, большинством голосов.

2) Штат в полках устанавливается следующий: командир полка, один или два (по усмотрению полкового комитета) его помощника, во главе каждого батальона — батальонный командир и, по усмотрению полкового комитета, помощник батальонного, соответственное количество ротных, сотенных, эскадронных командиров, по два полуротных в роте и необходимое число взводных и отделенных. Должности адъютантов и фельдфебелей, вахмистров упраздняются.

3) Неизбранные на командные должности или сверхштатные офицеры и т. д. переходят на положение солдат, оставаясь в тех же частях.

4) Семьи лиц командного состава получают солдатский паек. Максимальное жалованье командиру отдельной части устанавливается в 250 руб. в месяц. Вестовые отменяются.

5) Полковым комитетам предписывается представить в полковой штаб (в Смольный) предположение относительно оплаты лиц командного состава. Окончательное разрешение этого вопроса переносится на общеармейский съезд 5 декабря.

А.Шлихтер

Учитель и друг трудящихся

(Из воспоминании о Ленине)

1957

Читать книгу "Учитель и друг трудящихся" в формате PDF

Отрывки из книги:

... Я был как-то на Путиловском заводе по делам Петроградской продовольственной управы (где я в то время работал). Когда, справившись со своими делами, я собрался уходить, один из членов заводского комитета предложил мне проводить меня кратчайшим путем к выходу на улицу. И вот, когда я пошел с ним, мне сразу как-то показалось, что дело не в том, чтобы проводить меня, а что товарищ о чем-то хочет поговорить. Мои предположения оказались правильными. Помявшись немного, товарищ обращается ко мне и тихим голосом спрашивает:

— Товарищ, скажите, неужели есть хоть что-нибудь похожее на то, о чем пишут?

Я никогда не забуду тех глаз, которые в это время не только глядели на меня, но также спрашивали. В них, в этих глазах, были не только ужас, но и боль, и боязнь — а вдруг? Не трудно себе представить, что я пережил в этот момент. И когда я, невольно остановившись и посмотрев ему в глаза, сказал: «Что вы, что вы, товарищ! Неужели же может быть хоть какой-нибудь вопрос по этому поводу?», произошло то, что невозможно передать словами; это надо было видеть, это можно было только чувствовать. За минуту до этого растерянный, смущенный, немолодой уже человек превратился в веселого, бодрого, жизнерадостного юношу.

— Ну, конечно, наш Ильич. Ведь я и сам так был убежден и все время говорю так своим товарищам. Ведь это наш Ильич. Ведь, если не верить Ильичу, тогда кому же верить?

... И снова финляндская буржуазия стучится в дверь с протянутой рукой. Скромно и смиренно стояла в конце ноября 1917 г. у дверей кабинета председателя Совнаркома Владимира Ильича Ленина специальная делегация финляндского буржуазного правительства со Свинхувудом во главе. Они приехали, чтобы получить из рук Советской власти документ о признании Финляндии самостоятельным и независимым от России государством. Чистенькие, крахмальные, чопорные, в сюртуках с иголочки, они как-то странно и чаще, чем следует, улыбались и, видимо, были смущены.

Что их смущало? Эта ли наскоро сколоченная, простая, деревянная вешалка у дверей главы государства, где им самим, без швейцаров и лакеев, пришлось повесить свои меховые пальто? Или эта диковинно простая приемная, где им надо стоять и ожидать? Или, наконец, их смущал и коробил самый факт оказаться в роли просителей у порога рабочей власти?..

А там за дверью, в кабинете Ленина, были тоже смущены, хотя совсем иначе и совсем по-иному.

— Владимир Ильич! Финляндская делегация явилась и просит принять ее...

— Вот акт о независимости. Все в порядке. Отдайте им.

— Владимир Ильич! Но ведь это вам самому надо вручить его!

— Почему же непременно мне? Ну, устройте это как-нибудь, скажите, что нельзя прервать очень важное заседание.

— Ну, нельзя же так, Владимир Ильич, это значило бы, что вы отказываете им в приеме, неудобно.

Ленин сдался, уступил. Открылась дверь, и тут же, у порога кабинета, произошла эта характерная по новизне и необычайности церемония дипломатической встречи двух миров: изысканно сшитых буржуазных сюртуков с простеньким темноватого цвета советским пиджачком...

От авторов сайта: Выдрали из мемуаров революционера и невозвращенца все что касается Ленина. Приколола автобиография. Лицемерное утверждение, что он демократ и сладостное описание высокопоставленных предков. Из-за баб у него покончили собой отец, дед и дядя (брат отца).

То же самое из другой книги того же автора

Читать книгу "Кронштадт и Питер в 1917 году" в формате PDF

 

 

Федор Раскольников

О времени и о себе

(Отрывки из книги)

 ... Приезд Владимира Ильича вообще положил резкий рубикон в тактике нашей партии. Нужно признать, что до его приезда в партии была довольно большая сумятица. Не было определенной, выдержанной линии. Задача овладения государственной властью большинству рисовалась в форме отдаленного идеала и обычно не ставилась как ближайшая, очередная и непосредственная цель. Считалась достаточной поддержка Временного правительства в той или иной формулировке, с теми или иными оговорками и, разумеется, с сохранением права самой широкой критики. Внутри партии не было единства мышления: шатания и разброд были типичным бытовым явлением, особенно дававшим себя знать на широких партийных и фракционных собраниях. Партия не имела авторитетного лидера, который мог бы спаять её воедино и повести за собой. В лице Ильича партия получила своего старого, испытанного вождя, который и взял на себя эту задачу.

После приезда тов. Ленина я не видел Авилова даже на пороге партийных учреждений. Правых большевиков словно помелом вымело. Ходом жизни они были отброшены в лагерь межеумочной «Новой жизни». Все остальные товарищи под руководством Ленина быстро сплотились, и партия стала единомыслящей, постепенно, не без внутренней борьбы и колебаний, приняв лозунги и тактику тов. Ленина.

А между тем, когда в день приезда, в первых же речах, тов. Ленин громко провозгласил: «Да здравствует социалистическая революция!» — то, помню, этот лозунг не на шутку переполошил не только насмерть напуганного революцией «новожизненца» Суханова, но и некоторых партийных товарищей. В то время не все так скоро могли понять, казавшийся почти максималистским, призыв к социалистической революции, через несколько месяцев создавшей РСФСР,— призыв, уже в те дни выброшенный тов. Лениным как практический лозунг, как дело завтрашнего дня.

Но в короткий срок всякая серьезная оппозиция отмерла. В это время уже нетрудно было усвоить задачи нашей партии в революции и понять, что без немедленного перехода власти в руки Советов завоеваниям целых поколений рабочего класса грозит неминуемая гибель. Но в самом начале революции, в первых числах марта, когда происходили описанные мною заседания ПК, разобраться в запутанной конъюнктуре было гораздо труднее.

Легко видеть, что товарищи, стоявшие на левом фланге Пека, до приезда тов. Ленина проводили, по существу, его тактическую линию. Эта линия, как показал опыт, была кратчайшим расстоянием между двумя точками революции: февралем и октябрем 1917 года.

 

  1. Приезд в Россию тов. Ленина

— Сегодня вечером в Петроград приезжает Ленин,— сказал мне тов. Л. Н. Старк. Это было 3 апреля 1917 года.

Я тотчас позвонил по телефону тов. Л. Б. Каменеву. Известие подтвердилось, и в условленный час мы вместе с Львом Борисовичем, Ольгой Давыдовной и тов. Теодоровичем поехали на Финляндский вокзал. Там, как всегда, было людно и шумно.

