Печать
Родительская категория: Статьи
Просмотров: 4554

А. М. Коллонтай ПЕРВЫЕ ДНИ НАРКОМСОБЕСА

Не так-то просто было «занимать» министерства в Октябрьские дни.

С неделю и даже больше после великих дней 24 и 25 октября, когда Советы взяли власть, старые учреждения продолжали работать, будто ничего не произошло. Доклады шли по служебной лестнице министерства вверх и вниз, начальники департаментов продолжали подписывать бумаги именем Временного правительства. Они слышать не хотели, что власть в руках Советов.

Чиновникам, обывателям, всему «старому Петербургу», враждебному пролетарской революции, казалось невероятным, чтобы какие-то там «большевики», не то немецкие шпионы, не то просто хулиганы, вздумали всерьез править Россией.

И именно поэтому не верилось российской буржуазии и ее служилым людям — чиновникам, что большевики удержат власть «дольше трех дней»...

Советская власть вовсе не намеревалась «прижимать» и «гнуть» чиновников и интеллигенцию. Напротив, народные комиссары шли занимать свои народные комиссариаты безоружные, без охраны, с парой товарищей. Думалось «деловым образом» принять дела. Но стоило народному комиссару появиться в здании народного комиссариата, чтобы залы министерств моментально пустели. На местах оставались технический персонал и два-три служащих, сочувствовавших большевикам.

Побродив по опустевшему зданию министерства призрения день-другой, мы с близкими товарищами решили временно «открыть» деятельность Народного комиссариата государственного призрения (ныне Наркомсобес) в Смольном.

Смольный гудел в те дни, как потревоженный улей. По бесконечным его коридорам лились два людских потока: направо — к Военно-революционному комитету, налево — в комнату, где приютился Совет Народных Комиссаров.

Забравшись в пустое помещение со столом, в котором был всего один ящик, мы вывесили от руки написанную надпись на дверях: «Народный комиссариат государственного призрения. Прием посетителей от 12 до 4 часов». И этим «открыли» свою деятельность.

В тот же день в комнату ввалились здоровые ребята в ободранных шинелях.

—   Тут, что ли, большевики помощь выдают? Мы — голодные. Без крова шляемся, никому до нас дела нет. Были на Казанской — швейцар сюда погнал. Идите, говорит, к большевикам — от них требуйте. Давайте помощь.

Пробуем выяснить: кто? откуда? Инвалиды, что ли?

—   Какие там инвалиды. Просто люди голодные. Не видите, что ли? Чего зубы нам заговариваете? Говорите прямо: большевики вы али нет?

Объясняем, что большевики-то мы большевики, но надо же знать, на каком основании такие здоровенные ребята из касс государственного призрения помощи ждут.

Слушать нас не желают: коли мы большевики — значит, обязаны голодному люду помочь.

—   На что Советы-то власть брали, если о голодных никто заботиться не станет?

Напирают ребята — здоровые детины, решительные.

А наше положение — пиковое. Касса бывшего министерства призрения еще в руках чиновников Керенского.

Порылись у себя по карманам. Пустовато. Сложились с тов. Цветковым. Вышло что-то вроде двугривенного на брата. Выдали как бы «временное пособие». Приняли пособие первые наши клиенты по соцобесу, а уходить не хотят. А работу? Дай им работу. На то большевики и власть взяли, чтобы каждому работу дать.

Что тут выдумаешь? В Красную гвардию — опасно. Несознательные парни — сами подсказали. В милицию? Действительно, такие здоровяки туда подойдут. Отправили с запиской народного комиссариата да с припиской:

«...Во всяком случае накормите».

Ушли. А за ними — безрукий. Рабочий. На войне руку потерял. Но не пособие у него на уме, а целый план: как увечных и безруких рабочих спасти, особенно текстильщиков. Надо купить вязальные машины, он берется устроить мастерские, артели. Безрукий где-то в коридоре поймал Владимира Ильича и, видимо, атаковал его. Владимир Ильич будто весьма даже одобрил план насчет вязальных мастерских артелью, а за деньгами на покупку машинки направил ко мне.

Но покупка вязальных машин наше ли это дело — госпризрения? Безрукий текстильщик — человек настойчивый. Красно агитирует насчет своего «производственного плана».

Что тут сделаешь, если к тому же народный комиссариат еще не смог получить даже ключей от несгораемой кладовой, где, по свидетельству тов. Адашева, счетовода, хранятся наличными министерские «миллионы».

Решили на этот раз поступить «по-бюрократически», предложили безрукому зайти «через денька два».

И этот ушел. Недовольный. Что-то проворчал по адресу «большевиков».

Только он за дверь — шумно появляются двое представителей от союза увечных воинов. Взволнованы, возбуждены, нервны. Накидываются на нас.

Если не придем на помощь увечным воинам, не выплатим вовремя пособия, не позаботимся о бездомных — не избежать демонстрации. Их недовольство растет. Гудят против большевиков. Вот-вот выйдут на улицу.

И тут же заявился курьер — тов. Васильев, прямо из богаделен.

—   Старушки бунтуют. Дров нет. Замерзают. Скандал, если старушки помирать начнут...

За ним — тов. Качан с карточной фабрики1.

—   Расчетный день на носу,— денег нет. В первую же получку при большевиках и проводить отсрочку? Невозможно! Недопустимо!

Делегация из приютов.

—   Няньки собираются разбежаться,— кормить нечем.

Тов. Амосова из воспитательного дома. И там — ропот. Задержка в ассигновках. Кормилки грозят бросить младенцев.

