Содержание материала

Столыпинская земельная реформа окончательно развела власть и крестьянство в разные стороны. С. М. Дубровский был прав, когда говорил, что эта реформа "несла в себе такие противоречия, которые делали неизбежной новую революцию".100 Если бы П. А. Столыпин дожил до того времени, когда можно было увидеть это, он содрогнулся бы и, наверное, очень пожалел о том, что совершил.101 Однако И. Р. Шафаревич полагает, что ничего другого ему не оставалось, как решиться на свою реформу. "Во времена Столыпина, — утверждал он, — не было альтернативной идеи, кроме, разумеется, мировой революции".102

Рассуждать об альтернативе произошедшему в истории — дело умозрительное, ибо случилось то, что случилось, а другого не дано. Но если все же увлечься такими рассуждениями, то можно сказать, что была альтернатива разрушению общины: ликвидация помещичьего землевладения и реформирование существующей сельской общины путем очищения ее от фискально-полицейских функций, навязанных ей государством, и превращения общинной организации в свободный земледельческий союз, обладающий достаточным фондом земли для передачи ее в наследственное пользование крестьянским семьям.

Такой ход реформирования был исторически реален, поскольку тогда русская сельская община еще не исчерпала своих потенциальных возможностей. Тут уместно вспомнить о крестьянстве Сибири, которое "высказывало свое отношение к проблеме власти и самоуправления в местных комитетах и нуждам сельскохозяйственной промышленности в 1902 г., на съездах своих представителей и собраниях сельскохозяйственных обществ в 1905 г., в наказах депутатам государственных дум, на волостных, уездных и губернских крестьянских съездах в 1917 г. и т.д. Анализ многих проектов преобразований показывает, что предусматривалось сохранение лучших сторон традиционного сельского и волостного самоуправления и одновременно — ликвидация ряда его негативных или устаревших аспектов".103

На этом фоне по меньшей мере странными представляются утверждения относительно того, будто в период столыпинской земельной реформы царское правительство отказалось "от прежней политики насильственной консервации общины и переходило к ее насильственной ломке".104 В. С. Дякин, кому принадлежат данные утверждения, считает, как и многие другие исследователи, что община "оказывалась одной из преград" на пути перехода к "современным формам" хозяйствования в деревне. Вот почему "предоставление крестьянам права свободно выходить из общины было давно назревшей экономической необходимостью".105 Речь надо, по-видимому, вести не о простом выходе крестьян без земли, что практиковалось в древнее и новое время, а с выходе с землей, имевшем, как могло показаться, разрушительные последствия для общины. И она, община. показала свою силу.

Однако это непонятно, если следовать логике В. С. Дякина. Казалось бы, царское правительство, отказавшись от "насильственной консервации" общины и приступив к "ее насильственной ломке", должно было привести общинную организацию в состояние полного распада. Но на деле случилось иное. Приведенный самим В. С. Дякиным фактический материал со всей очевидностью свидетельствует о том, что, несмотря на колоссальное давление правительства, община не только устояла, но едва лишь в 1917 г. прекратился нажим не нее, "поглотила и вышедших и выделившихся".106

 

Итак, земельная реформа П. А. Столыпина привела Россию на край революционной бездны, а мировая война опрокинула ее туда.

Вековая несправедливость по отношению к крестьянству, накопившему "горы ненависти и злобы", столыпинская реформа, калечившая русских крестьян, и война сделали падение старого режима неотвратимым. Самодержавная власть предстала в сознании крестьян как лютый враг, с которым надо поступить соответственно. Появились неслыханные ранее призывы к цареубийству: "Я, крестьянин, обращаюсь к вам, братья, докуда будем губить себя, т. е. крестьянина, настанет время, надо губить тех зверей, которые губят миллионы людей. За какие-то интересы чужие кладем свои головы... Помните, братцы, чтобы убить зверей, которые миллионы губят людей за свой интерес, надо действовать, пока оружие в руках. Первое: долой царя, убить его, поубивать пузанов, которые сидят в тылу да в тепле, гребут деньги лопатой и губят нас, крестьянина...".107

Грянул 17-й год с его Февральской и Октябрьской революциями. Что дала стране Февральская революция? Практически ничего, кроме отречения Николая II от престола и анархии, которую, приукрашивая и расхваливая, часто называли и до сих пор называют свободой, превзошедшей свободы всех западных демократий вместе взятых. Однако нельзя забывать, что эта "свобода" была введена в стране, которая вела и продолжала вести тяжелейшую войну, требующую колоссальных усилий и концентрации имеющихся ресурсов, материальных и духовных. Ни одно из воюющих государств, даже самое демократичное, не могло позволить себе подобной роскоши, ибо это грозило военным поражением. Ясно, что отсутствие необходимых сдержек в данной сфере наносило огромный вред национальным интересам России, а непротиводействие такому порядку и тем более его поддержка являлись по сути национальным предательством.

Ближайшим следствием "свободы", установленной после Февральской революции, стало территориальное расчленение исторической России, о котором только мечтали ее давние недруги. Если бы Временное правительство во главе с А. Ф. Керенским удержалось, то России грозил бы полный территориальный распад.108 Это явствует из признания самого Керенского. На слова Р. Лютенью о том, что "Временное правительство провозгласило автономию Финляндии", он ответил: "Нет!

Мы восстановили независимость Финляндии. Она была аннексирована Россией в ходе наполеоновских войн и вошла в империю в качестве независимого государства, заключившего союз лично с императором. В царствование Николая II многие права Финляндии были отменены, что, естественно, вызывало недовольство, даже восстания в Финляндии. Кстати, либеральное общественное мнение никогда не принимало политики насильственной русификации. Временное правительство немедленно вернуло Финляндии все права при одном-единственном условии: независимость Финляндии должна быть принята Учредительным собранием. Одновременно мы провозгласили и независимость Польши. Начал разрабатываться режим предоставления независимости для прибалтийских стран, для Украины... На Кавказе, в Туркменистане мы стали приглашать представителей местного населения для управления страной".109 Усилия Временного правительства, как видим, были направлены на расчленение Российской империи, что могло только радовать западных правителей.

Полное непонимание исторической ситуации демонстрирует Д. А. Волкогонов, когда пишет: "Если бы все ограничилось демократическим февралем и он бы "устоял", то, вероятнее всего, Россия сегодня была бы великим, демократическим, могучим, нераспавшимся государством".110 Для историка-генерала "непреходящей ценностью была лишь Февральская революция". С генеральской солидностью он рассуждал: "Именно здесь, думаю я, Россией был упущен исторический шанс".111

Как следует из только что приведенных признаний Керенского, то был шанс раздробления России. Что касается Февральской революции, то она порой производила странное впечатление на самих ее творцов. По словам П. Н. Милюкова, "январь и февраль 1917 года прошли как-то бесцветно и не оставили ярких воспоминаний". В результате случилось то, чего "не ожидал никто: нечто неопределенное и бесформенное, что, однако, в итоге получило немедленно название начала великой русской революции".112 Могло ли это "нечто неопределенное и бесформенное" дать что-то существенное народу России? Конечно, нет.

Что не дала Февральская революция русскому народу? Она не дала главное: мир и землю. Временное правительство хотело воевать до "победного конца" (читай: до гибельного конца России), а передачу земли крестьянам отнесло на усмотрение Учредительного собрания, затягивая по существу решение земельного вопроса и применяя силу по отношению к тем крестьянам, которые явочным способом захватывали землю.113 Оно не упразднило помещичье землевладение, столь ненавистное крестьянству. Следовательно, Февральская революция не решила основной для России земельный вопрос. Она не принесла почти ничего и рабочим, за исключением некоторых профсоюзных подачек: права на членство в профсоюзе и на участие профсоюзов в деятельности фабрик и заводов.

Таким образом, социально-экономические результаты Февральской революции 1917 г. были, можно сказать, ничтожны. Ее следует отнести к разряду политических переворотов, а не социальных революций.114 Удивительно, но факт: события Октября 1917 г., имеющие все основания по характеру своему называться революцией, в исторической и публицистической литературе нередко именуются переворотом, тогда как события Февраля, лишенные революционной глубины, объявляются революцией. С этой исторической иллюзией, по нашему убеждению, пора расстаться. Необходимо, наконец, осознать, что Февраль 1917 г. хотя и сопровождался мощным стачечным движением (оно, похоже, и придает ему революционную окраску), но в истории России он отмечен не революцией, а политическим переворотом. К власти пришли силы, заинтересованные в капиталистическом развитии России и учреждении в ней парламентской демократии западного образца. Они шли наперекор народной стихии, поскольку и рабочие, и крестьяне отнюдь не тяготели к капитализму.