В вагоне товарищ Каменев рассказывал о Владимире Ильиче и посмеивался над встречей, которую ему го«- товили петербургские товарищи: «Надо знать Ильича, он так ненавидит всякие торжества». В оживленной беседе дорога прошла незаметно, и вот в сумерках уже заблестели огни Белоострова. В станционном буфете собралось довольно много народу: Марья Ильинична, А. Г. Шляпников, А. М. Коллонтай — всего около двадцати ответственных работников партии. Все были в оживленном, приподнятом настроении. Для большинства приезд тов. Ленина явился полной неожиданностью. Зная о неимоверных затруднениях, чинимых правительствами Антанты к возвращению крайних левых эмигрантов в Россию, мы очень беспокоились за наших вождей и, каждый день остро чувствуя неотложную настоятельность их приезда, в то же время мирились с мыслью, что едва ли так скоро удастся их увидеть в своих рядах. Остроумная идея проезда через Германию нам как-то не приходила в голову — настолько мы свыклись с мыслью о непроходимых барьерах, установленных войной между воюющими государствами. И вдруг оказалось, что для наших товарищей открылась реальная возможность скорого возвращения в революционную Россию, где они были так нужны и где их места пустовали.

Однако тогда даже не все партийные товарищи сочувственно относились к проезду через Германию. Мне в этот же день пришлось услышать голоса, осуждавшие это решение по тактическим соображениям в предвидении чудовищной кампании лжи и клеветы, действительно не замедлившей обрушиться на нашу партию.

Но все равно, не будь этого повода, у наших врагов всегда нашелся бы другой. Решение тов. Ленина — как можно скорее, любым способом, добраться до России— было безусловно правильно и как нельзя более отвечало настроению большинства партии, которой недоставало ее признанного вождя. Трудная политическая обстановка, сложившаяся в условиях незаконченной и непрерывно продолжавшейся революции, требовала непоколебимо твердой и выдержанной линии.

Вот раздался первый звонок, предвещавший приближение поезда. Мы все вышли на перрон... Здесь, оживленно переговариваясь под сенью широкого красного знамени, нетерпеливо ждали поезд рабочие Сестрорецкого оружейного завода. Они за несколько верст пришли пешком для встречи своего любимого вождя.

Наконец быстро промчались три ослепительно ярких огня паровоза, а за ним замелькали освещенные окна вагонов — все тише, все медленнее. Поезд остановился, и мы тотчас увидели над толпой рабочих фигуру тов. Ленина. Высоко поднимая Ильича над своими головами, сестрорецкие рабочие пронесли его в зал вокзала. Здесь все приехавшие из Петрограда, друг за другом, протискивались к нему, сердечно поздравляя с возвращением в Россию. Мы все, видевшие Ильича впервые, на равных правах с его старыми партийными друзьями и родственниками целовались с ним, точно давно знали его. Он был как-то безоблачно весел, и улыбка ни на одну минуту не сходила с его лица. Было видно, что возвращение на родину, объятую пламенем революции, доставляет ему неизъяснимую радость. Не успели мы все поздороваться с Ильичей, как возбужденный, взволнованный радостью свидания Каменев быстро вошел в залу, ведя за руку не менее взволнованного тов. Зиновьева. Тов. Каменев знакомит нас с последним, и, обменявшись крепким рукопожатием, мы все вместе, окружив Ильича, идем в его вагон.

Едва войдя в купе и усевшись на диван, Владимир Ильич тотчас накидывается на т. Каменева.

— Что у вас пишется в «Правде»? Мы видели несколько номеров и здорово вас ругали...— слышится отечески журящий голос Ильича, от которого никогда не бывает обидно.

Сестрорецкие товарищи просят Владимира Ильича сказать несколько слов. Но он увлечен разговором с Каменевым: так много нужно узнать и еще больше высказать.

— Пускай Григорий выступит, надо попросить его,— говорит тов. Ленин, возвращаясь к прерванной политической беседе с Каменевым.

Тов. Зиновьев выходит на площадку вагона и произносит небольшую, но горячую речь — первую на территории революционной России.

Затем мы вместе проходим в его купе. Там знакомлюсь с тов. Лилиной и с мальчиком — сыном Зиновьева. Тов. Григорий необычайно оживлен и радостен. Он рассказывает, как швейцарский социалист Фриц Платтен организовал их поездку, как они ехали через Германию, как Шейдеман пытался повидать Ленина, но Ильич категорически отклонил это свидание. «Мы ехали в тюрьму, готовились к тому, что по переезде границы нас немедленно арестуют»,— говорит он и затем переходит к дорожным впечатлениям.

Поезд тем временем незаметно подходит к Питеру. Вот наш вагон уже втянулся под навесы длинных пассажирских платформ. Вдоль этой платформы, к которой подходит наш поезд, по обеим ее сторонам, оставляя широкий проход в середине, выстроились матросы 2-го Балтийского флотского экипажа. Командир экипажа Максимов, молодой офицер из прапорщиков флота, с азартом делающий карьеру на революции, выступает вперед, пересекает путь тов. Ленину и произносит приветственную речь. Он заканчивает ее курьезным выражением надежды, что тов. Ленин войдет в состав Временного правительства. На наших лицах появляются улыбки. «Ну,— думаю,— покажет вам Ленин участие во Временном правительстве. Не обрадуетесь!» И действительно, когда на следующий день Ильич публично развернул свою программу, то Максимов, выскочка и ребенок, поместил в буржуазных газетах письмо в редакцию, открещиваясь в нем от встречи тов. Ленина и объясняя свое участие неведением об его проезде через Германию.

Но матросы-массовики не имели основания раскаиваться, так как уже тогда они видели в Ленине своего признанного вождя.

В ответ на пожелание о вступлении в состав Временного правительства тов. Ленин громко бросает боевой лозунг: «Да здравствует социалистическая революция!»

На вокзале масса народу. Преобладает рабочая публика. Тов. Ленин проходит в «парадные покои» Финляндского вокзала, где его приветствуют представители Петроградского Совета: Чхеидзе и Суханов. Он кратко отвечает, снова заканчивая свои слова восклицанием: «Да здравствует социалистическая революция!» Наконец, с тем же лозунгом он обращается к тысячной толпе, собравшейся на площади перед вокзалом, чтобы приветствовать старого вождя российского пролетариата. Эту речь тов. Ленин произносит стоя на броневике. Ряд закованных в сталь автомобилей вытянулся у Финляндского вокзала. Лучи их прожекторов прорезают вечернюю темноту и бросают длинные снопы света вдоль улиц Выборгской стороны.

Тов. Ленин уезжает в цитадель большевизма, бывший дом фаворитки царя Кшесинской, после Февральской революции занятый нашими руководящими партийными учреждениями. Вслед за ним я тоже отправился в дом Кшесинской. Ехавший со мною в трамвае «ново- жизненец» Суханов кисло брюзжал по поводу ленинских речей. Особенное недовольство вызвал в нем призыв к социалистической революции. Вспоминая Суханова, каким он был во время войны, я положительно не узнавал его и не мог понять происшедшей перемены.

Начав свою публицистическую деятельность народником, Н. Н. все больше и больше приближался к марксизму, пока наконец во время войны не занял вполне приличную антиоборонческую позицию, обосновывая ее аргументами, взятыми из марксистского арсенала. Открыто высказав Суханову сожаление по поводу того, что он так резко отошел после Февральской революции от нашей партии, к которой явно тяготел во время войны, я услышал проникнутый горечью ответ: «Такие выступления, как сегодняшние речи Ленина, еще больше отчуждают и удаляют меня от вас». Непримиримость и раздражительность Суханова указывали на то, что он окончательно и безнадежно скатился в яму обывательского понимания революции и горьковско-интеллигентского нытья.

Вокруг дома Кшесинской мы застали огромную толпу рабочих и солдат, внимательно слушавших горячую речь Ленина, произносившуюся им с балкона второго этажа. Он говорил о развитии и перспективах мировой революции.

«В Германии — кипит. В Англии правительство держит в тюрьме Джона Маклина»,— доносились до меня фразы Ильича. Мы застали только конец речи, которую Ильич закончил бодрым оптимистическим аккордом, говорившим о российской революции как о начале международного восстания трудящихся, которое приближается с каждым днем. В воротах дома товарищи проверили мой документ, заодно прошел и Суханов.

