«НОВЫЕ ВРЕМЕНА»


Позднее, когда смысл происходившего прояснился окончательно, стало очевидным, что 1897 год завершил целый этап в истории российской социал-демократии.

И связан был этот этап прежде всего с борьбой против народничества. Оценивая его, Владимир Ильич писал, что в 1894-1898 годах главное внимание марксистов было устремлено «на идейную борьбу с противниками социал-демократии, с одной стороны, на развитие практической партийной работы, - с другой».

Характерной чертой этого этапа являлось то, что в эти годы не было серьезных и непримиримых разногласий в среде самих социал-демократов. «Социал-демократия была тогда единой идейно, и тогда же сделана была попытка добиться также единства практического, организационного (образование Российской социал-демократической рабочей партии)». И победа над народниками была достигнута.

Однако начиная с 1897-1898 годов, отмечает Ульянов, стало все более проявляться «господство (или, по крайней мере, широкое распространение) «экономического» направления», и на первый план теперь уже вышли «выяснение и решение внутренних партийных вопросов»[1].

Открывая новый этап борьбы, важно было отбросить все крики о противостоянии «молодых» и «стариков» и понять, что же произошло в самом рабочем движении. Почему успех стачек, выдвигавших мелкие, частичные требования, нередко поддерживаемые даже казенной фабричной инспекцией, ведет к отторжению политических лозунгов и создает благоприятную почву для раскольнической деятельности «экономистов».

Анализируя эти проблемы, Ульянов пишет большую статью «Попятное направление в русской социал-демократии».

Говорить о рабочем классе «вообще», размышляет он, - значит затуманивать смысл процессов, происходящих в пролетарской среде. Среда эта четко дифференцируется на три вполне определенных слоя. И с представителями каждого из них Владимир Ильич был достаточно близко знаком и в Питере, и здесь, в ссылке.

Первый, относительно небольшой, но влиятельный слой - передовики, рабочая интеллигенция, которые «несмотря на безобразную обстановку своей жизни, несмотря на отупляющую каторжную работу на фабрике, - находят в себе столько характера и силы воли, чтобы учиться, учиться и учиться и вырабатывать из себя сознательных социал-демократов...». И они становятся ими, участвуют в руководстве движением, во всей его практической и теоретической работе[2].

Второй - «широкий слой средних рабочих». Они участвуют в кружках, в агитации, более всего поглощены местной работой и, хотя не могут еще разобраться во многих сложных теоретических и практических вопросах, читают социалистические газеты и книги. От передовиков они отличаются «только тем, что не могут стать вполне самостоятельными руководителями социал-демократического рабочего движения»[3].

И наконец, третий слой - масса низших слоев пролетариата. Да, социалистическая пресса и политическая агитация пока недоступны им. Они участвуют в движении, лишь исходя из сиюминутных интересов. Они тоже пытаются понять причины своего бедственного положения, но в силу своей неразвитости вполне могут попасть «на удочку любой подачки со стороны правительства и буржуазии». Однако «поддерживать среди низших слоев рабочих политическое невежество», подлаживаться к ним, «сводить все движение к интересам минуты - значит спекулировать на неразвитости рабочих, играть на руку их худшим страстям»[4].

«Пока «Рабочая мысль», - писал Ульянов, - приспособляясь, видимо, к низшим слоям пролетариата, старательно обходила вопрос о конечной цели социализма и политической борьбе, но не заявляла о своем особом направлении - многие социал-демократы только качали головой, надеясь, что с развитием и расширением своей работы члены группы «Раб. мысли» сами легко освободятся от своей узости. Но когда люди... полезно трудившиеся до сих пор над бочонком меда, начинают с «публичным оказательством» вливать в него ковши дегтя, - тогда мы должны решительно восстать против этого попятного направления!»[5]

Таким образом, острота ситуации определялась не только тем, что с расширением движения в него все более втягивались наименее сознательные слои рабочих, но и тем, что среди причислявших себя ранее к социал-демократам также началась глубокая идейная дифференциация, неизбежно сопровождавшаяся и организационным разладом.