Особенно наглядно это видно на примере крестьян. В сводном крестьянском наказе, составленном на основе 242 местных крестьянских наказов, говорилось: "Самое справедливое разрешение земельного вопроса должно быть таково: право частной собственности на землю отменяется навсегда; земля не может быть ни продаваема, ни покупаема, ни сдаваема в аренду либо в залог, ни каким-либо другим способом отчуждаема. Вся земля: государственная, удельная, кабинетская, монастырская, церковная, посессионная, майоратная, частновладельческая, общественная и крестьянская и т.д., отчуждается безвозмездно, обращается во всенародное достояние и переходит в пользование всех трудящихся на ней".

Любопытны итоги голосования русской деревни на выборах во Всероссийское Учредительное собрание. Крестьяне голосовали против кадетов, усматривая в них "защитников царя и помещиков". Был случай, когда "в воронежском селе Садовом сельское общество составило приговор: кто будет голосовать за кадетов, того убить. Кадеты не получили в селе ни одного голоса".115 За кого же подавали свои голоса крестьяне? За эсеров и большевиков, которые обещали социализацию земли.116

Временное правительство, стремясь перевести Россию на путь западных демократий, лишало русский народ национальных ориентиров, побуждая его отказаться от собственного исторического опыта, собственных ценностей и перенять ценности западной цивилизации. Такая политика вполне объяснима, если учесть, что проводили ее лица, принадлежащие к масонству.117 Но то было очевидное насилие над Россией.118 Оно было "прервано радикальным Октябрем".119

Октябрьская революция 1917 г., будучи непосредственным откликом на события "текущего момента", представляла собой в то же время итог длительного, как мы старались показать, исторического развития России, конечный трагический акт в драматическом противостоянии дворянства и крестьянства.120 Образно говоря, Русская земля разрешилась от своего 200-летнего бремени народной революцией. Ее закономерность нам очевидна, хотя в плане историографическом тут есть свои сложности.

В научных исследованиях и публицистике не раз поднимался вопрос о преждевременности Октября. Здесь следует сказать о предупреждении Г. В. Плеханова насчет незрелости России для социалистической революции, об афористических призывах типа "на выучку к капитализму" и пр. Вплоть до 1917 г. вожди российской социал-демократии сохраняли убеждение в том, что социалистическая революция предполагает наивысшее развитие капитализма и наибольшую организованность рабочего класса. Любопытно на сей счет свидетельство одного из лидеров меньшевистской партии И. Г. Церетели, который позже писал: "Вся социал-демократия, не исключая большевиков, до Февральской революции внедряла рабочему классу сознание, что попытки осуществления социализма в экономически отсталой России ни к чему, кроме поражения пролетариата, привести не могут, что лишь завоевание демократического строя с последующим ростом производительных сил страны, а также ростом сознания и организованности пролетариата создает необходимые условия для осуществления конечной цели пролетариата- социалистической революции".121 Нечто похожее мы слышим и сегодня.

А. П. Бутенко, например, заявляет, что "война и созданные ею неслыханные бедствия изнуренных народов создали почву для вспышки социальной революции. На гребне этой вспышки социальной революции и победило Октябрьское вооруженное восстание. Но принять вспышку социальной революции, порожденную войной и достаточную для захвата власти, за саму социальную революцию, способную разрушить капитализм и утвердить социализм,-это трудноисправимый, грубейший просчет, ибо в самом российском капитализме того времени, в его противоречиях и конфликтах не было достаточной зрелости нужных объективных и субъективных предпосылок для "введения социализма"".122

Согласно А. П. Бутенко, "с учетом исторического опыта послеоктябрьского развития России представляется, что наиболее дальновидным и обоснованным был ленинский план постепенного завершения задач буржуазно-демократической революции и осмысленного создания предпосылок цивилизованности для последующего перехода к будущему социализму". На этом основании автор полагает, будто "коллективными решениями Второго Всероссийского съезда Советов была допущена принципиальная ошибка-провозглашена социальная революция, т. е. объявлен непосредственный социалистический выбор страны. ".123

От подобного рода заявлений до легкомысленных и бесстыдно тенденциозных утверждений, что власть в России случайно захватила кучка экстремистов во главе с Лениным, один шаг. Его часто и проделывают современные идеологи российской "демократии". Такие легковесные утверждения не могут быть предметом научной дискуссии, поскольку они совершенно беспочвенны и бесплодны, как известная библейская смоковница.

Что касается А. П. Бутенко и тех, кто склонен разделять его взгляды, то надо обратить внимание на две, по крайней мере, допускаемые ими ошибки. Первая из них совершается в состоянии зашоренности теорией и доктринерством, далеком от живой действительности. В самом деле, почему нужно непременно "вывариться в капиталистическом котле", чтобы выпрыгнуть оттуда в социалистическом одеянии? Почему обществу, построенному на принципах социальной справедливости, обязательно должен предшествовать капитализм? Нам скажут: так теория велела... Но нет ли тут своеобразной фетишизации общественных отношений, последовательности стадий их развития, в конечном счете неверия в разум и волю человека, в его способность устроить жизнь на человеколюбивых и добрых началах, не сообразуясь с "закономерными" фазами социальной эволюции. Словом, здесь незаметно теряется сам человек, в котором сходятся все проблемы бытия.

Вторая ошибка проистекает из поверхностного исторического взгляда на события, породившие Октябрь. Не война и вызванные ею "неслыханные бедствия" создали почву для "вспышки социальной революции", а вся предшествующая 200-летняя история, накопившая в народе огромный горючий материал. Война и связанные с ней бедствия лишь запалили его. Массовые выступления крестьян в период проведения столыпинской земельной реформы уже внешне, или невооруженному глазу, показывали, что Россия неотвратимо идет к революции, и война определила час ее.

Ф. М. Достоевский сделал однажды в своем "Дневнике писателя" проницательную запись: "Нации живут великим чувством и великою, всех единящею и все освещающею мыслью, соединением с народом, наконец, когда народ невольно признает верхних людей с ним заодно, из чего рождается национальная сила — вот чем живут нации, а не одной лишь биржевой спекуляцией и заботой о цене рубля".124 С этой точки зрения Россия к 17-му году являла собой тяжкое зрелище. Она утратила великие чувства и мысли, всех единящие, погрузившись в социальный раздор. Народ не только не признавал "верхних людей" заодно с собой, но, напротив, видел в них своих непримиримых врагов. Так долго продолжаться не могло. Русское общество инстинктивно искало выход из этого положения, медленно умертвляющего нацию. И выход был найден. Произошла Октябрьская революция.

Было бы глубочайшим заблуждением характеризовать Октябрьскую революцию только в радужных или же мрачных тонах. Изначально она оказалась сложным явлением. Интересные мысли по этому поводу высказал как-то В. Кожинов, беседуя с Б. Сарновым. По его мнению, в Октябрьской революции "столкнулись два совершенно различных, даже противоположных решения: революция для России или Россия для революции. В первом решении революция предстает как освобождение от политических и экономических пут коренных, складывавшихся веками сил народа, во втором же, напротив, все накопленное веками отрицается и народ используется как своего рода вязанка хвороста, бросаемая в костер революции".125 Революцию "для России" В. Кожинов назвал "русской и народной".126

Ярким выразителем ее был Ф. К. Миронов. "Я стоял и стою, — говорил он, — не за келейное строительство социальной жизни, не по узкопартийной программе, а за строительство гласное, за строительство, в котором народ принимал бы живое участие".127 В письме к Ленину от 31 июля 1919 г. Миронов писал: "Социальная жизнь русского народа... должна быть построена в согласии с его историческим, бытовым и религиозным мировоззрением, а дальнейшее должно быть предоставлено времени".128 Миронов решительно не соглашался с "тенденцией "все разрушай, да зиждется новое", с разрушением всего того, что имеет трудовое крестьянство и что нажило оно путем кровавого труда...".129

"Революция для России" является главным достижением Великого Октября. Ее с полным основанием можно назвать Второй русской рабоче-крестьянской революцией. Русской потому, что она в соответствии с ментальными особенностями русского народа отвергла капиталистический путь развития страны; рабоче-крестьянской потому, что в ней, по сравнению с Первой аграрно-демократической революцией 1905-1907 гг., значительно возросла роль рабочего класса, ставшего руководящей силой в революционном движении; революцией потому, что она произвела в русском обществе кардинальные изменения, ликвидировав частную собственность и эксплуататорские классы; социалистической потому, что она была устремлена к социальной справедливости и равенству. Именно эти качества Октябрьской революции вызвали в народной стихии прилив энтузиазма и вовлекли миллионные массы в творческий процесс строительства новой жизни. Не случайно эта ипостась Великого Октября получила положительную оценку представителей русского зарубежья. Так, многие из евразийцев воспринимали Октябрьскую революцию "как массовый отказ народа от европейской романо-германской культуры, как прорыв к новой культуре...".130 Даже среди правых находились люди, "которым импонировали в большевизме его отрицание "буржуазной" демократии, идея сильной власти и борьба против западного парламентаризма. Привлекала также великодержавная направленность политики большевиков, которые для многих националистически настроенных эмигрантов представлялись с определенного времени гарантами имперского единства России".131