Мы поднялись во второй этаж, где Ильич, закончив свою речь, только что принялся за чаепитие. Здесь находилось много партийных работников, среди которых нетрудно было различить видных членов питерской организации и ответственных товарищей, приехавших из провинции. В разных концах обширной комнаты завязался оживленный разговор. Вскоре Ильича снова вызвали на балкон, так как его пришли приветствовать наши товарищи-кронштадтцы. Семен Рошаль, находившийся в этот день в Кронштадте, узнав о приезде Ленина, собрал всех желавших его встретить и по талому льду привел их в Питер. Начавшаяся оттепель и послужила причиной их невольного запоздания. Тов. Рошаль поднялся на балкон и от имени кронштадтцев приветствовал Ленина. Ильич ответил краткой речью. Лозунг социалистической революции пришелся как нельзя более по душе кронштадтцам и был подхвачен восторженным гулом «ура» и целым ураганом аплодисментов.

Затем все снова вернулись в комнаты, где непрерывно происходила встреча старых друзей, разлученных годами тюрьмы и эмиграции, и знакомство новых работников, выросших в эпоху «Звезды» и «Правды», с ветеранами революции и большевизма. Помню покойного А. А. Самойлова, как он, подойдя к тов. Зиновьеву, назвал себя, напомнив свое сотрудничество в дореволюционной «Правде» под псевдонимом «А. Юрьев». Тов. Зиновьев горячо пожал ему руку. Вскоре все присутствующие спустились вниз, в большую комнату с роялем и примыкающим к ней зимним садом, где прежде была фешенебельная гостиная балерины, а теперь обычно происходили многолюдные заседания рабочих. Здесь состоялось чествование Ильича. Один за другим выступали ораторы, выражая чувство глубочайшей радости по поводу возвращения в Россию закаленного вождя партии.

Ильич сидел и слушал все речи с улыбкой и нетерпеливо ждал конца.

Когда список ораторов был исчерпан, Ильич сразу ожил, поднялся и приступил к делу. Он решительным образом напал на тактику, которую проводили руководящие партийные группы и отдельные товарищи до его приезда. Он едко высмеял пресловутую формулу поддержки Временного правительства «постольку — поскольку» и провозгласил лозунг «Никакой поддержки правительству капиталистов», одновременно призывая партию к борьбе за передачу власти в руки Советов, за социалистическую революцию.

На нескольких ярких примерах тов. Ленин блестяще доказал всю фальшь политики Временного правительства, вопиющие противоречия между его обещаниями и делами, словами и фактами, настаивая на том, что наш долг состоит в беспощадном разоблачении его контрреволюционных и антидемократических поползновений и действий. Речь тов. Ленина длилась около часа. Аудитория застыла в напряженном и неослабеваемом внимании. Здесь были представлены наиболее ответственные работники партии. Но и для них речь Ильича явилась настоящим откровением. Она положила рубикон между тактикой вчерашнего и сегодняшнего дня.

Тов. Ленин ясно и отчетливо поставил вопрос! «Что делать?» — и от полупризнания, полуподдержки правительства призвал к непризнанию и непримиримой борьбе.

Конечное торжество Советской власти, мерещившееся многим в туманной дали более или менее неопределенного будущего, тов. Ленин перевел в плоскость неотложного и в ближайшем времени достижимого завоевания революции. Эта речь была в полном смысле слова исторической. Здесь тов. Ленин впервые изложил свою политическую программу, на другой день сформулированную в известных тезисах 4 апреля. Эта речь произвела целую революцию в сознании руководителей партии и легла в основу всей дальнейшей работы большевиков. Недаром тактика нашей партии не составляет одной прямой линии, а после приезда Ленина делает крутой поворот влево.

Когда Ильич закончил свою речь, оставившую у всех незабываемое впечатление, ему была устроена бурная и продолжительная овация.

Тов. Каменев в нескольких словах резюмировал общее настроение:

— Мы можем быть согласны или несогласны со взглядами тов. Ленина, можем расходиться с ним в оценке того или иного положения, но во всяком случае в лице тов. Ленина вернулся в Россию гениальный и признанный вождь нашей партии, и вместе с ним мы пойдем вперед, навстречу социализму.

Тов. Каменев нашел объединяющую формулу, приемлемую даже для тех, кто еще колебался, не разобравшись в потоке новых идей. Все присутствующие солидаризировались с Львом Борисовичем единодушными горячими аплодисментами.

Во всяком случае, несмотря на те или иные разногласия, единство партии было сохранено. Под руководством своего дальновидного вождя она прошла через победы и неизбежные, временные, поражения, пока наконец не достигла триумфа в своей героической борьбе за рабоче-крестьянскую власть.

 

Следующий отрывок из книги стоит здесь:

http://leninism.su/memory/3406-tovarishh-lenin-i-qkronshtadskaya-respublikaq.html

 

про июльские события:

Вместе с группой товарищей я отправился внутрь дома Кшесинской. Разыскав Владимира Ильича, мы от имени кронштадтцев стали упрашивать его выйти на балкон и произнести хоть несколько слов. Ильич сперва отнекивался, ссылаясь на нездоровье, но потом, когда наши просьбы были веско подкреплены требованием масс на улице, он уступил и согласился.

Тов. Ленин появился на балконе, встреченный долго не смолкавшим громом аплодисментов. Овация еще не успела окончательно стихнуть, как Ильич уже начал говорить. Его речь была очень коротка. Владимир Ильич прежде всего извинился, что по болезни он вынужден ограничиться только несколькими словами, и передал кронштадтцам привет от имени петербургских рабочих, а по поводу политического положения выразил уверенность, что, несмотря на временные зигзаги, наш лозунг «Вся власть Советам» должен победить и в конце концов победит, во имя чего от нас требуются колоссальная стойкость, выдержка и сугубая бдительность. Никаких конкретных призывов, которые потом пыталась приписать тов. Ленину переверзевская прокуратура, в его речи не содержалось. Ильич закончил под аккомпанемент еще более горячей и дружной овации.

 

Про мятеж краснова-керенского

После получасовой езды наш автомобиль остановился у штаба военного округа. Несмотря на поздний час, все окна были ярко освещены. В одной из комнат этого обширного военно-чиновничьего дома происходило заседание активных работников Военки под председательством тов. Н. И. Подвойского. Мы с Ульянцевым сделали доклад о безрадостном положении на фронте. Тотчас были приняты решения о срочной отправке броневиков. Одновременно, ввиду недостаточности этой меры, было постановлено ускорить формирование рабочих отрядов и отправление на фронт рабочих полков.

Едва кончилось заседание, как я был вызван тов. Лениным.

Владимир Ильич сидел в большой комнате штаба округа, на конце длинного стола, который обычно покрывался зеленым или красным сукном, но сейчас зиял своей грубой деревянной наготой. Это придавало всей комнате нежилой, неуютный вид обиталища, только что брошенного своими хозяевами. Кроме Ленина в этой пустой и унылой комнате находился Троцкий. На столе перед Ильичем лежала развернутая карта окрестностей Питера.

— Какие суда Балтийского флота вооружены крупнейшей артиллерией?— с места в карьер атаковал меня Владимир Ильич.

— Дредноуты типа «Петропавловск». Они имеют по двенадцати двенадцатидюймовых орудий в 52 калибра, в башенных установках, не считая более мелкой артиллерии.

— Хорошо,— едва выслушав, нетерпеливо продолжал Ильич,— если нам понадобится обстреливать окрестности Петрограда, куда можно поставить эти суда? Можно ли их ввести в устье Невы?

Я ответил, что ввиду глубокой осадки линейных кораблей и мелководья Морского канала проводка столь крупных судов в Неву невозможна, так как эта операция имеет шансы на успех лишь в исключительно редком случае весьма большой прибыли воды в Морском канале.

— Так каким же образом можно организовать оборону Петрограда судами Балтфлота?— спросил тов. Ленин, пристально глядя на меня и настороживая свое внимание.

Я указал, что линейные корабли могут стать на якорь между Кронштадтом и устьем Морского канала примерно на траверзе Петергофа, где, помимо непосредственной защиты подступов к Ораниенбауму и Петергофу, они будут обладать значительным сектором обстрела в глубь побережья. Тов. Ленин не удовлетворился моим ответом и заставил меня показать на карте примерные границы секторов обстрела разнокалиберной артиллерии. Только после этого он несколько успокоился.

Вообще в этот день Владимир Ильич был в необычайно повышенном нервном состоянии. Занятие Гатчины белогвардейцами, видимо, произвело на него сильное впечатление и внушило ему опасения за судьбу пролетарской революции. В течение всей беседы тов. Троцкий не проронил ни слова.