Сторонники «экономизма» либо брали в свои руки руководство существовавшими социал-демократическими организациями, либо шли на раскол и создавали свои группы. Так было в Петербурге и Москве; в Центральном промышленном районе - Иваново-Вознесенске, Ярославле, Костроме, Твери, Туле; на Урале - в Перми, Екатеринбурге; на Кавказе и в Западном крае. Идейный и организационный разброд охватил почти все районы страны[6].

В социал-демократической среде начался, как заметил Ульянов, процесс естественного «выветривания». Неожиданностью он не был. «Что «выветривание» есть и будет, - писал Владимир Ильич Потресову, - в этом я ни капельки не сомневаюсь»[7]. К этому времени, по выражению Аксельрода, под знаменем марксизма собралось немало «переодетых либералов». Теперь они стали отруливать от социал-демократии.

Позднее, в статье «Всегда в меньшинстве», об этом хорошо написал Мартов: «Едва только замолк шум борьбы между марксизмом и народничеством, как появились первые ласточки борьбы против самого марксизма... Устранив социально-реакционного противника, мешавшего ей беззаветно работать над делом общественного прогресса, увлеченная марксизмом интеллигенция тотчас ощутила потребность отделаться от тех основных элементов нового учения, которые не вмещаются в рамки ее собственных социальных интересов... Марксизм понадобилось исправить и дополнить, подвергнуть «критическому пересмотру», чтобы сделать его... годным к общению в салонах»[8].

Причины отхода от социал-демократов были, конечно, разными. Некоторых, жаждавших «яркой борьбы», просто коробило от серости и убогости «экономизма». А поскольку в это время начинает складываться партия социалистов-революционеров, пытавшаяся соединить марксизм с терроризмом, то от эсдеков к эсерам переходят такие люди, как Борис Савинков, Егор Сазонов, Иван Каляев, В. Балмашев.

Все более дистанцируются от социал-демократов и «легальные марксисты» - Струве, Прокопович, Булгаков, Бердяев и др. Центральной фигурой среди них был, конечно, Петр Струве.

Отношения со Струве у Ульянова сложились довольно своеобразные. Годы ульяновской ссылки в деловом отношении как бы сблизили их. Петр Бернгардович заботился об отправке в Шушенское литературных новинок. Доставал деньги и вел переговоры об издании сборника статей и книги Ульянова «Развитие капитализма в России». Печатал в редактируемых им журналах статьи Владимира Ильича. Жена его Нина брала на себя даже корректуру некоторых работ Ульянова. И Владимир Ильич был благодарен им за эти достаточно обременительные хлопоты.

Он даже пытался иногда защищать Струве от нападок Петра Маслова, а позднее - Потресова. «Насчет статьи Струве, в оценке которой мы не сходимся, - писал Владимир Ильич Потресову, -приходится, конечно, сказать, что по ней одной нельзя судить точно о взглядах автора»[9].

Впрочем, и его самого все больше и больше раздражали статьи и Струве, и особенно Тугана: «Черт знает что за глупый и претенциозный вздор! Без всякого исторического изучения доктрины Маркса, без всяких новых исследований... заявлять о «новой теории», об ошибке Маркса, о перестройке... Прав был Михайловский, назвав его «человеком эховым»...» Но тут же Владимир Ильич добавлял: «Конечно, всего этого мало для окончательного вывода, и я очень могу ошибаться»[10].

Однако при всей осторожности оценок сам Ульянов - как только это доходило до Шуши - не пропускал ни одного выпада Струве и его коллег против марксизма. В своих статьях Владимир Ильич подчеркивал, что отнюдь не выступает против критики марксизма вообще, а лишь против критики эклектичной и неосновательной, которую «легальные марксисты» вели под флагом борьбы с «ортодоксией».