 

Весьма примечательны высказывания Н. А. Бердяева и Г. П. Федотова. По словам Н. А. Бердяева, "русская коммунистическая революция" осуществила мечту крестьян о "черном переделе", отобрав "всю землю у дворян и частных владельцев. Как и всякая большая революция, она произвела смену социальных слоев и классов. Она низвергла господствующие, командующие классы и подняла народные слои, раньше угнетенные и униженные, она глубоко взрыла почву и совершила почти геологический переворот. Революция освободила раньше скованные рабоче-крестьянские силы для исторического дела. И этим определяется исключительный актуализм и динамизм коммунизма".132

Согласно Г. П. Федотову, "ни в чем так не выразилась грандиозность русской революции, как в произведенных ею социальных сдвигах. Это самое прочное, не поддающееся переделке и пересмотру "завоевание" революции. Сменится власть, падет, как карточный домик, фасад потемкинского социализма, но останется новое тело России, глубоко переродившейся, с новыми классами и новой психологией старых".133 Осмысливая грядущее, Г. П. Федотов полагал, что "революция должна расширить свое содержание, вобрать в себя maximum ценностей, созданных национальной историей... Для революции гораздо существеннее продвинуть свои рубежи в глубь прошлого... ".134 Он говорил о "национализации революции", т.е. о "национальном строительстве".135

Такая "национализация" соответствовала национальному характеру Октябрьской революции, отвергшей, как мы уже отмечали, капиталистическое развитие российского общества. Но в этой революции была еще одна составляющая, препятствующая подобной "национализации". Речь идет о доктринальной, так сказать, революции, ориентированной на мировую революцию, где России отводилась роль чисто подсобная, служебная, в конечном счете жертвенная. По известной уже нам формуле В. Кожинова, это — "Россия для революции".136

Если верить В. Кожинову, то Ленин был сторонником решения "революция для России", тогда как "большинство влиятельнейших деятелей" стояли за решение "Россия для революции".137 А вот Д. А. Волкогонов изображает Ленина как неизменного и фанатичного глашатая идеи мировой революции, впавшего в бредовое состояние.138 Но позиция Ленина, его взгляды не были закостенелыми ни в одном, ни в другом случае. Приведем высказывания на сей счет самого вождя революции.

В мае 1917 г. в "Прощальном письме к швейцарским рабочим" он писал: "Русскому пролетариату выпала на долю великая честь начать ряд революций, с объективной неизбежностью порождаемых империалистической войной. Но нам абсолютно чужда мысль считать русский пролетариат избранным революционным пролетариатом среди рабочих других стран. Мы прекрасно знаем, что пролетариат России менее организован, подготовлен и сознателен, чем рабочие других стран. Не особые качества, а лишь особенно сложившиеся исторические условия сделали пролетариат России на известное, может быть очень короткое, время застрельщиком революционного пролетариата всего мира. Россия-крестьянская страна, одна из самых отсталых европейских стран. Непосредственно в ней не может победить тотчас социализм. Но крестьянский характер страны, при громадном сохранившемся земельном фонде дворян-помещиков, на основе опыта 1905 года, может придать громадный размах буржуазно-демократической революции в России и сделать из нашей революции пролог всемирной социалистической революции, ступеньку к ней".139

 

Исходя из глубокой веры в скорую "всемирную социалистическую революцию", Ленин вполне логично воспринимал партию большевиков как партию не только российского, но и "международного революционного пролетариата".140 Всемирная советская республика казалась ему совсем недалекой: "Победа обеспечена за нами полная, потому что империалисты других стран подогнулись, рабочие уже выходят из состояния угара и обмана. Советская власть уже завоевала себе победу в сознании рабочих всего мира... Мы еще раз говорим себе и вам с полной уверенностью, что победа обеспечена за нами в мировом масштабе... Мы скоро увидим рождение всемирной федеративной советской республики" (из выступления 13 марта 1919 г. в "Железном зале" Народного дома в Петрограде).141

Волкогонов называет идеи Ленина о "всемирной революции" "утопией", бредом, "ирреальностью", "авантюризмом", относясь к вождю большевиков явно предвзято.142 В противном случае он обязан был бы сказать, что аналогичными "бредовыми идеями" увлекались и другие политические деятели из иного, либерального лагеря, т. е. лица, вполне добропорядочные, с точки зрения Волкогонова. Так, по признанию П. Н. Милюкова, "циммервальдизм (установка на революцию в международном масштабе.-И. Ф.) проник и в наши ряды. В частности, у кн. Львова он проявился в обычном для него лирическом освещении. 27 апреля, на собрании четырех Дум, он говорил: "Великая русская революция поистине чудесна в своем величавом, спокойном шествии... Чудесна в ней... самая сущность ее руководящей идеи. Свобода русской революции проникнута элементами мирового, вселенского характера... Душа русского народа оказалась мировой демократической душой по своей природе. Она готова не только слиться с демократией всего мира, но стать впереди ее и вести ее по пути развития человечества на великих началах свободы, равенства и братства"". И далее Милюков замечает: "Церетели поспешил тут же закрепить эту неожиданную амплификацию, противопоставив ее "старым формулам" царского и союзнического "империализма" : "Я с величайшим удовольствием слушал речь... кн. Львова, который иначе формулирует задачи русской революции и задачи внешней политики. Кн. Г. Е. Львов сказал, что он смотрит на русскую революцию не только как на национальную революцию, что в отблеске этой революции уже во всем мире можно ожидать такого же встречного революционного движения..."".143 Волкогонов проходит мимо этих красноречивых свидетельств, сосредоточив весь свой "обличительный" пыл на Ленине. Вернемся, однако, к последнему.

Выступая с речью 6 ноября 1920 г. на торжественном заседании пленума Московского совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, МКРКП(б) и МГСПС, посвященном 3-й годовщине Октябрьской революции, Ленин сказал: "Мы тогда (в октябре 1917 г.- И. Ф-) знали, что наша победа будет прочной победой только тогда, когда наше дело победит весь мир, потому что мы и начали дело исключительно в расчете на мировую революцию".144 Отказался ли впоследствии Ленин от идеи мировой революции? Нет, не отказался. В статье "Пролетарская революция и ренегат Каутский", опубликованной в газете "Правда" 11 октября 1918 г., он выражал готовность "идти на самые величайшие национальные жертвы", "если это полезно развитию интернациональной рабочей революции",145 и очень хотел, чтобы "пролетарская Советская республика, первая в мире свергнувшая свой империализм, продержалась до революции в Европе, раздувая пожар в других странах...".146 В конце октября того же года Ленин выражал уверенность в близости и неизбежности "международной социалистической революции".147

 

Возьмем 1920 год, когда появилась работа Ленина "Детская болезнь "левизны" в коммунизме". Здесь говорится о международном значении "нашей революции" трактуемом в смысле исторической неизбежности "повторения в международном масштабе того, что было у нас",148 о пролетарской революции в России и ее победах "в международном масштабе".149 В докладе о тактике РКП на III Конгрессе Коммунистического Интернационала 22 июня-12 июля 1921 г. Ленин отмечал:

"Когда мы начинали, в свое время, международную революцию, мы делали это не из убеждения, что можем предварить ее развитие, но потому, что целый ряд обстоятельств побуждал нас начать эту революцию. Мы думали: либо международная революция придет нам на помощь, и тогда наши победы вполне обеспечены, либо мы будем делать нашу скромную революционную работу в сознании, что, в случае поражения, мы все же послужим делу революции и что наш опыт пойдет на пользу другим революциям. Нам было ясно, что без поддержки международной мировой революции победа пролетарской революции невозможна. Еще до революции, а также и после нее, мы думали: или сейчас же, или, по крайней мере, очень быстро, наступит революция в остальных странах, капиталистически более развитых, или, в противном случае, мы должны погибнуть".150

Ленин вынужден был признать, что "в действительности движение шло не так прямолинейно, как мы этого ожидали".151 И тем не менее он утверждал: "Развитие международной революции, которую мы предсказывали, идет вперед".152 Через год с небольшим Ленин в докладе на IV Конгрессе Коминтерна оценивал перспективы мировой революции как благоприятные.153 Наконец, в одной из последних работ Ленина ("Лучше меньше, да лучше") читаем о том, что "весь мир уже переходит теперь к такому движению, которое должно породить всемирную социалистическую революцию".154