— Позвоните по телефону в Кронштадт,— обратился ко мне тов. Ленин,— и сделайте распоряжение о срочном формировании еще одного отряда кронштадтцев. Необходимо мобилизовать всех до последнего человека. Положение революции в смертельной опасности. Если сейчас мы не проявим исключительной энергии, Керенский и его банды нас раздавят.

Я попытался вызвать Кронштадт, но ввиду позднего времени не мог дозвониться. Владимир Ильич предложил мне связаться с кронштадтскими товарищами по Юзу. Мы вошли в телеграфную комнату, где неугомонно жужжали прямые провода. Облокотившись на стол одного из бесчисленных аппаратов, стоял тов. Подвойский. Мы подошли к нему. Мысли невольно были устремлены на фронт, где сейчас решалась судьба революции. После известия о взятии Керенским Гатчины никаких существенных сообщений с боевого фронта не поступало. Падение Гатчины всеми переживалось тяжело. Однако все знали, что в ближайшие дни необходимы безграничное напряжение, колоссальная работа по организации стойкого вооруженного сопротивления, массовый уход на фронт всех боеспособных элементов Питера и окружающих его городов.

— Да, теперь положение таково, что либо они нас, либо мы их будем вешать,— сказал тов. Подвойский.

Никто ему не возражал.

Моя попытка связаться с Кронштадтом по прямому проводу также не увенчалась успехом.

— Ну хорошо, вот что,— ответил мне Владимир Ильич, когда я доложил ему об этом,— поезжайте завтра утром в Кронштадт и сами сделайте на месте распоряжения о немедленном сформировании сильного отряда с пулеметами и артиллерией. Помните, что время не терпит. Дорога каждая минута...

 

Про учредительное собрание:

Под широким стеклянным куполом Таврического дворца в этот ясный, морозный январский день с раннего утра оживленно суетились люди. Моисей Соломонович Урицкий, невысокий, бритый, с добрыми глазами, поправляя спадающее с носа пенсне с длинным, заправленным за ухо черным шнурком и переваливаясь с боку на бок, неторопливо ходил по длинным коридорам и светлым залам дворца, хриплым голосом отдавая последние приказания.

Через железную калитку, возле которой проверяет билеты отряд моряков в черных бушлатах, окаймленных крест-накрест пулеметными лентами, я вхожу в погребенный под сугробами снега небольшой сквер Таврического дворца.

По невысокой каменной лестнице, мимо прямых беломраморных колонн я прохожу в просторный вестибюль, раздеваюсь и по странным извилистым коридорам, пахнущим свежей краской, направляюсь в комиссию по выборам в Учредительное собрание, где мне выдают подписанный Урицким продолговатый билет из тонкого зеленого картона с надписью: «Член Учредительного собрания от Петроградской губернии».

Громадные залы дворца наполняются делегатами. Рабочие и работницы, пришедшие по билетам для публики, заранее занимают места на хорах.

В одной из больших комнат собираются члены фракции большевиков. Здесь встречают членов ЦК и лучших организаторов партии — Сталина и Свердлова. Сплоченно держатся москвичи: Скворцов-Степанов, Бубнов, Ломов, Варвара Яковлева.

В ватном пальто с барашковым воротником и в круглой меховой шапке с наушниками быстрой походкой входит Ленин и, на ходу раскланиваясь и торопливо пожимая руки, застенчиво пробирается на свое место, снимает пальто и осторожно вешает его на спинку стула.

От зимнего солнца и лежащих за окнами мягких сугробов ослепительно сверкающего снега в комнате необычайно светло.

Яков Михайлович Свердлов в черной, лоснящейся кожаной куртке, положив на стол теплую меховую шапку, открывает заседание бюро фракции.

Начинаются прения о порядке дня. Кто-то развивает план наших работ в расчете на длительное существование Учредилки. Бухарин нетерпеливо шевелится на стуле и, подняв указательный палец, требует слова. «Товарищи,— возмущенно и насмешливо говорит он,— неужели вы думаете, что мы будем терять здесь целую неделю? Самое большее мы просидим три дня». На бледных губах Владимира Ильича играет загадочная улыбка. Товарищ Свердлов, держа в обеих руках лист бумаги с напечатанным на машинке текстом, медленно оглашает Декларацию прав трудового народа. Выразительно шевелятся его полные губы, окаймленные черными усами и черной остроконечной бородой. Декларация прав, которая будет предложена Учредительному собранию, закрепляет все действия Советской власти в отношении мира, земли и рабочего контроля над предприятиями. Окончив чтение, Свердлов неторопливо садится и, протирая платком снятое с носа пенсне, доброжелательно обводит аудиторию живыми, слегка утомленными, темными глазами.

После коротких прений большинство фракции голосует за то, что если Учредительное собрание не примет сегодня декларации, то нам необходимо немедленно уйти из Учредительного собрания.

Без прений принимаем решение не выставлять своей кандидатуры в председатели Учредилки, а поддержать Марию Спиридонову, кандидата фракции левых эсеров.

Кто-то докладывает, что во дворец явились в полном составе вожди правых эсеров: Виктор Чернов, Бунаков-Фундаминский и Гоц.

Мы поражаемся наглости Гоца, который руководил восстанием юнкеров, долго скрывался в подполье, а теперь вдруг неожиданно всплыл на поверхность.

Вдруг мы узнаем, что эсеры устроили демонстрацию, которая с антисоветскими лозунгами движется к Таврическому дворцу. Вскоре сообщают, что на углу Кирочной и Литейного демонстрация рассеяна красными войсками, стрелявшими в воздух. На бронзовом циферблате стрелка подходит к четырем часам.

Нас торопят, зовут, говорят, что депутаты уже собрались, нервничают и даже хотят самовольно открыть заседание. Мы прерываем совещание и направляемся в зал заседаний.

Огромный амфитеатр со стеклянным потолком и широкими белыми колоннами полон народа. Пустуют лишь места на левом фланге. Наш сектор составляет треть всего зала. В центре и слева разместились эсеры. Вот в первом ряду, повернув назад голову и широко улыбаясь, разговаривает с друзьями Виктор Чернов. Напряженно разглядывая что-то сквозь пенсне, сидит Бунаков-Фундаминский с длинными, зачесанными назад волосами. Округлое лицо желающего казаться спокойным Гоца дышит внутренним возбуждением и тревогой. Битком набитые хоры пестреют черными суконными блузами и косоворотками из цветного сатина.

Среди разговоров и шуток, хлопая пюпитрами, мы неторопливо рассаживаемся по местам. Вдруг в центре зала, где расположились эсеры, поднимается узкоплечий субъект и голосом, полным досады и раздражения, нетерпеливо заявляет:

— Товарищи, теперь четыре часа. Предлагаем старшему из членов открыть заседание Учредительного собрания.

Очевидно, эсеры подготовились к торжеству и распределили между собой роли. Как по сигналу, на высокую кафедру с трудом и отдышкой подымается дряхлый старик, обросший длинными волосами и длинной седой бородой. Это земский деятель, бывший народоволец Швецов. Товарищ Свердлов, который должен был открыть заседание, где-то замешкался и опоздал.

Старчески трясущейся рукой Швецов берется за колокольчик и неуверенно трясет им.

Эсеры хотели открыть Учредительное собрание независимо от Советской власти. Напротив, нам было важно подчеркнуть, что Учредительное собрание открывается не путем самопроизвольного зачатия, а волею ВЦИКа, который отнюдь не намерен передавать Учредилке свои права хозяина Советской страны.

Видя, что Швецов всерьез собирается открыть заседание, мы начинаем бешеную обструкцию. Мы кричим, свистим, топаем ногами, стучим кулаками по тонким деревянным пюпитрам. Когда все это не помогает, мы вскакиваем со своих мест и с криком «долой» кидаемся к председательской трибуне. Правые эсеры бросаются на защиту старейшего. На паркетных ступеньках трибуны происходит легкая рукопашная схватка.

Швецов растерянно звонит в колокольчик и беззвучно, беспомощно шевелит бледными, трясущимися губами. Своим шумом мы заглушаем его слабый старческий голос. Кто-то из наших хватает Швецова за рукав пиджака и пытается стащить его с трибуны.