Разногласия между марксистами, пояснял Ульянов, состоят в том, что те, кого не очень точно называют «ортодоксами», не призывают «брать что бы то ни было на веру» и заниматься «ис-толковыванием» Марксовых цитат. Они «критически претворяют» и развивают марксистскую теорию «сообразно с изменяющимися условиями и с местными особенностями разных стран». А оппоненты - Струве, Туган-Барановский, Булгаков и др. - отвергают наиболее существенные стороны этой теории и в философии, становясь на сторону неокантианства, и в политической экономии, обвиняя Маркса в классовой «тенденциозности»[11].

До этого какое-то время Владимиру Ильичу казалось, что весь «поход критиков» - лишь «ученый вздор и бесплоднейшая схоластика... Пытаться воевать с марксизмом, имея в багаже одни сочиненные глупейшим образом дефиниции... - слишком уже забавное предприятие»[12]. Однако по мере того как в Германии шла дискуссия и даже Каутский занял в ней примирительную позицию, по мере того как идеи Бернштейна стали «утилизироваться» российскими «экономистами», Ульянов становится на более жесткую позицию.

«Я вполне убедился в том, - пишет он в апреле 1899 года Потресову, - что я понимал отрывочные статьи Бернштейна неверно и что он заврался действительно до невозможности, до того, что его приходится именно begraben [похоронить, угробить], как выразился [Плеханов]... в открытом письме к Каутскому... Если П. Б. [Струве] такой горячий защитник Бернштейна, что чуть не «ругается» из-за него, то это очень и очень печально... Знаете ли Вы, что ее [теорию Бернштейна] уже утилизируют наши «молодые» (ультраэкономисты)...»[13]

В том, что со Струве «необходима будет серьезная война», Ульянов не сомневался. И в письме Потресову 27 июня 1899 года он написал: «Это будет, конечно, громадной потерей для всех Genossen [товарищей], ибо он человек очень талантливый и знающий, но, разумеется, «дружба - дружбой, а служба - службой» и от этого необходимость войны не исчезнет»[14].

Относительно «вклада» Струве, Тугана и Булгакова в политическую экономию Ульянов писал в статьях «Заметка к вопросу о теории рынков», «Еще к вопросу о теории реализации», «Капитализм в сельском хозяйстве (о книге Каутского и статье г. Булгакова)» и др. Что же касается философии, то Владимир Ильич был уверен, что по этим вопросам обязан выступить Плеханов, ибо «очень хорошо сознаю, - писал он Потресову, - свою философскую необразованность и не намерен писать на эти темы, пока не подучусь. Теперь именно этим и занимаюсь, начавши с Гольбаха и Гельвеция и собираясь перейти к Канту. Главнейшие сочинения главнейших классиков философии я достал...»[15]

«По вечерам, - вспоминала Крупская, - Владимир Ильич обычно читал книжки по философии - Гегеля, Канта, французских материалистов...»[16] С Ф. В. Ленгником, увлекавшимся философией и отбывавшим ссылку по соседству, в 70 верстах, в Казачинском, он завел регулярную переписку, и некоторые его письма «иногда представляли собой целые трактаты по философии». Ленгник вспоминал: «В своих ответных письмах Владимир Ильич, насколько я помню, очень деликатно, но и вполне определенно выступил решительным противником и юмовско-го скептицизма, и кантовского идеализма, противопоставляя им жизнерадостную философию Маркса и Энгельса»[17]. И чем больше Ульянов углублялся в эти проблемы, тем очевиднее становилось для него, что «с неокантианством действительно необходимо посчитаться серьезно. Я уже не утерпел, - пишет он Потресову, - и вклеил замечания и вылазки против него и в ответ Струве...»[18].