Итак, Ленин до конца своих дней оставался верен идее мировой революции, зачинателем которой в силу определенных исторических обстоятельств был российский пролетариат. Это, по-видимому, дало основание Л.Д. Троцкому заявить: "Глубокий интернационализм Ленина выражался не только в том, что оценку международной обстановки он ставил неизменно на первое место; само завоевание власти в России он рассматривал прежде всего как толчок к европейской революции, которая, как он повторял не раз, для судеб человечества должна иметь несравненно большее значение, чем революция в отсталой России".155

Однако Ленин был более гибким и более национальным политиком, чем Троцкий. Революционный романтизм у него сочетался с прагматизмом реально мыслящего государственного деятеля. Поэтому он эволюционировал и в вопросе о мировой революции, убедившись, что развитие событий в мире шло не так прямолинейно, как этого ожидали большевики. Вместо раздувания пожара мировой революции Ленин поставил более скромную задачу отсидеться по возможности до момента, когда в европейских странах естественным порядком осуществится социалистическая революция. А до тех пор, пока это не произошло, Ленин призывал к величайшей осторожности,156 что собственно и отразилось в смене курса от военного коммунизма к нэпу. И тут он являл собой полную противоположность Троцкому, этому апостолу теории "перманентной революции" или всемирного революционного пожара, в котором русскому народу отводилась роль поджигателя, обреченного на колоссальные жертвы, а то и на собственную погибель.

 

Троцкий пояснял суть своей теории так: "Завоевание власти пролетариатом не завершает революцию, а только открывает ее. Социалистическое строительство мыслимо лишь на основе классовой борьбы в национальном и международном масштабе. Эта борьба-в условиях решающего преобладания капиталистических отношений на мировой арене-будет неизбежно приводить ко взрывам внутренней, то есть гражданской, и внешней революционной войны. В этом состоит перманентный характер социалистической революции, как таковой, независимо от того, идет ли речь об отсталой стране, только вчера завершившей свой демократический переворот, или о старой капиталистической стране, прошедшей через долгую ЭПОХУ демократии и парламентаризма".157 По убеждению Троцкого, "завершение социалистической революции в национальных рамках немыслимо". Он считал, что "социалистическая революция начинается на национальной арене, развивается на интернациональной и завершается на мировой. Таким образом, социалистическая революция становится перманентной в новом более широком смысле слова: она не получает своего завершения до окончательного торжества нового общества на всей нашей планете".158 Троцкий грезил мировой революцией,159 его голова с воспаленным классовым сознанием была всегда повернута на Запад.160

Увлечение идеей мировой революции, доходящее до маниакальности, очень дорого обошлось России, особенно если учесть, что сначала многим большевикам, в том числе и Ленину, мировая революция казалась достижимой в самое ближайшее время. Для ее торжества, разумеется, незачем было церемониться со своей страной и народом. Начались ошеломляюще радикальные и столь же безумные эксперименты, что, впрочем, понятно, поскольку "в то время, когда социалистическое движение находится на подъеме, захватывает все большие области и манит надеждой разрушения старого строя во всем мире-тогда социалистические государства и в своей практической деятельности оказываются гораздо радикальнее".161 Печать надежды на мировую революцию лежит на политике военного коммунизма,162 поднявшей русское крестьянство "на дыбу". То же самое можно сказать о планах коллективизации в сельском хозяйстве, о создании коммун и, конечно же, о расказачивании, которое можно уподобить уничтожению целого этносоциального объединения, являющегося структурообразующим компонентом традиционного российского общества.

 

Установка на революционные войны как средство распространения мировой революции подталкивала к милитаризации хозяйственной и общественной жизни страны. Выступая на IX съезде РКП(б) в 1920 г., Троцкий развивал такую мысль: "В военной области имеется соответствующий аппарат, который пускается в действие для принуждения солдат к исполнению своих обязанностей. Это должно быть в том или другом виде и в области трудовой. Безусловно, если мы серьезно говорим о плановом хозяйстве, которое охватывается из центра единством замысла, когда рабочая сила распределяется в соответствии с хозяйственным планом на данной стадии развития, рабочая сила не может быть бродячей Русью. Она должна быть перебрасываема, назначаема, командируема точно так же, как солдаты".163 Дальше- пуще: "Эта милитаризация немыслима без милитаризации профессиональных союзов как таковых, без установления такого режима, при котором каждый рабочий чувствует себя солдатом труда, который не может собою свободно располагать, если дан наряд перебросить его, он должен его выполнить; если он не выполнит- он будет дезертиром, которого карают!".164 Троцкий не был бы Троцким, если бы под свои проекты фельдфебеля от революции не подвел теоретическую базу. "Если принять за чистую монету старый буржуазный предрассудок, -говорил он, -или не старый буржуазный предрассудок, а старую буржуазную аксиому, которая стала предрассудком, о том, что принудительный труд не производителен, то это относится не только к трудармии, но и к трудовой повинности в целом, к основе нашего хозяйственного строительства, а стало быть, к социалистической организации вообще".165 Троцкий решительно не соглашался с этим: "Если труд организован на неправильном принципе, на принципе принуждения, если принуждение враждебно производительности труда, значит, мы обречены на экономический упадок, как бы мы ни изворачивались, чтобы мы ни делали. Но это есть предрассудок... Утверждение, что свободный труд, вольнонаемный труд производительнее труда принудительного, было безусловно правильно в применении к строю феодальному, строю буржуазному".166

 

Троцкий строил свои представления, безусловно, заглядывая в кладезь марксистских премудростей. К. Маркс и Ф. Энгельс считали необходимым после социалистической революции установление "одинаковой трудовой повинности для всех", а также "создание трудовых армий, в особенности для земледелия". На VII съезде РКП(б), созванном в экстренном порядке, Ленин среди неотложных задач ставил и такие, как "принудительное объединение всего населения в потребительско-производительные коммуны" и "немедленный приступ к полному осуществлению трудовой повинности, с наиболее осторожным и постепенным распространением ее на мелкое, живущее своим хозяйством без наемного труда крестьянство".167

Жизнь не оправдала надежд на мировую революцию и показала не только искусственность всех названных выше мер, но и их большую опасность, грозящую большевикам потерей власти. Они слишком забежали вперед. Надо было отступать, хотя бы временно. Нэп и означал, как им казалось, временное отступление. Так оно, пожалуй, и было, но не во всем. Обращение к нэпу стало началом конца политики интернационализации русской революции, т. е. политики Россия для революции. Перед партийной правящей верхушкой чрезвычайно остро возникла, по выражению Г. П. Федотова, проблема "национализации" революции.168 Только разрешив эту проблему, Россия могла выйти на путь национального строительства и, вопреки стараниям ее недругов, обеспечить себе будущее, а большевики-удержать власть.

Переход к "национализации" Октябрьской революции принял на начальном этапе форму борьбы И. В. Сталина и его соратников с "троцкистско-зиновьевским блоком" и "социал-демократическим уклоном" в партии.169 Оппозиционный блок, отстаивавший теорию "перманентной революции", был разгромлен. Но инерционная сила мышления (а может быть, тактика борьбы с блоком) не позволила даже Сталину не думать "об интересах международной революции".170 Он говорил, что "победа социализма в одной стране не является самоцелью, а подспорьем, средством и орудием для победы пролетарской революции во всех странах".171 Более того, Октябрьская революция, как ему представлялось, есть "не только сигнал, толчок и исходный пункт социалистической революции на Западе", но и база "дальнейшего развертывания мирового революционного движения".172

И все же сталинский курс на построение социализма в "одной стране", или в СССР, исключал тактику "подталкивания" мировой революции путем "революционной войны", концентрируя усилия на вопросах внутреннего строительства. Недалеко было время, когда Сталин восстановит идею державности-одну из коренных национальных русских идей. С точки зрения исторической, а именно в плане исторической перспективы, все это было благом для России, несмотря на мерзости режима: раскулачивание, насильственное объединение в колхозы, искусственный голод, массовые репрессии, поощряемое сверху всеобщее "стукачество", жесточайшее подавление личности и пр. И все же, как говорил А. Зиновьев, "надо отдать должное Сталину:

 

... он начал руководить построением реального коммунизма, в реальных условиях России, с реальным российским человеческим материалом, в окружении реальных врагов".173

Из вышеизложенного следует, что в решении Россия для революции были заложены негативные для России как национальной и суверенной державы последствия. Но в Октябрьской революции присутствовал еще один элемент явной антироссийской направленности. Вот почему, развивая классификацию ее составляющих, предложенную В. Кожиновым, нужно сказать, что в Октябре с самого начала столкнулись не два, а три взаимоисключающих решения: революция для России, Россия для революции и революция против России. Два первых мы уже затрагивали. Что касается третьего решения, то оно связано с игрой внешних сил, враждебных России.