Внезапно на председательском возвышении рядом с осанистым, рыхлым Швецовым вырастает узкоплечий и худощавый Свердлов в черной кожаной куртке. С властной уверенностью берет он из рук оторопевшего старца светлый никелированный колокольчик и осторожным, но твердым жестом хладнокровно отстраняет Швецова.

Неистовый шум, крики, протесты, стук кулаков по пюпитрам несутся со скамей взволнованных эсеров и меньшевиков. Но Свердлов, как мраморный монумент, с невозмутимым спокойствием застыл на трибуне и с вызывающей насмешкой окидывает противников сквозь крупные овальные стекла пенсне. Он хладнокровно звонит в колокольчик и делает широкий, повелительный жест худой волосатой рукой, безмолвно призывая собрание восстановить тишину. Когда постепенно шум смолкает, Свердлов с необыкновенным достоинством, громкой и внятной октавой на весь зал возглашает:

— Исполнительный Комитет Советов рабочих и крестьянских депутатов поручил мне открыть заседание Учредительного собрания.

— Руки в крови! Довольно крови! — истерически завизжали меньшевики и эсеры, как собаки, которым отдавили хвосты. Бурные аплодисменты с наших скамей заглушают эти истерические стенания.

— Центральный Исполнительный Комитет Советов рабочих и крестьянских депутатов...— металлическим басом торжественно отчеканил товарищ Свердлов.

— Фальсифицированный! — тонким фальцетом пронзительно тявкнул какой-то эсер.

— ...выражает надежду,— не смущаясь, по-прежнему твердым тоном продолжает товарищ Свердлов,— выражает надежду на полное признание Учредительным собранием всех декретов и постановлений Совета Народных Комиссаров. Октябрьская революция зажгла пожар социалистической революции не только в России, но и во всех странах.

На правых скамьях кто-то хихикнул. Яков Михайлович, смерив его уничтожающим, презрительным взглядом, повышает голос:

— Мы не сомневаемся, что искры нашего пожара разлетятся по всему миру, недалек тот день, когда трудящиеся классы всех стран восстанут против своих эксплуататоров так же, как в октябре восстал российский рабочий класс и следом за ним российское крестьянство.

Как стая перелетных белых лебедей порывисто взметается к небу, так вырываются у нас восторженные аплодисменты.

— Мы не сомневаемся в том,— еще смелее, увереннее говорит председатель ЦИКа, все более загораясь от пороха собственных слов,— мы не сомневаемся в том, что истинные представители трудящегося народа, заседающие в Учредительном собрании, должны помочь Советам покончить с классовыми привилегиями. Представители рабочих и крестьян признали права трудового народа на средства и орудия производства, собственность на которые давала возможность до сих пор господствующим классам эксплуатировать трудовой народ. Как в свое время французская буржуазия в период великой революции 1789 года провозгласила декларацию прав на свободную эксплуатацию людей, лишенных орудий и средств производства, так и наша Российская Социалистическая Революция должна выставить свою собственную декларацию.

Вся наша фракция опять горячо аплодирует. Другие фракции, насторожившись, хранят враждебное молчание.

— Центральный Исполнительный Комитет выражает надежду, что Учредительное собрание, поскольку оно правильно выражает интересы народа, присоединится к декларации, которую я буду иметь честь сейчас огласить,— заявляет Яков Михайлович и спокойно, не торопясь, торжественно оглашает декларацию, заканчивая выступление следующими словами: — Объявляю по поручению Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Учредительное собрание открытым.

Мы поднимаемся и запеваем «Интернационал». Все члены Учредительного собрания тоже встают, громко щелкая откидными стульями, и один за другим нестройно подхватывают пение. Медленно и победоносно плавает в воздухе торжественно звучащее пение международного пролетарского гимна.

В центре зала, в первом ряду, расставив толстые ноги и высоко закинув курчавую седеющую голову, самодовольно поет, кокетливо улыбаясь и широко раскрывая рот, лидер правых эсеров — Виктор Чернов, этакий Лихач Кудрявич. От удовольствия он закрывает глаза, как увлеченный пением соловей. Иногда он поворачивается своим тучным телом к депутатам и дирижирует толстыми, короткими обрубками пальцев, как псаломщик, исполняющий обязанности регента на клиросе приходской церкви.

«Но если гром великий грянет над сворой псов и палачей»,— поет Учредительное собрание.

При этих словах Виктор Чернов лукаво щурит хитрые, плутоватые глазки, с привычной кокетливой игривостью задорно поблескивает ими и, наконец, с вызывающей улыбкой на полных, плотоядных губах демонстративно делает широкий, размашистый жест в нашу сторону.

Окончив пение, мы громко провозглашаем:

— Да здравствует Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов! Вся власть Советам!

— Вся власть Учредительному собранию! — раздраженно кричит с места правый эсер Быховский.

Свердлов восстанавливает тишину громогласным заявлением;

— Позвольте надеяться, что основы нового общества, предуказанные в этой декларации, останутся незыблемыми и, захватив Россию, постепенно охватят и весь мир.

— Да здравствует Советская республика! — снова летит с наших скамей единодушный восторженный возглас. И с увлечением, не жалея рук, мы оглушительно бьем в ладоши.

Слово к порядку дня получает правый эсер Лордкипанидзе. Поднявшись на ораторскую трибуну, он, спеша и волнуясь, словно боясь, что его сейчас лишат слова, гневно заявляет:

— Фракция эсеров полагала бы, что давно уже надо было приступить к работам Учредительному собранию, Мы считаем, что Учредительное собрание может само открыться; нет иной власти, кроме власти Учредительного собрания, которая может открыть его.

Негодование, наполняющее нас, вырывается наружу.

Свистки, шум, крики «долой», удары пюпитрами и по пюпитрам заглушают слова оратора. Сзади него на высокой председательской эстраде невозмутимо застыл Свердлов. Он для приличия звонит в никелированный колокольчик и, метнув в нашу сторону веселыми, жизнерадостно смеющимися глазами, с напускным беспристрастием, небрежно роняет:

— Прошу соблюдать спокойствие.

В наступившей тишине Лордкипанидзе, не оборачиваясь, большим пальцем правой руки указывает через плечо на возвышающегося за его спиной Свердлова и презрительно замечает:

— Ввиду того что гражданин, который стоит позади меня, руководит...

Эта наглость окончательно выводит нас из себя. Заключительные слова Лордкипанидзе тонут в страстном нечеловеческом гуле и грохоте, в неистовом шуме и громких, пронзительных свистках.

С изумительной выдержкой Яков Михайлович проходит мимо вызывающей выходки, направленной лично против него, и спокойным тоном человека, уверенного в своих силах, с внешним бесстрастием заявляет:

— Я покорнейше прошу соблюдать тишину. Если потребуется, я собственной властью, данной мне Советами, могу сам призвать к порядку оратора. Будьте добры не шуметь.

Шум прекращается, и Лордкипанидзе, давясь и захлебываясь, возобновляет чтение декларации.

— Мы считаем,— заканчивает он,— что выборы председателя должны идти под председательством старейшего. Однако на этой почве вам, господа, как бы вы этого ни хотели, мы окончательного боя не дадим, на эту уловку не пойдем, и на этом формальном поводе разорвать с Учредительным собранием мы вам возможности не дадим.

Лордкипанидзе сходит с трибуны. На его тонком и остром лице просвечивает сознание исполненного долга. В центре и справа его приветствуют аплодисментами. Выступление Лордкипанидзе открывает карты правых эсеров. Мне становится ясно, что они решили «беречь» Учредительное собрание, как в свое время кадеты берегли первую Думу. Они хотят использовать Учредительное собрание как легальную базу для свержения власти Советов. И я вспоминаю, как за несколько дней до открытия Учредилки мне пришлось до хрипоты спорить с эсерами в красных кирпичных казармах 2-го Балтийского экипажа, на глухом и пустынном Крюковом канале. Правые эсеры тогда играли ва-банк. Они вели азартную и авантюристическую борьбу за овладение питерским гарнизоном. Подпольные боевые организации правых эсеров стремились внедриться в каждую воинскую часть. На митинг матросов 2-го Балтийского экипажа явился весь цвет правых эсеров, во главе с членом Учредительного собрания Брушвитом. Ожидался Виктор Чернов, но почему-то не приехал. В унылом коридоре, освещенном тусклыми электрическими лампочками, я неожиданно встретил молодого эсера Лазаря Алянского, который, заложив руки в карманы брюк с широким клешем, важно разгуливал в темно-синей матросской голландке с выпущенным наружу воротником. При встрече со мной он смутился н покраснел.