Так что чтение философских статей Струве или Булгакова особого удовольствия Ульянову не доставляло. «Да, еще эта идея различения «социологических» и «экономических» категорий, пущенная Струве (в № 1 «Научного обозрения»),.. - пишет Владимир Ильич Потресову. - По-моему, не обещает ничего, кроме бессодержательнейшей и схоластичнейшей игры в дефиниции, называемой кантианцами громким именем «критики понятий» или даже «гносеологии». Я решительно не понимаю, какой смысл может иметь такое различение??»[19]

Предположим, что Ульянов был философом начинающим. Но ведь и Плеханову чтение подобных статей навевало сходные мысли. «После довольно-таки продолжительного периода, - писал он о Струве, - приучившего нашу научно-публицистическую литературу хотя и к образному, но простому языку, внезапно статьи в журналах, рассчитанных на самый широкий круг читателей, начали обставляться тяжеловеснейшей словесной артиллерией немецкой философии. Самые обыкновенные, иногда банальные мысли стали высказываться в такой неудобоваримой для мозгов обыкновенного рядового читателя форме, стали облекаться в такую филистерскую мантию, что профанам остается уподобиться той несчастной пташке, которую очковая змея одним своим взглядом окончательно лишает способности двигаться самостоятельно, чтобы затем с тем большим удобством проглотить ее со всеми потрохами... И если г. П. Струве не заговорит... по крайней мере по-гречески, мы сочтем это за особую милость судьбы»[20].

Изучать эту неокантианскую литературу было необходимо, но куда как интереснее была сама жизнь...

В феврале 1899 года зима в Шушенском вдруг кончилась. И 7 марта Крупская писала: «В воздухе весна. Река постоянно покрывается водою, на ветлах воробьи поднимают неистовое чириканье, быки ходят по улице и мычат, а у хозяйки курица под печкой так по утрам клохчет, что всегда будит». А на Масленицу приехали друзья из Минусинска и пять дней гуляли и праздновали, как пишет Надежда Константиновна, - «лихо»[21].

В апреле подсохло, и 1 мая утром к Ульяновым пришел Проминский. «Он имел сугубо праздничный вид, надел чистый воротничок и сам весь сиял, как медный грош. Мы очень быстро заразились его настроением и втроем пошли к Энгбергу, прихватив с собой собаку Женьку. Женька бежала впереди и радостно тявкала... Оскар заволновался нашим приходом. Мы расселись в его комнате и принялись дружно петь:

День настал веселый мая,

Прочь с дороги, горя тень!

Песнь, раздайся удалая! Забастуем в этот день!

Полицейские до пота

Правят подлую работу, Нас хотят изловить,

За решетку посадить.

Мы плюем на это дело,

Май отпразднуем мы смело,

Вместе разом, Гоп-га! Гоп-га!

...Решили пойти после обеда отпраздновать Май в поле. Как наметили, так и сделали. В поле нас было больше, уже шесть человек, так как Проминский захватил своих двух сынишек. Проминский продолжал сиять. Когда вышли в поле на сухой пригорок, Проминский остановился, вытащил из кармана красный платок, расправил его на земле и встал на голову. Дети завизжали от восторга. Вечером собрались все у нас и опять пели. Пришла и жена Проминского. К хору присоединились и моя мать, и Паша»[22].

А когда все разошлись, Владимир Ильич, все эти недели работавший над статьей о Струве, написал сестре в Подольск: «Конечно, полемика между своими неприятна, и я старался смягчать тон, но замалчивать разногласия уже не только неприятно, а прямо вредно, - да и нельзя замолчать тех коренных разногласий между «ортодоксией» и «критицизмом», которые выступили в марксизме немецком и русском. Противники все равно пользуются уже разногласиями...»[23]

Дело в том, что разногласия эти уже вышли за сугубо российские рамки. Именно в 1896-1898 годах, когда Ульянов находился в Сибири, в теоретическом журнале немецкой социал-демократии «01е Ыеие 2ек» («Новое время») Эдуард Берн-штейн опубликовал серию статей под общим заголовком «Проблемы социализма». То, что мир вступает в новую эпоху, которую позднее назовут эпохой империализма, чувствовали многие. У капитализма - за счет вывоза капитала, колоний и других факторов - открывались новые возможности и новое поле для маневра.