Ф. М. Достоевский как-то высказал мысль, замечательную по глубине проникновения в суть явления. Он говорил, что "движением демоса" управляют мечтатели, а "мечтателями-всевозможные спекулянты".174 Иными словами, в революционном движении существуют видимые, легальные вожди и руководители невидимые, теневые, не известные порою тем, кого Ф. М. Достоевский называет "мечтателями". Возникает вопрос, возможно ли в принципе выявить участие этих "теневиков" в работе по стимулированию революции в России. Ответить на этот вопрос с точностью и определенностью очень не просто, а точнее, невозможно, поскольку перед нами самая таинственная, самая сокрытая сторона Октябрьской революции. Однако по ряду намеков и косвенных данных мы можем все-таки допустить, что такая проблема существует, что в ней нет ничего надуманного или фантастического, хотя все суждения на сей счет имеют лишь предположительный характер. Каковы эти намеки и косвенные данные?

С. Ю. Витте в своих "Воспоминаниях" рассказывает о том, как в 1905 г., когда он приехал в Америку для подписания Портсмутского мира с Японией, его дважды посетила группа влиятельных американцев. Об этих посещениях граф Витте пишет так: "Что касается депутации еврейских тузов, являвшихся ко мне два раза в Америке говорить о еврейском вопросе, то об этом имеются в министерстве иностранных дел мои официальные телеграммы. В депутации этой участвовали Шифф (кажется, так), глава финансового еврейского мира в Америке, доктор Штраус (кажется, бывший американский посол в Италии) - оба эти лица находились в очень хороших отношениях с президентом Рузвельтом-и еще несколько других известных лиц. Они мне говорили о крайне тягостном положении: евреев в России, о невозможности продолжения такого положения и о необходимости равноправия. Я принимал их крайне любезно, не мог отрицать того, что русские евреи находятся в очень тягостном положении, хотя указывал, что некоторые данные, которые они мне передавали, преувеличены, но по убеждению доказывал им, что предоставление сразу равноправия евреям может принести им более вреда, нежели пользы. Это мое указание вызвало резкие возражения Шиффа, которые были сглажены более уравновешенными суждениями других членов депутации, особенно доктором Штраусом, который произвел на меня самое благоприятное впечатление. Он теперь занимает пост посла в Константинополе".175

 

Витте не раскрывает, к сожалению, содержание "резких возражений" Шиффа. Это попытался сделать В. В. Шульгин с помощью речи "некоего Крауса", напечатанной в одном из западных журналов. "В августе 1905 г.,-рассказывал Краус,-Витте, бывший русский министр, о котором барон Розен говорит как о человеке, острый ум которого мог бы предупредить войну, был главный представитель России в Портсмуте на предмет заключения мира с Японией. Комитет, которого я был участником, просил Витте ходатайствовать перед русским правительством, чтобы получить человеческие права для русских подданных-евреев. Этот дипломат, которому впоследствии Царь пожаловал графское достоинство и назначил первым министром, принял нас любезно, даже дружественно, но подал нам мало надежды. Он нам сказал только, что Царь, конечно, мог бы помочь евреям, но что, благодаря наличию известных данных, много лет пройдет, пока евреям будет дано равноправие. Тогда один из членов нашего комитета сказал ему: "Если Царь не желает дать своему народу свободу, в таком случае революция воздвигнет республику, при помощи которой права будут получены".- "Конечно,-ответил Витте,-это может статься, но не раньше, чем через сто лет, а до той поры будут царствовать Романовы"".176 Витте слишком оптимистично смотрел в будущее: "революция разразилась в России не через сто лет, а через два месяца после этого знаменательного разговора, то есть в октябре 1905 года".177 Шульгин, слова которого мы выше процитировали, связал угрозу революцией с членом депутации Шиффом, что, по-видимому, правдоподобно.178

Ранее Шифф, если верить Шульгину, "субсидировал Японию во время русско-японской войны и давал деньги на революционную пропаганду среди русских военнопленных в Японии".179 Он активно способствовал денонсации русско-американского договора 1832 г. о торговле и мореплавании, что нанесло вред России.

В 1916 г. Шифф финансировал революционное движение в России. Это видно из донесения русского агента в Америке, которое поступило в штаб Верховного Главнокомандующего. Донесения помечено 15 февраля 1916 г. "Русские революционеры в Америке,- говорится в нем, - без всякого сомнения приняли решение перейти к действию. Поэтому каждую данную минуту можно ждать волнений. Первое тайное собрание, которое можно почитать началом периода насильственных действий, состоялось в понедельник вечером 14 февраля в восточной части (Еаst Side) Нью-Йорка. Должно было явиться всего шестьдесят два делегата, из которых пятьдесят- "ветераны" революции 1905 г., а остальные новые. Большинство присутствующих были евреи, из них значительное число людей с образованием: врачи, публицисты и т. д.; среди них несколько профессиональных революционеров. Дебаты этого первого собрания были почти целиком посвящены обсуждению способов и возможностей поднять в России большую революцию, благо момент весьма благоприятен. Было доложено, что революционные организации получили из России секретные сведения в смысле, что положение совершенно подготовлено, так как все предварительные соглашения на предмет немедленного восстания заключены. Единственное серьезное препятствие-это недостаток денег, но как только этот вопрос был поставлен, сейчас же было заявлено собранию некоторыми из присутствующих, что это обстоятельство не должно вызывать никаких колебаний, потому что в ту минуту, когда это будет нужно, будут даны крупные суммы лицами, сочувствующими русскому освободительному движению. По этому поводу имя Якова Шифа было произнесено несколько раз".180

 

В связи с Февральской революцией Шифф 19 марта 1917 г. телеграфировал свои поздравления министру иностранных дел Временного правительства П. Н. Милюкову: "Позвольте мне в качестве непримиримого врага тиранической автократии, которая безжалостно преследовала наших единоверцев, поздравить через ваше посредство русский народ с деянием, только что им так блестяще совершенным, и пожелать вашим товарищам по новому правительству и вам лично полного успеха в великом деле, которое вы начали с таким патриотизмом. Бог да благословит вас".181

По поводу этой телеграфной акции американского банкира Шульгин довольно язвительно заметил: "Шифское благословение, как известно, не пошло впрок Милюкову и его товарищам по кабинету. Впрочем, Милюков имел осторожность не поздравить русский народ от лица Якова Шифа. Но зато он имел "неловкость" ответить Шифу... ". Шульгин приводит текст ответной телеграммы Милюкова: "Мы едины с вами в нашей ненависти и антипатии к старому режиму, ныне сверженному; позвольте сохранить наше единство и в деле осуществления новых идей равенства, свободы и согласия между народами, участвуя в мировой борьбе против средневековья, милитаризма и самодержавной власти, опирающейся на божественное право. Примите нашу живейшую благодарность за ваши поздравления, которые свидетельствуют о перемене, произведенной благодетельным переворотом во взаимных отношениях наших двух стран".182

Шульгин прокомментировал ответ Милюкова следующим образом: "Если бы эта телеграмма не была напечатана (10 апреля 1917 года) в "New York Times", то я лично счел бы ее подложной, до такой степени она не вяжется с тем Милюковым, который, несмотря на все свои прежние грехи, искренне (на мой взгляд) боялся революции во время мировой войны, ибо искренне (как мне казалось) хотел победы России; с тем Милюковым, который на моих глазах заклинал Великого Князя Михаила Александровича принять Престол, переданный ему братом, утверждая, что если Великий Князь откажется, то народу некому будет присягать (разве присяга не есть фрагмент "Божественного права"?), а если не будет присяги, то не будет получено согласия народного на все происшедшее, и Россия разлетится прахом. Или Милюков не знал о роли Якова Шифа в подготовке ужаса, ужаса, принявшего название "Февральской революции"? Если не знал, то надо было узнать прежде, чем (будучи русским министром) отвечать телеграммой на телеграмму этого наглого банкира, поздравляющего русский народ. В качестве чего он позволил себе "гратуляцию"? Поздравлять народы могут короли и президенты и притом от имени народов. А что такое Яков Шиф? Директор банкирского дома "Кун, Лейб и К°". А если Милюков "знал"? ...Во всяком случае, точка зрения на Милюкова должна быть пересмотрена. Ему самому должен быть поставлен вопрос, который он некогда с таким оглушительным успехом ставил императорскому правительству в 1916 году. А именно, должно вопросить Милюкова: его поведение относительно Шифа есть "глупость или измена"? Проходящее ли легкомыслие 1917 года, вполне объяснимое общим кавардаком, царившим в умах всех русских министров, или же коварное, холодное, рассчитанное предательство в течение всей войны?... ".183

 

Шульгин, столь выразительно охарактеризовавший поступок Милюкова, прошел мимо одной любопытной детали телеграммы, оставляющей такое впечатление, будто министр проговорился, сказав больше того, чем должен был сказать. Он выставил себя вместе с Шиффом участником "мировой борьбы против средневековья, милитаризма и самодержавной власти". На чьей стороне выступал Милюков в этой борьбе? На стороне России и ее союзников? Едва ли. Быть может, на стороне Германии? Вряд ли. Что же это за третья мировая сила?