— Почему вы надели матросскую форму? — удивленно спросил я его.

Алянский сконфузился еще больше.

— Я теперь поступил во флот,— смело глядя мне прямо в глаза и, как всегда, сильно картавя, выпалил Лазарь Алянский.

Я не мог удержать улыбки.

Для проникновения в казармы эсеры широко применяли тогда своего рода «хождение в народ», которое на практике превратилось в простой маскарад.

Вскоре открылся митинг. С невысокой эстрады матросского клуба лились горячие речи эсеров с немилосердным завыванием провинциальных трагиков, с громкими, истерическими воплями церковных кликуш, с исступленными, звучными ударами кулаков по собственной мясистой груди.

— У вас, большевиков, руки в крови!—-грозно рычал, потрясая перстом, правоэсеровский златоуст.

Но эти укоры и обвинения не находили сочувствия среди моряков. Даже молодые матросы осеннего призыва грудью стояли за Советскую власть и за большевистскую партию. Не помог и самоотверженный маскарад Алянского. Во 2-м Балтийском экипаже эсеры потерпели внушительное поражение. Даже Преображенский и Семеновский полки, на которые больше всего рассчитывали правоэсеровские вожди, обманули их ожидания. Несмотря на неутомимую, бешеную активность эсеров, в день Учредительного собрания ни одна часть питерского гарнизона, при всех его колебаниях, не согласилась поддержать партию Керенского и Чернова.

На трибуну не спеша поднимается Иван Иванович Скворцов-Степанов. Повернувшись всем корпусом к правым скамьям и нервно подергивая стриженой, с проседью головой, он с большим подъемом, доходящим до пафоса, разоблачает лицемерие правых эсеров.

— Товарищи и граждане! — отчетливо и громко басит Скворцов-Степанов, подкрепляя свои слова энергичными жестами длинной сухощавой руки.— Я прежде всего должен выразить изумление тому, что гражданин предыдущий оратор угрожал нам разрывом с нами, если мы будем предпринимать известные действия. Граждане, сидящие направо! Разрыв между нами давно уже свершился. Вы были по одну сторону баррикад — с белогвардейцами и юнкерами, мы были по другую сторону баррикад — с солдатами, рабочими и крестьянами.

Попутно Иван Иванович, как теоретик, дает урок политграмоты нашим врагам,

— Как это можно,— недоумевает он,— апеллировать к такому понятию, как общенародная воля... Народ немыслим для марксиста, народ не действует в целом. Народ в целом фикция, и эта фикция нужна господствующим классам. Между нами все покончено,— резюмирует он.— Вы в одном мире с кадетами и буржуазией, мы в другом мире с крестьянами и рабочими.

Последние слова он выбрасывает с какой-то особенно отчетливой дикцией, обрывисто и резко. Вся речь, сказанная с огромным подъемом, производит сильнейшее впечатление. Впоследствии Скворцов-Степанов с гордостью рассказывал мне, что его речь была одобрена Лениным.

Товарищ Свердлов, отставляя в сторону песочные часы, предлагает приступить к выборам председателя. Для подсчета голосов каждая фракция выделяет двух представителей. Наша фракция избирает меня и П. Г. Смидовича, с мягкими седыми волосами и с голубыми близорукими, как бы изумленными, глазами за круглыми стеклами золотых очков. Мы взбираемся по ступенькам на ораторскую трибуну, куда приносят два деревянных ящика, прикрытых с одной стороны черной коленкоровой занавеской. Это — избирательные урны. На одной из них надпись: «Чернов», а на другой — «Спиридонова». Свердлов строгим тоном учителя по алфавиту вызывает депутатов. На трибуне они получают от нас по два шара: черный и белый. В одну урну каждый бросает белый, избирательный шар, а в другую — черный, неизбирательный.

Свердлов, которому, видно, наскучила утомительная процедура, выкликает депутатов более быстрым темпом, и вскоре перед урнами вырастает длинная очередь. Наконец голосование окончено. Со вздохом облегчения мы приступаем к подсчету голосов в обеих урнах. Итоги сообщаем Свердлову.

Председательским колокольчиком он приглашает занять места и металлическим голосом бесстрастно заявляет:

— Позвольте огласить результаты голосования. Чернов получил избирательных — 224 и неизбирательных — 151. Спиридонова избирательных— 151 и неизбирательных— 224. Таким образом, избранным считается член Учредительного собрания Чернов. Прошу занять места.

И Яков Михайлович с достоинством сходит с трибуны, уступая место сияющему Чернову. Не садясь в кресло, Чернов произносит цветистую речь. Сегодня он, видимо, не в ударе и говорит вяло, с трудом, с напряжением, искусственно взвинчивая себя в наиболее патетических местах.

— Все усталые, которые должны вернуться к своим очагам, которые не могут быть без этого, как голодные не могут быть без пищи,— витийствует Виктор Чернов.

«Словечка в простоте не скажет»,— думаю я, тяготясь однообразным и надоедливым красноречием. И мне вспоминается длинноволосый профессор-краснобай Валентин Сперанский, кумир бестужевских первокурсниц, который даже в домашнем быту, во время болезни, говорил напыщенным «высоким штилем»: «Меня постигла злая инфлюэнция».

— Уже самим фактом открытия первого заседания Учредительного собрания провозглашается конец гражданской войне между народами, населяющими Россию,— торжествующе обводя зал широко раскрытыми глазами, сладкозвучно, декламирует Виктор Чернов. Его слушают плохо: даже эсеры болтают, зевают, выходят из зала. Наши на каждом шагу перебивают его презрительными насмешками, иронией, издевательством.

Публике, переполняющей хоры, тоже надоедает его пустая и нудная болтовня. Публика сверху подает свои реплики. Чернов теряет терпение, предлагает шумящим удалиться и, наконец, угрожает «поставить вопрос о том, в состоянии ли здесь некоторые вести себя так, как это подобает членам Учредительного собрания».

Бессильные угрозы Чернова окончательно выводят нас из себя, В шуме и гаме тонут слова Чернова, который, как за спасительный круг, хватается за дребезжащий колокольчик. И в бессилии он погружается в широкое, массивное кресло, откуда торчит лишь его седая, кудлатая голова.

Как заунывный осенний дождь, льются в зале потоки скучных речей. Уже давно зажглись незаметно скрытые за карнизом стеклянного потолка яркие электрические лампы, освещая зал приятным матовым светом. Все больше редеют покойные, мягкие кресла широкого амфитеатра; члены Учредительного собрания прогуливаются по гладкому, скользкому, ярко начищенному паркету роскошного Екатерининского зала с круглыми мраморными колоннами, пьют чай и курят в буфете, отводя душу в беседах с партийными друзьями.

Нас приглашают на заседание фракции. По предложению Ленина мы решили покинуть Учредительное собрание ввиду того, что оно отвергло Декларацию прав трудящегося и обездоленного народа.

Оглашение заявления о нашем уходе поручается Ломову и мне. Кое-кто хочет вернуться в зал заседаний. Владимир Ильич удерживает от этого шага.

— Неужели вы не понимаете,— говорит он,— что если мы вернемся и после декларации покинем зал заседаний, то наэлектризованные караульные матросы тут же, на месте, перестреляют оставшихся? Этого нельзя делать ни под каким видом,— категорически заявляет Владимир Ильич.

После фракционного совещания меня и других членов правительства приглашают в Министерский павильон на заседание Совнаркома. Я состоял тогда заместителем народного комиссара по морским делам («Замком по морде» сокращенно прозвали мою должность «испытанные остряки»).

Заседание Совнаркома началось, как всегда, под председательством Ленина, сидевшего у окна за письменным столом, мягко и по-домашнему озаренным настольной электрической лампой под круглым зеленым абажуром.