Шумно в нашей маленькой комнатке, где зародился нынешний Наркомсобес.

Совещаемся.

Забегает тов. Егоров — наш, партийный. Член Совета с первых дней. Председатель и душа «союза младших служащих» при министерстве государственного призрения. Сам и создал еще летом союз — оплот большевизма в новом народном комиссариате.

Обрадовались ему, обступили.

—   Надо действовать. А то если пойдут скандалы по части государственного призрения да выйдут на улицу инвалиды, рабочие с карточной фабрики, няньки да кормилки с криками, что мы их голодом морим,— это будет почище, чем войска Керенского. Моральный подрыв Советской власти. Вечером в здании министерства у нас делегатское собрание союза младших служащих. Приходите. Обсудим.

Так и порешили.

Перед собранием я забежала к Владимиру Ильичу.

Скромная комната, где первые месяцы шли заседания всегда почти ночного Совета Народных Комиссаров.

Почему-то, очевидно, впопыхах, в первые недели стол Владимира Ильича стоял лицом к стене, спиною к окну. Ближе к окну — крохотный столик, за которым тов. Горбунов вел протокол. Народные комиссары садились полукругом за спиною Владимира Ильича, и ему, председателю, приходилось каждый раз поворачиваться к тому, кто просил или брал слово. В течение недели никто не подумал о том, чтобы поставить удобнее стол для Председателя Совета

Народных Комиссаров. Такое было время. Мысли обычно скользили мимо житейского, как капли воды по стеклу. Видели, воспринимали лишь большое, основное, решающее...

В этот вечер в комнате горела одна лишь лампочка. Было полутемно. В первую минуту, не увидав Владимира Ильича на его обычном месте у стола, я решила, что комната пуста.

Но Владимир Ильич стоял спиной ко мне у окна. А в окне светилось морозное небо, звездное.

Владимир Ильич смотрел на звезды.

Услышав, что кто-то вошел, он быстро обернулся.

«Звезды»,— сказал он, показав головой на небо. Будто еще не оторвался от каких-то своих, ему одному известных дум. И тотчас перешел на деловой тон.

В этот вечер решено было назначить тов. Егорова заместителем народного комиссара. Но среди моего краткоспешного доклада о государственном призрении Владимир Ильич вдруг спросил:

—   А к вам заходил безрукий рабочий насчет артели? Парня надо поддержать с артелью, это он хорошо задумал.

Как это среди всего огромного и важного, что совершалось, Владимир Ильич вспомнил о безруком рабочем, который хлопотал о вязальной машинке и носился со своим «производственным планом»?

От Владимира Ильича спешу на делегатское собрание союза младших служащих.

Председательствует тов. Егоров. Собрание многолюдное, шумное. Много женщин: сиделок и нянек. Рабочие с карточной. Курьеры министерства. Механики, монтеры.

Шумят. Спорят. Горячатся. О чем?

О своих личных нуждах, обидах, требованиях? Ничего подобного! Каждый защищает интересы того учреждения, где он работает. И как защищает! Один говорит о больницах и санаториях, другой — о протезной мастерской, третий — о родильном приюте, четвертый — о пенсионерах и инвалидах, пятый — о карточной фабрике. Каждый хлопотал, отстаивал необходимость в первую очередь «спасти от развала» то учреждение, в котором он, младший служащий, нес лишь скромную работу курьера, сиделки, истопника...

Порешили: образовать совет при народном комиссаре: теперь бы это назвали коллегией. Каждый член совета взял на себя одну из отраслей деятельности народного комиссариата: карточную фабрику — тов. Качан, богаделок и пенсионное дело — тов. Васильев, доходные дома — тов. Адашев, воспитательные дома — тов. Амосова и т. д. Выбрали совет, и разошлись делегаты бодро и подъемно.

—   Теперь работа пойдет.

И тут же сами, младшие служащие, предлагали — кого из докторов, из интеллигентов и чиновников привлечь к работе.

—   Этот подходящий. Он дело любит. Он пойдет с нами. Других оспаривали. Отклоняли.

—          Саботажник. Не понимает он нас. Не жалеет он народ-то. Слово «жалеть» было своего рода «профессиональным термином» в союзе, где работа шла в кругу обездоленных...

В ту же ночь состоялось первое заседание совета при Народном комиссариате государственного призрения.

А на другое утро в здании бывшего министерства уже открыл свою неотложную работу советский Народный комиссариат государственного призрения, ныне Народный комиссариат социального обеспечения.

Ленин в первые месяцы Советской власти. Сборник статей и воспоминаний. М., 1933. С 137 — 142

Примечание:

1. Карточная фабрика находилась в ведении госпризрения, так же как и монопольная продажа карт. Л. К.

КОЛЛОНТАЙ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВНА (1872—1952) — партийный и государственный деятель, дипломат, публицист. В социал-демократическом движении с 90-х гг. XIX а Участвовала в революции 1905—1907 гг. Член партии с 1915 г. После Февральской революции 1917 г. вошла в состав Петроградского Совета, вела работу среди солдат и матросов, подвергалась преследованиям Временного правительства. На VI съезде РСДРП (б) избрана членом ЦК партии. Активный участник Октябрьской социалистической революции. Делегат I и II Всероссийского съездов Советов. После Октябрьской социалистической революции — народный комиссар государственного призрения, в 1920 г.— зав. женотделом ЦК РКП (б), в 1921 — 1922 гг.— секретарь Международного женского секретариата при Коминтерне. С 1923 г.— на ответственной дипломатической работе.