В своих воспоминаниях Милюков повествует об одном эпизоде, произошедшем с ним в бретонском городке. "Рано утром,-говорит он,-я спустился в ресторан отеля. В зале сидели поодаль и пили кофе два-три ранних посетителя. Я встретил тут и вчерашнего спутника по омнибусу и с ним разговорился. Не помню почему, разговор зашел о масонах. Он оказался сам масоном и заговорил об их всемогуществе во Франции. Чтобы доказать справедливость своих утверждений, он заметил: если бы мне сейчас здесь грозила опасность, мне было бы достаточно взять вот эту пепельницу и сделать условный жест. Я уверен, что кто-нибудь из присутствующих бросился бы мне на помощь. Проверить его слова не было повода, но они произвели на меня очень сильное впечатление. Мне неоднократно впоследствии предлагали вступить в масонскую ложу. Я думаю, что это впечатление было одним из мотивов моего упорного отказа. Такая сила коллектива мне казалась несовместимой с сохранением индивидуальной свободы".184

Это утверждение Милюкова о своей непричастности к масонству интересно сопоставить с его некоторыми высказываниями о членах Временного правительства: "Я хотел бы только подчеркнуть еще связь между Керенским и Некрасовым-и двумя неназванными министрами, Терещенко и Коноваловым. Все четверо очень различны и по характеру, и по своему прошлому, и по своей политической роли; но их объединяют не одни только радикальные политические взгляды. Помимо этого они связаны какой-то личной близостью, не только чисто политического, но и своего рода политико-морального характера. Их объединяют как бы даже взаимные обязательства, исходящие из одного и того же источника... Дружба идет за пределы общей политики. Из сделанных здесь намеков можно заключить, какая именно связь соединяет центральную группу четырех. Если я не говорю о ней здесь яснее, то это потому, что, наблюдая факты, я не догадывался об их происхождении в то время и узнал об этом из случайного источника лишь значительно позднее периода существования Временного правительства".185

 

При чтении этих строк возникает ощущение, будто их автор пытается сказать главное, но не отваживается, прибегая к изворотливым недомолвкам. А. Я. Аврех по этому поводу замечал: "Совершенно недвусмысленно дав понять, что он имеет в виду именно масонскую связь указанной им четверки, автор воспоминаний тем не менее решительно не желает произнести слово "масон", причем под очень странным и не выдерживающим никакой критики предлогом. В самом деле, почему тот факт, что он узнал об этой связи много позже, является препятствием для его произнесения? Правда, Милюков при этом добавляет, что он узнал о масонстве четверки из случайного источника, но из контекста видно, что не это обстоятельство является причиной его умолчания, а именно первый мотив ретроспективности".186 По всей видимости, слова "масон", "масонство" были для Милюкова в данном случае табуированными, что намекает на какие-то скрытые обязанности самого автора воспоминаний. Тут есть предмет для размышлений...

 

Поздравительная телеграмма Шиффа, ее почти ликующий тон-бесспорное свидетельство того, что февральский переворот 1917 г. пришелся по душе ее отправителю. Очень трудно предположить, что Щифф и люди его круга были озабочены национальными интересами России. Отчего же тогда такая радость? Не от того ли, что пришедшие к власти в России лица стремились, по выражению Витте, "перестроить Россию на новый либеральный космополитический лад"?187 Здесь также есть предмет для размышлений... Но мы, как говаривал некогда наш древний летописец, "на прежнее возвратимся".

Помимо Шиффа, можно назвать и другие имена известных финансистов, настроенных негативно к России. Так, на митинге в Филадельфии 18 февраля 1912 г. с зажигательной речью выступил крупный банкир Лёб. "Собирайте фонд, чтобы посылать в Россию оружие и руководителей, которые научили бы нашу молодежь истреблять угнетателей, как собак!-призывал он.- Пусть лавина эта катится по всем Соединенным Штатам! Подлую Россию, которая стояла на коленях перед японцами, мы заставим стать на колени... Собирайте деньги,-деньги это могут сделать!".188 Растиражированное американскими газетами выступление Лёба стало достоянием широкой гласности.189

Довольно примечательна история прохождения внешнего займа России 1906 г. Русско-японская война заметно ухудшила финансовое состояние страны. Рубль ослаб. Тем опаснее для существующего строя становилась начавшаяся революция. По признанию Витте "для того, чтобы Россия пережила революционный кризис и дом Романовых не был потрясен, необходимы две вещи-добыть посредством займа большую сумму денег, так, чтобы не нуждаться в деньгах (т. е. в займах несколько лет, и вернуть большую часть армии из Забайкалья в Европейскую Россию".190

Соответствующее зондирование Витте начал, еще будучи в Америке в 1905 г. Он завел разговор на эту тему с банкиром Дж. П. Морганом, спрашивая о его согласии участвовать в займе. Морган "не только согласился, но и сам вызвался на то", однако настаивал, чтобы Вит те "не вел переговоров с другой группой, еврейской, во главе которой стоял Шифф".191 Морган, вероятно, знал что Шифф поставит ряд условий, неприемлемых в данный момент для русского правительства, но что указывают дальнейшие события.

Витте полагал, что сделать "громадный заем" можно было лишь при "главенстве Франции". В то время во Франции "были две главнейшие группы синдикате; банкиров: одна называется еврейскою, потому что во главе ее становился дом Ротшильдов, а другая-та называемая христианская", которую сперва возглавлял Жермен, а потом-Нейцлин.192 "Я счел нужным, -рассказывал Витте,-пощупать почву, как отнесутся Ротшильды к займу, и поручил это нашему финансовому агенту в Париже Рафаловичу. Парижские и Лондонские дома Ротшильдов между собою весьма связаны, со смертью барона Альфонса (жил в Париже. - И. Ф.) главенство перешло в руки лондонского лорда Ротшильда, поэтому Рафалович поехал в Лондон, и затем я получил от Рафаловича такой приблизительно ответ: "Ввиду уважения, питаемого Ротшильдами к личности графа Витте как государственного деятеля, они охотно оказали бы полную поддержку займу, но не могут это сделать, покуда в России не будут приняты меры к более гуманному обращению с русскими евреями, т. е. не будут проведены законы, облегчающие положение евреев в России". Так как я не считал достойным для власти по поводу займа подымать еврейский вопрос, то полученный мною ответ меня убедил, что с Ротшильдами это дело сделать нельзя".193

 

России взялась помогать "христианская группа банкиров". Но тут же возникли сложности. Зарубежная печать подняла шумную кампанию против займа. К ней подключилась леволиберальная печать в России. Оппозиционные политические партии тоже чинили препятствия займу. Так, "29 марта 1906 года состоялось заседание ЦК кадетов, на котором обсуждался вопрос о закономерности и допустимости займа до начала работы Думы, а также вопрос о том, не следует ли от имени партии предпринять определенные шаги, чтобы противодействовать его заключению. В результате прений была принята резолюция, в которой подчеркивалось, что партия относится "вполне отрицательно к означенному займу", находя его крайне вредным для своих интересов. В то же время в резолюции указывалось, что партия все же считает невозможным делать какие-либо шаги, чтобы "воспрепятствовать займу". Принятое решение ничем не связывало инициативу отдельных членов партии, которые могли на свой "страх и риск", не ставя под удар партию в целом, предпринимать те или иные шаги, чтобы как-то препятствовать соглашению о "вредном" Для интересов партии займе".194 То был хитрый ход, развязывающий руки "отдельным членам партии". Как показывает новейшее исследование, члены ЦК кадетов В. А. Маклаков и П. Д. Долгоруков, будучи в Париже, старались ознакомить французскую общественность и отдельных членов французского правительства с "точкой зрения русских либералов по вопросу о соглашении и заключении займа до созыва Думы".195 Есть на сей счет и свидетельства современников.