И вот, наблюдая только-только нарождавшуюся в среде либеральной европейской буржуазии тенденцию к поиску социального компромисса в самой метрополии, Бернштейн делал вывод о возможности замены «грубого» капитализма более цивилизованными отношениями и без революционной ломки. А посему, заключал он, социалистическую революцию, чреватую кровавыми потрясениями, можно снять с повестки дня, а вести борьбу за реформы, за улучшение экономического положения рабочих: «движение - все, конечная цель - ничто».

Немецкие левые сразу же оценили «Проблемы социализма» как попытку общей ревизии марксистской теории. Однако ЦК партии довольно долго воздерживался от публичной полемики. Она была открыта в «Новом времени» лишь в июле 1898 года статьей Георгия Плеханова «Бернштейн и материализм». И тот факт, что именно Плеханов стал зачинателем этой дискуссии, не был случайным.

Пестрота российской действительности, где элементы наиновейшего капитализма переплетались с остатками седого средневековья, острота социально-экономических и политических противоречий, высочайший интеллектуальный уровень лидеров революционной демократии и целый ряд других причин привели к тому, что многие из проблем, волновавших международную социал-демократию в канун XX столетия, нашли свое отражение в теоретических дискуссиях сначала в России, а уж потом в Европе.

По этой причине к эскападам Бернштейна был вполне готов и Владимир Ульянов. Еще в 1894 году, в «Критических заметках» Струве, уже тогда кокетничавшего своей «неортодоксальностью», Владимир Ильич выделил пассаж, где говорилось о том, что представление о переходе от капитализма к социализму через революцию («резкое падение») - устарело и ныне в точку зрения Маркса «внесен был важный корректив»: признана возможность перехода к новому строю с помощью реформ.

В том же 1894 году Ульянов ответил Струве: «Борьба за реформы нисколько не свидетельствует о «коррективе», нимало не исправляет учения о пропасти и резком падении, так как эта борьба ведется с открыто и определенно признанной целью дойти именно до «падения»; а что для этого необходим «це- • лый ряд переходов» - одного фазиса борьбы, одной ступени ее в следующие, - это признавал и Маркс в 1840-х годах, говоря в «Манифесте», что нельзя отделять движение к новому строю от рабочего движения (и, следовательно, от борьбы за реформы)...»[24]

Стоит заметить, что в это время Струве, вопреки всем своим позднейшим мемуарам, не только высоко оценивал интеллектуальные возможности Ульянова, но и возлагал на него определенные надежды. «Ильин после критики на мою книгу, - писал Струве Потресову в начале 1899 года, - скорее удалился от ортодоксии, чем приблизился к ней... Я, впрочем, думаю, что по отношению к Zusammenbruchtheorie [теории краха, крушения капитализма] Ильин еще не отрешился от ортодоксии, но надеюсь, что рано или поздно это произойдет... У Ильина живой и прогрессирующий ум и есть истинная добросовестность мышления»[25].

О новейших тенденциях в развитии капитализма Ульянов был весьма начитан: не зря он переводил Веббов, рецензировал Гобсона, Парвуса, Каутского и др. Зарекаться от «резкого падения» даже применительно к Западной Европе, полагаться на то, что именно поиски социального компромисса станут господствовать в политике буржуазии, не было пока серьезных оснований. А уж тем более если говорить о России. Поэтому, когда в Шушенское приходят номера «Die Neue Zeit» со статьями Бернштейна, Ульянов сразу же дает им свою оценку: «Его «теория» против Zusammenbruch‛a [краха, крушения капитализма] - непомерно узкая для Западной Европы - и вовсе негодна и опасна для России»[26].