На повестке дня стоял только один вопрос: что делать с Учредительным собранием после ухода из него нашей фракции?

Владимир Ильич предложил не разгонять собрания, дать ему возможность сегодня ночью выболтаться до конца и свободно разойтись по домам, но зато завтра утром никого не пускать в Таврический дворец. Предложение Ленина принимается Совнаркомом. Мне и Ломову пора идти в зал заседаний.

— Ну, ступайте, ступайте,— напутствует нас Владимир Ильич.

С напечатанным на машинке текстом мы вдвоем спешим в зал заседаний. Все остальные большевики направляются в кулуары. По соглашению с Ломовым я беру на себя оглашение декларации.

Войдя в зал заседаний, мы проходим в ложу правительства, расположенную рядом с трибуной оратора. Плохо очиненным карандашом я пишу на вырванном из блокнота клочке бумаги:

«По поручению фракции большевиков прошу слова для внеочередного заявления. Раскольников».

Поднявшись на цыпочки, я протягиваю серьезному, уже переставшему улыбаться Чернову, сидящему в кресле на высокой эстраде с величавой суровостью египетского жреца во время торжественного священнодействия. По окончании речи оратора Виктор Чернов объявляет:

— Слово для внеочередного заявления имеет член Учредительного собрания Раскольников.

Я поднимаюсь на трибуну и во весь голос, без ложного пафоса, но по мере возможности четко и выразительно читаю заявление о нашем уходе, подчеркивая наиболее важные места. В сознании серьезности оглашаемого документа весь зал насторожился и сразу прекратил разговоры.

Пустые скамьи левого сектора, где еще недавно сидели большевики, зияют как черный провал. В матросской фуражке, лихо надетой набекрень, с ухарски выбивающимся из-под нее густым клоком черных, смолистых волос стоит у дверей веселый и жизнерадостный, весь опоясанный пулеметными лентами, начальник караула Железняков. Рядом с ним теснятся в дверях несколько депутатов-большевиков, напряженно следящих за тем, что делается в зале.

Среди мертвой тишины я открыто называю эсеров врагами народа, отказавшимися признать для себя обязательной волю громадного большинства трудящихся. Весь зал словно застыл в безмолвии.

Несмотря на резкий язык нашего заявления, никто не перебивает меня. Объяснив, что нам не по пути с Учредительным собранием, отражающим вчерашний день революции, я заявляю о нашем уходе и спускаюсь с высокой трибуны. Публика, покрывавшая каждую фразу моего заявления шумными рукоплесканиями, радостно неистовствует на хорах, дружно и оглушительно бьет в ладоши, от восторга топает ногами и кричит не то «браво», не то «ура».

Кто-то из караула берет винтовку на изготовку и прицеливается в лысого Минора, сидящего на правых скамьях. Другой караульный матрос с гневом хватает его за винтовку и говорит:

— Бр-о-о-ось, дурной!

Владимир Ильич в черном пальто с барашковым воротником и в шапке с наушниками отдает в Министерском павильоне последние распоряжения.

— Я сейчас уезжаю, а вы присмотрите за вашими матросами,— улыбаясь, говорит мне товарищ Ленин.— Разгонять Учредительное собрание не надо, пусть они выболтаются до конца и разойдутся, а завтра утром мы не впустим сюда ни одного человека.

Владимир Ильич протягивает мне крепкую руку, держась за стенку, надевает галоши и через занесенный снегом подъезд Министерского павильона выходит на улицу.

Морозная свежесть врывается в полуоткрытую дверь, обитую войлоком и клеенкой; с легким визгом пружины хлопает тяжелая дверь, оставляя в полутемной прихожей острый запах мороза и резкий, пронизывающий холодок.

Моисей Соломонович Урицкий, близоруко щуря глаза и поправляя свисающее пенсне, мягко берет меня под руку и приглашает пить чай. Длинным коридором со стеклянными стенами, напоминающими оранжерею, мы обходим шелестящий многословными речами зал заседаний, пересекаем широчайший Екатерининский зал с белыми мраморными колоннами и не спеша удаляемся в просторную боковую комнату. Урицкий наливает мне чай, с мягкой, застенчивой улыбкой протягивает тарелку с тонко нарезанными кусками лимона, и, помешивая в стаканах ложечками, мы предаемся задушевному разговору. Вдруг в нашу комнату быстрым и твердым шагом входит рослый, широкоплечий Дыбенко, с густыми черными волосами и небольшой, аккуратно подстриженной бородкой, в новенькой серой бекеше со сборками в талии.

Давясь от хохота, он звучным раскатистым басом рассказывает нам, что матрос Железняков только что подошел к председательскому креслу, положил свою широкую ладонь на плечо оцепеневшего от неожиданности Чернова и повелительным тоном заявил ему:

— Караул устал. Предлагаю закрыть заседание и разойтись по домам.

Дрожащими руками Чернов поспешно сложил бумаги и объявил заседание закрытым.

Было 4 часа 40 минут утра. В незанавешенные окна дворца глядела звездная, морозная ночь. Обрадованные депутаты шумно ринулись к вешалкам, где заспанные швейцары в потрепанных золоченых ливреях лениво натягивали на них пальто и шубы.

В Англии когда-то существовал «Долгий парламент». Учредительное собрание РСФСР было самым коротким парламентом во всей мировой истории. Оно скончалось после 12 часов 40 минут бесславной и безрадостной жизни.

Когда на другое утро Дыбенко и я рассказали Владимиру Ильичу о жалком конце Учредительного собрания, Ленин, сощурив карие глаза, сразу развеселился.

— Неужели Виктор Чернов беспрекословно подчинился требованию начальника караула и не сделал ни малейшей попытки сопротивления? — недоумевал Владимир Ильич, и, глубоко откинувшись в кресле, он долго и заразительно смеялся.

 

Про черноморский флот

Однажды в начале июня 1918 года товарищ Ленин позвонил мне по телефону и немедленно вызвал к себе. Я вышел на улицу. Стоял жаркий солнечный день. Тени деревьев, как кружева, лежали на истоптанных плитах тротуара. Пройдя под сводчатой аркой белой Кутафьей башни, я предъявил красноармейцу, стоявшему с винтовкой на часах, постоянный картонный пропуск и через Троицкие ворота, на которых тогда еще висел большой, потемневший от времени четырехугольный образ, по крутому подъему вошел в Кремль.

На широком дворе, вымощенном крупным булыжником, было пустынно. Старинные орудия с горизонтально вытянутыми длинными дулами, точно солдаты во фронте, выстроились в шеренгу перед высокими казарменными домами. Широкое жерло царь-пушки чернело на коротком лафете, перед которым возвышалась пирамида тяжелых и круглых чугунных ядер. Войдя в угловой подъезд Совнаркома, я поднялся по лестнице и по коридору, покрытому новым половиком, прошел в просторную, заставленную столами и шкафами приемную Владимира Ильича. Товарищ Гляссер пошла доложить обо мне. Через минуту она вышла из кабинета Ленина и, поправляя рукою пенсне, сказала мне:

— Владимир Ильич вас просит.

Я открыл дверь, из которой только что вышла товарищ Гляссер, и по ковру, мягко заглушавшему шаги, прошел через зал заседаний, посреди которого стоял длинный стол, накрытый толстым зеленым сукном. Дойдя до противоположного конца зала, я тихо и осторожно постучал в белую двустворчатую дверь.

— Пожалуйста,— раздался приятный грудной голос Владимира Ильича.

Я открыл дверь и вошел в светлый кабинет. Владимир Ильич сидел за письменным столом на деревянном стуле с круглой спинкой. Против стола симметрично стояли два низких кожаных кресла для посетителей. Сбоку виднелась низкая вертящаяся этажерка с книгами. В новеньких столах вдоль стен тоже аккуратно расставлены книги. На стене возле входной двери зеленела карта России.

При моем появлении Владимир Ильич приподнялся, мягко пожал мне руку и предложил сесть. Я погрузился в низкое кожаное кресло.