Президент Франции Фальер при встрече с В. Н. Коковцовым рассказал ему, как по просьбе Анатоля Франса принимал двух представителей русской политической элиты-П.Д. Долгорукова и Нессельроде, которые "прямо начали с того, что они являются ко мне (Фальеру) с целью протестовать против предложения русского правительства заключить во Франции заем, не ожидая созыва новых законодательных учреждений и без получения их полномочий, что такой заем, безусловно, не законен и, вероятно, не будет признан народным представительством, и, следовательно, я (Фальер) окажу прямую услугу французскому капиталу, избавивши его от риска потерять деньги, обращенные в такой заем".196 Министр внутренних дел Франции Клемансо также сообщил Коковцову о том, что видел некоторых его "соотечественников", которые протестовали против займа.197

О том же вспоминает и Витте: "Господа кадеты, узнав о старании моем совершить заем, действовали в Париже, дабы французское правительство не соглашалось на заем ранее созыва Государственной думы, указывая на то, будто бы правительство государя не может совершить заем без апробации Думы. Эту миссию исполняли в Париже, являясь к французским государственным деятелям, между прочим князь Долгоруков -кадет и затем член Государственной думы, в сущности весьма порядочный человек, хотя не отличающийся политическими талантами, а также Маклаков, член третьей Государственной думы, также совершенно порядочный человек и к тому же большого ума и таланта. Я уверен, что эти лица теперь с горестью в душе вспоминают об этих едва ли патриотических шагах, и оправданием им может служить только то, что тогда значительная часть России, особливо России мыслящей, находилась в состоянии невменяемости, в состоянии опьянения напитком, составленным из позора (Японская война) и более ста лет жданного кажущегося обладания политическим яблоком свободы (17 октября). Эти лица увлекались и все-таки остались тем, чем были-людьми безусловно порядочными, а сколько таких, которые в то время орали о свободе, о необходимости ограничить ненавистную бюрократию (понимай государя императора), а ныне чуть ли не служат в охранке и во всяком случае запродали себя за ордена, чины, теплые местечки или прямо "темные деньги"... ".198 (Как это походит на нынешних "демократов"!).

 

Против российского займа выступали не только определенные финансовые группировки, либералы и либеральная пресса, но и Германия. Германия сначала старалась всячески оттянуть момент заключения соответствующего соглашения, но когда к нему подошли вплотную, тогда она "коварно приказала своим банкирам не принимать участие в займе".199 Необходимо заметить, что "вслед за Германией от участия в займе отказался и Морган, к которому лично весьма благоволил Вильгельм и который всегда, несмотря на демократизм американца, очень дорожил вниманием столь высоко коронованной особы".200 Витте не без основания предполагал, что Дж. П. Морган "ушел на попятный двор не без влияния германского правительства".201

Германское правительство, банкиры, отказавшиеся финансировать русских, либералы всяких оттенков, выступавшие против займа, конечно же, прекрасно понимали опаснейшее положение, в котором находилась Россия. А это означает, что им были нужны революционные потрясения в России, чреватые крушением российского самодержавия.

Важно отметить, что Германия в этом деле оказалась в согласии (если не в союзе) с "еврейским синдикатом банкиров", по терминологии С. Ю. Витте. Это согласие (или союз) позволяет несколько иначе взглянуть на проблему "немецких денег" в подготовке русской революции вообще и на деятельность "купца революции" Парвуса в частности.

Шум вокруг "немецких денег", которые получали большевики для подготовки и проведения революции в России, был поднят едва ли не сразу после февральского переворота. Ленин и большевики обвинялись в шпионаже на пользу Германии. "Во что бы то ни стало обвинить кого-либо из большевиков в шпионстве! - таков пароль теперь",-писал Ленин в июле 1917 г.202 Дело кончилось тем, что Временное правительство издало приказ об аресте Ленина. Возник вопрос о явке его на суд.

Ленин, находясь в подполье с 5 (18) июля, не исключал подобной явки, полагая необходимым добиться открытого суда, чтобы публично отвести от себя обвинения. Но VI съезд РСДРП(б), работавший 26 июля (8 августа) — 3 (16) августа 1917 г. принял резолюцию, в которой высказался против явки своего вождя на суд, ибо "не суд, а травля интернационалистов, вот что нужно власти. Засадить их и держать-вот что надо гг. Керенскому и К°. Так было (в Англии и Франции) — так будет (в России)". Все это — большевистская версия происходившего.203

Дымный шлейф разоблачений потянулся и далее. Причем все чаще и чаще в этой связи стало всплывать имя Парвуса. С. П. Мельгунов, историк и публицист. один из руководителей партии народных социалистов будучи в эмиграции, написал несколько книг по истории Февральской и Октябрьской революций, а также гражданской войны 1918-1920 гг. Среди них - "Золотой немецкий ключ большевиков". Там читаем: "В кармане Парвуса, связанного и с социалистическим миром, и с министерством иностранных дел, и с представителями генерального штаба, надо искать тот "золотой немецкий ключ", которым открывается тайна необычайно быстрого успеха ленинской пропаганды".204

 

Вопрос о "немецких деньгах" поднимал и знаменитый Э. Бернштейн. В одной из берлинских газет он писал:

"Известно, и лишь недавно это вновь было подтверждено генералом Гофманом, что правительство кайзера по требованию немецкого генерального штаба разрешило Ленину и его товарищам проезд через Германию в Россию в запломбированных салон-вагонах с тем, чтобы они могли в России вести свою агитацию... Ленин и его товарищи получили от правительства кайзера огромные суммы денег на ведение своей разрушительной агитации. Я об этом узнал еще в декабре 1917 года. Через одного моего приятеля я запросил об этом одно лицо, которое, благодаря тому посту, который оно занимало, должно было быть осведомлено, верно ли это. И я получил утвердительный ответ. Но я тогда не мог узнать, как велики были эти суммы денег и кто был или были посредником или посредниками (между правительством кайзера и Лениным). Теперь я из абсолютно достоверных источников выяснил, что речь шла об очень большой, почти невероятной сумме, несомненно больше пятидесяти миллионов золотых марок, о такой громадной сумме, что у Ленина и его товарищей не могло быть никакого сомнения насчет того, из каких источников эти деньги шли".205

Тема "немецких денег" и их роли в Октябрьской революции усердно разрабатывалась в зарубежной историографии. В нашей стране она оставалась по понятным причинам за пределами круга научных интересов. И только сейчас данная тема становится предметом исторического исследования, впрочем, не только предметом исследования, но, к сожалению, и средством политических спекуляций. Характерным примером таких спекуляций является книга Д. А. Волкогонова о Ленине, где имеется специальный раздел "Парвус, Ганецкий и "немецкий ключ"?".206

Автор уведомляет, что он "в своей книге не может обойти вопрос о так называемом "немецком факторе" в русской революции. Этому вопросу посвящена обширная литература, особенно за рубежом. Русские марксисты предпочитали об этом не говорить, следуя просьбе Ленина...: "еще и еще раз просим всех честных граждан не верить грязным клеветам и темным слухам"... Просим... не верить. И все. Как же дело было в действительности? Были ли прямые (или косвенные) договоренности большевиков и германских представителей в вопросах "пропаганды мира" (именно так всегда предпочитали публично говорить в Берлине, касаясь этой щекотливой темы)? Получали ли большевики немецкие деньги "на революцию"?".207 Ответ такой: "Автор настоящей книги в результате анализа огромного количества самых различных советских и зарубежных материалов пришел к выводу, что "немецкий фактор" не мистификация, а историческая тайна, с которой уже давно шаг за шагом стягивается непроницаемой полог".208 В другом месте своей книги Д. А. Волкогонов не без пафоса замечает: "Могу еще раз убежденно сказать, что "немецкие деньги"-не клеветническая мистификация, как неизменно утверждали большевики, а большая историческая тайна. Находя, "откапывая" все новые и новые свидетельства и факты, мы постепенно ее открываем".209 Однако в книге о Льве Троцком автор неожиданно сам подрывает свое убеждение: "Передавал или не передавал Парвус деньги большевикам-об этом можно еще спорить".210

 

После целого ряда исследований и особенно в свете того, что проделывает сейчас Запад с Россией, "немецкие деньги" приобретают исторически реальные очертания.211 Однако их нельзя замыкать исключительно не Ленине и большевиках, как это делают Волкогонов к ему подобные "историки".