Оценка, как видим, вполне определенная. Но может быть, она являлась проявлением его собственной «узости», той самой «ортодоксии», против которой и восстали «молодые»? Сидеть в какой-то сибирской дыре и судить оттуда с такой категоричностью о ситуации в Западной Европе?

Но вот что любопытно. Именно в те самые годы, когда Эдуард Бернштейн вынашивал для «Нового времени» «Проблемы социализма», другой человек - глава римско-католической церкви папа

Лев XIII обратился к пастве с энцикликой «Rerum Novarum» (тоже «Новые времена»). Анализируя те же процессы, что и Бернштейн, он пришел к не столь благостным выводам: «Вследствие перемен и революций общество разделилось на две касты, и пропасть между ними все шире. С одной стороны, образовался класс, владеющий богатством и потому обладающий силой... С другой стороны, есть нуждающаяся и обездоленная масса, озлобленная страданиями и всегда готовая к возмущениям»[27].

Значит, дело, видимо, не только в приверженности той или иной доктрине, если взгляды, изложенные в «Коммунистическом манифесте» и папской энциклике, в чем-то совпали. Очевидно, существенное значение имел и нравственный аспект: то, чьими глазами смотришь на мир - сытого, самодовольного бюргера или той самой «обездоленной массы», о которой напомнил Лев XIII.

Именно такая «ортодоксальность», то есть верность самой сути марксизма, преобладала тогда и среди немецких социалистов. В октябре 1898 года на Штутгартском съезде и в октябре 1899 года на Ганноверском - бернштейнианство было осуждено германской социал-демократией. Но, оставаясь в партии, Бернштейн продолжал пропагандировать свои идеи. А в марте 1899-го его статьи были выпущены отдельной книгой - «Предпосылки социализма и задачи социал-демократии». В России она сразу же выдержала три издания. Поэтому, отвечая Плеханову, Бернштейн снисходительно заметил, что его оппонент, будучи эмигрантом, не отражает взглядов российских практиков.

Конечно, это был сугубо полемический прием. В отличие от Струве, сразу же поддержавшего Бернштейна, российские практики-«экономисты» избегали открытого изложения своих воззрений. Но всегда находятся люди, способные не только выболтать подноготную любой завуалированной позиции, но и довести ее если и не до абсурда, то - во всяком случае - до логического конца. На сей раз именно такую роль сыграла Е. Д. Кускова.

Примечания
  1. ↑ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 438.
  2. ↑ См. там же. Т. 4. С. 247, 269.
  3. ↑ Там же. С. 269.
  4. ↑ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 261, 270, 272.
  5. ↑ Там же. С. 272-273.
  6. ↑ См.: Жуйков Г. С, Комиссарова Л. И., Ольховский Е. Р. Борьба В. И. Ленина против «экономизма». С. 81-101.
  7. ↑ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 22.
  8. ↑ Заря. 1901. №2/3.
  9. ↑ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 15; Т. 55. С. 36, 140.
  10. ↑ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 29, 30.
  11. ↑ Там же. Т. 3. С. 634, 635; Т. 4. С. 87.
  12. ↑ Там же. Т. 55. С. 169.
  13. ↑ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 25-26.
  14. ↑ Там же. С. 32.
  15. ↑ Там же. С. 15,31.
  16. ↑ Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. Т. 1. С. 229.
  17. ↑ См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 442.
  18. ↑ Там же. Т. 46. С. 30.
  19. ↑ См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 30.
  20. ↑ История ВКП(б). Т. 1. Вып. 1. С. 204.
  21. ↑ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 147.
  22. ↑ Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. Т. 1. С. 226-227.
  23. ↑ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 160-161.
  24. ↑ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 460-461.
  25. ↑ Потресов А. Н. Посмертный сборник произведений. Париж, 1937. С. 33.
  26. ↑ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 26.
  27. ↑ См. Свободная мысль. 1994. № 7-8. С. 97.