— Я вызвал вас потому, что в Новороссийске дела идут плохо,— обратился ко мне Владимир Ильич, тревожно поглаживая ладонью по голове и пристально глядя на меня глубокими карими глазами.— Вахрамеев и Глебов-Авилов телеграфируют, что потопление Черноморского флота встречает неслыханное сопротивление со стороны части команд и всего белогвардейски настроенного офицерства. Имеется сильное течение за уход в Севастополь. Но увести флот в Севастополь — это значит отдать его в руки германского империализма. Этого никак нельзя допустить. Необходимо во что бы то ни стало потопить флот, иначе он достанется немцам. Вот только что получена шифровка из Берлина... Иоффе телеграфирует, что германское правительство ультимативно требует перевода Черноморского флота из Новороссийска в Севастополь.

Владимир Ильич легко разыскал на столе в груде бумаг расшифрованную телеграмму Иоффе и, держа ее в обеих руках, прочитал мне.

Германское правительство ультимативно настаивало, чтобы не позже 18 июня весь флот был переведен в занятый немцами Севастополь и интернирован до конца войны. В случае оставления флота в советском Новороссийске немецкие империалисты грозили занять его вооруженной силой.

— Вам придется сегодня же выехать в Новороссийск,— решительным, не допускающим возражений тоном заявил Ленин,— позвоните Невскому и попросите его от моего имени приготовить для вас экстренный поезд. Непременно возьмите с собой пару вагонов с матросами и с пулеметом. Между Козловом и Царицыном неспокойно.

Владимир Ильич поднялся и, заложив большие пальцы обеих рук за борта жилетки, подошел к зеленевшей на стене карте. Я последовал за ним.

— Донские казаки перерезали железную дорогу, они захватили Алексиково...— И, быстро ориентируясь на карте, Владимир Ильич показал мне эту станцию, расположенную между Борисоглебском и станцией Серебряковская.

Меня поразило и глубоко тронуло внимание Владимира Ильича, не забывшего предупредить об опасности и позаботиться об охране.

— А на Волге настоящая Вандея,— с горечью произнес Владимир Ильич, возвращаясь к письменному столу.— Я хорошо знаю приволжскую деревню. Там сильны кулаки.— И, покачав головой, он снова подсел к столу, на котором аккуратно были разложены книги, документы, бумаги и бланки.

— Сейчас я напишу мандат,— после минутной паузы сказал он.— Сегодня воскресенье, и Бонч-Бруевича здесь нет. Но это все равно. Вы знаете, где он живет? Зайдите к нему на квартиру, и он поставит печать.

Владимир Ильич энергичным жестом придвинул к столу свой стул, достал чистый бланк с надписью в левом верхнем углу: «Председатель Совета Народных

Комиссаров Р.С.Ф.С.Р.»—и, низко наклонив над бумагой свою голову, стал быстро писать.

— Ну вот. Желаю вам успеха. — И Владимир Ильич протянул мне мандат.

Я бегло просмотрел документ. Он был краток и удостоверял, что я командируюсь Советом Народных Комиссаров по срочному и важному делу в Новороссийск, вследствие чего гражданским, военным и железнодорожным властям предлагалось оказывать всяческое содействие.

Я поблагодарил Владимира Ильича, с любовью пожал его крепкую руку и вышел из кабинета...

 

Ленин и Гуковский

После Октябрьской революции Ленин усиленно привлекал людей. Он припоминал своих старых знакомых, разыскивал бывших большевиков, когда-то работавших в партии, но в годы реакции отошедших от нее, хватался за каждого, кто своими знаниями и опытом мог пригодиться Советской власти. Однажды в Смольном, в спартански суровом кабинете Ленина, происходило очередное заседание Совнаркома. Ленин сидел за письменным столом, вплотную придвинутым к стене. За его спиной полукругом расположились на венских стульях народные комиссары и их заместители: А. М. Коллонтай, П. Е. Дыбенко, А. Г. Шлихтер, Елизаров, Глебов-Авилов. Председатель Ленин сидел не лицом к собранию, а спиной и во время речи оратора вполоборота поворачивался к нему и внимательно слушал, поглядывая на часы: регламент был строгий — Владимир Ильич не любил «болтовни», как он выражался, оратору полагалось три минуты. Слушая речь, он в то же время тонким, косым почерком писал записки присутствующим: запрашивал о каком-нибудь деле, что-то напоминал, давал новые поручения.

Глебов-Авилов уныло докладывал о забастовке почтово-телеграфных служащих. По предложению Ленина Совнарком решил объявить забастовщиков уволенными со службы и перешел к обсуждению бюджета. Нового бюджета в ту пору еще не было, а временно, до конца 1917 года, оставался в силе старый бюджет Временного правительства. Все наркомы нападали на бюджет Народного комиссариата по морским делам и требовали его сокращения по всем статьям. Наркоммор Дыбенко и я, его заместитель, не возражали: мы тоже считали, что бюджет раздут. По окончании прений Владимир Ильич продиктовал сидевшему рядом с ним секретарю Совнаркома Николаю Петровичу Горбунову постановление: «Поручить товарищу Раскольникову сократить смету Народного комиссариата по морским делам и ежедневно докладывать Совнаркому о произведенных сокращениях».

— Слово «ежедневно» подчеркните и следите за исполнением,— добавил он Горбунову.

Николай Петрович, сверкнув очками, взглянул на Ленина и безмолвно кивнул головой.

По окончании заседания Владимир Ильич отвел меня к окну и сказал:

— Для сокращения морского бюджета вам нужен хороший специалист. Вы поезжайте к Гуковскому и передайте ему от моего имени приглашение на работу. Это хороший спец по финансам. Он когда-то работал в Баку, был в нашей партии, но потом, в эпоху реакции, как многие интеллигенты, отошел от партии. В последнее время он состоял маклером Петербургской биржи.

В кабинет вошел Сталин. Его лицо было сумрачно, в руках вилась длинная бумажная лента — результат переговоров по прямому проводу с Киевом, где Украинская Рада отложилась от советской Москвы. Ленин и Сталин ушли совещаться в соседнюю маленькую комнату, где стояла солдатская койка, на которой иногда ночевал Ленин.

Через просторную канцелярию, где шумно стрекотали «ундервуды», я прошел в столовую и выпил стакан крепкого, обжигающе-горячего чая. Наутро я поехал к Гуковскому — он жил где-то на Петербургской стороне. Среднего роста, широкоплечий, с рыжеватой бородой и усталыми глазами, Гуковский принял меня очень приветливо и сразу, без тени колебания, согласился поступить на советскую службу. Ему очень польстило, что приглашение исходило лично от Ленина. Он охотно согласился сократить бюджет Народного комиссариата по морским делам.

— Только мне трудно докладывать каждый день о сделанных сокращениях,— добавил он.— Конечно, я могу сегодня вычеркнуть одну статью, завтра другую, но это будет неправильно. Гораздо целесообразнее изучить весь бюджет и тогда уже сразу произвести сокращений; по всем статьям и параграфам.

Такой деловой подход мне очень понравился.

— Хорошо, я доложу ваше мнение товарищу Ленину.

Вечером, когда кабинет Ленина проветривался перед

заседанием Совнаркома, я в одной из больших комнат Смольного рассказал Владимиру Ильичу о поездке к Гуковскому. Разговаривая, мы ходили взад и вперед по крашеному полу. По военной привычке, я старался попасть в ногу собеседника. Большие пальцы обеих рук Ленина были заложены в верхние жилетные карманы.

— Какое впечатление произвел на вас Гуковский? — внезапно остановившись, спросил Владимир Ильич, прищурился и пристально посмотрел мне в глаза.

— Очень хорошее,— ответил я,— он сразу взял быка за рога.

Владимир Ильич обрадовался и согласился, чтобы доклад о сокращении сметы Морского комиссариата был заслушан по окончании всей работы Гуковского. Я познакомил Гуковского с бывшим адмиралом Максимовым по прозвищу «Пойка» — он заведовал всеми хозяйственными делами комиссариата,— и они дружно приступили к работе. Через две недели пересмотр бюджета был закончен: сокращение дало экономию в десятки миллионов рублей. Первый дебют Исидора Эммануиловича Гуковского на советской службе оказался удачен: Владимир Ильич Ленин остался доволен его работой.