В. Д. Набоков, принадлежавший к руководству партии кадетов и управлявший делами Временного правительства, вспоминая о его заседаниях, приводит подробности, весьма показательные в данном отношении "В какой мере германская рука активно участвовала в нашей революции, - это вопрос, который никогда, надо думать, не получит полного исчерпывающего ответа. По этому поводу я припоминаю один очень резкий эпизод, произошедший недели через две, в одном из закрытых заседаний Временного правительства. Говорил Милюков, и не помню, по какому поводу, заметил, что ни для кого не тайна, что германские деньги сыграли свою роль в числе факторов, содействовавших перевороту. Оговариваюсь, что не помню точных его слов. но мысль была именно такова и выражена она была достаточно категорично. Заседание происходило поздно ночью, в Мариинском дворце. Милюков сидел за столом. Керенский, по своему обыкновению, нетерпеливо и раздраженно ходил из одного конца залы в другой. В ту минуту, как Милюков произнес приведенные мною слова, Керенский находился в далеком углу комнаты. Он вдруг остановился и оттуда закричал: "Как? Что Вы сказали? Повторите!" и быстрыми шагами приблизился к своему месту у стола. Милюков спокойно и, так сказать, увесисто повторил свою фразу. Керенский словно осатанел. Он схватил свой портфель и, хлопнув им по столу, завопил: "После того, как г. Милюков осмелился в моем присутствии оклеветать святое дело великой русской революции, я ни одной минуты здесь больше не желаю оставаться". С этими словами он повернулся и стрелой вылетел из залы. За ним побежали Терещенко и еще кто-то из министров, но, вернувшись, они сообщили, что его не удалось удержать и что он уехал домой (в министерство юстиции, где он тогда жил). Я помню, что Милюков сохранил полное хладнокровие и на мои слова ему: "Какая безобразная и нелепая выходка!" отвечал:

"Да, это обычный стиль Керенского. Он и в Думе часто проделывал такие штуки, вылавливая у политического противника какую-нибудь фразу, которую он потом переиначивал и пользовался ею, как оружием". По существу никто из оставшихся министров не высказал ни одного слова по поводу фразы, вызвавшей негодование Керенского, но все находили, что его следует сейчас же успокоить и уговорить,-объявив ему, что в словах Милюкова не было общей оценки революции. Кто-то (кажется, Терещенко) сказал, что к Керенскому следовало бы поехать князю Львову. Другие с этим согласились. Милюков держался пассивно,-конечно, весь этот инцидент ему был глубоко противен. Князь Львов охотно согласился поехать "объясниться" с Керенским. Конечно, все кончилось пуфом, но тяжелое впечатление осталось".212

 

 

Как видим, ни Набоков, ни Милюков, ни министры Временного правительства, присутствовавшие при упомянутом инциденте, нисколько не сомневались в том, что "германские деньги сыграли свою роль в числе факторов, содействовавших перевороту", т. е. Февральской революции.213 Да и сама выходка Керенского, пришедшего в состояние "осатанелости", косвенно указывает на то, что Милюков попал, так сказать, в больную точку. Волкогонов знает об описанном Набоковым эпизоде, но не делает из этого должных выводов, демонстрируя тем самым свою крайнюю тенденциозность и заданность в оценке событий, относящихся к Февральской и Октябрьской революциям.

Следует сказать, что мы располагаем указаниями на иностранные деньги, служившие делу Февральской революции, не только со стороны либералов, но и со стороны большевиков. Так, И. В. Сталин, выступая на VI съезде РСДРП(б), говорил о причастности к ней "союзного капитала".214 А некоторые документальные данные позволяют высказать догадку, что тут замешаны и "немецкие деньги". Примечательна в данной связи телеграмма германского посла в Копенгагене Брокдорфа-Ранцау, отправленная в германское Министерство иностранных дел неделей спустя после февральского переворота: "Доктор Гельфанд (Парвус), с кем я обсуждал события в России, объяснил, что, по его мнению, конфликт там в настоящее время главным образом между умеренными либералами и социалистическим крылом. Он не сомневается, что последние возьмут верх... Люди, в настоящее время стоящие там у власти, по-видимому, хотят дальше продолжать войну, и вождями фракции, одобряющей эту политику, являются Милюков и Гучков... Доктор Гельфанд верит, что как только амнистия для политически осужденных вступит в силу, явится возможность работать успешно против Милюкова и Гучкова через непосредственный контакт с социалистами".215 Говорить с такой уверенностью о "непосредственном контакте с социалистами" без предварительной практики Парвус едва ли бы смог.

Наша догадка находит документальное подтверждение, не оставляющее никаких сомнений относительно прямых контактов иностранных агентур с социалистами. Немецкий посол в Берне Ромберг в своем докладе германскому канцлеру от 24 августа 1916 г. сообщает о неком Цивине, который "принадлежит к социал-революционной партии и имеет прекрасные связи с ее лидерами, например с Черновыми Бобровым; он принимал участие в революционном движении 1905 г. и 1906 г., провел некоторое время в тюрьме, со времени освобождения живет в Швейцарии. Он обещал наладить революционную и пацифистскую пропаганду среди русских пленных в Австрии и в самой России".216 Этот Цивин, следует из доклада, был связан с австро-венгерскими властями, пользуясь их денежными субсидиями. Ему платили за революционную пропаганду и организацию террористических актов в России. Известна и сумма, которую он получил "за 11 месяцев связи с Австро-Венгерской миссией". Она исчислялась в 140000 франков. Ромберг считал ее скромной.217 Барон Хеннет, приписанный к военному ведомству Австро-Венгерской миссии в Берне и военный атташе полковник фон Ай-нем, по словам Ромберга, были удовлетворены работой Цивина и в будущем ожидали от него "дальнейшей полезной службы". Но тут случилось неожиданное: "высшее австро-венгерское командование вдруг заявило, что Цивин "не проявил достаточной энергии" и поэтому выплаты ему не будут производиться". По свидетельству Ромберга, "Цивин оказался в сложном положении. В расчете на финансовую поддержку он дал ряд обязательств, которые теперь не может выполнить. Поэтому он вынужден сообщить своим агентам о прекращении их деятельности или резко ее ограничить". Чутье и опыт подсказывали Ромбергу, что Цивин, являясь "активным членом Российской социалистической партии", может быть полезен немцам, поскольку "через него можно установить чрезвычайно ценные контакты с социал-революционерами", из которых, по мнению посла, можно "извлечь много преимуществ".218 Ромберг предлагал выплатить Цивину 25 тыс. франков, что и было сделано. Затем Цивин получил от немцев еще три суммы по 25 тыс. франков. Потом ему выплатили 30 тыс. франков, пообещав дополнительную трехразовую выплату по 5 тыс. франков.219

 

Так устанавливается причастность партии эсеров к "немецким деньгам". Отсюда ясно, почему Керенский, один из виднейших представителей этой партии, закатил настоящую истерику, когда Милюков вспомнил о германских деньгах, способствовавших февральскому перевороту.

Становится понятным и поведение Н. С. Чхеидзе, председателя ЦИК Всероссийского съезда Советов солдатских и рабочих депутатов первого созыва. В состав ЦИК, как известно, было избрано 107 меньшевиков, 101 эсер, 35 большевиков, 8 объединенных социал-демократов, 4 трудовика и "народных социалистов", 1 бундовец. Меньшевики и эсеры, стало быть, составляли абсолютное большинство в ЦИКе. Репутация этого большинства была бы сильно подмоченной, если бы обнаружилась связь эсеров (возможно, и меньшевиков) с "немецкими деньгами". Поэтому, Чхеидзе, вероятно, не хотел возбуждать этот вопрос даже по отношению к своим партийным противникам-большевикам. После того, как Г. А. Алексинский выступил с разоблачением сотрудничества Ленина с немцами, он от своего имени как председателя ЦИК и от имени И. Г. Церетели как члена Временного правительства "обратился тотчас по телефону во все редакции с предложением воздержаться от напечатать клевет Алексинского. Чхеидзе сказал Сталину, что большинство газет выразило готовность исполнить его просьбу...".220 В действиях Чхеидзе мы не видим никаких других побуждений, кроме желания погасить толки, чреватые падением авторитета и престижа революционных партий.

Многозначителен ход дознания, которое вело Временное правительство по делу о германском "шпионстве" Ленина и большевиков. По словам Волкогонова, "расследование Временным правительством "дела большевиков" велось вяло — было не до того. Власть шаталась и в то же время где-то надеялась, что большевики помогут ей устоять перед лицом правой опасности, новой корниловщины".221 Волкогонов еще раз возвращается к этой мысли: "Говоря о "немецкой теме", скажу еще, что, когда в июле Временное правительство отдало приказ об аресте Ленина, начавшееся следствие быстро собрало 21 том доказательств связей большевистской партии с германскими властями. Но затем дело стало глохнуть. Керенский видел в то время главную опасность справа, а не слева и в складывающейся обстановке рассчитывал в определенной ситуации на поддержку большевиков".222 О разоблачениях, обличающих большевиков в финансовых связях с немцами и "не доведенных до конца", писал также А. И. Солженицын.223

Рассуждения Волкогонова о том, что Временное правительство надеялось на помощь большевиков в случае "правой опасности", что Керенский видел главную угрозу "справа, а не слева", расходятся с реальной обстановкой того времени. Как известно, на Первом Всероссийском съезде Советов (начало июня 1917 г.) в ответ на слова меньшевика Церетели, что "в настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место", что "такой партии в России нет", Ленин с места заявил: "Есть".224 Как верно заметил Э. Карр, "заявление Ленина о готовности большевиков взять власть в свои руки было объявлением войны Временному правительству и для этой цели предназначалось".225