Содержание материала

Временное правительство очень встревожили, если не напугали, демонстрации начала июля, которые на многих производили впечатление "серьезной попытки большевиков захватить власть". Под этим впечатлением и находилось, по-видимому, Временное правительство. Не случайно "в столицу были введены преданные ему войска. "Правда" была запрещена, и были выданы ордера на арест главных лидеров большевиков".226

На наш взгляд, дело об "измене большевиков" в пользу Германии "стало глохнуть" прежде всего потому, что главные деятели Временного правительства не были заинтересованы в успешном завершении этого дела, поскольку знали, что не без помощи немецких денег совершилась и "их революция", т. е. Февральская революция, о чем, как мы уже отмечали, недвусмысленно говорил Милюков на одном из правительственных заседаний.227 И не Временному правительству было судить большевиков. Об этом, по всей видимости, догадывался Ленин и потому с некоторой бравадой и даже задиристостью писал: "Власть бездействует. Ни Керенский, ни Временное правительство, ни Исполнительный комитет Совета не думают даже о том, чтобы арестовать Ленина, Ганецкого и Козловского, если они подозрительны".228

Столь же вызывающе вел себя и Троцкий. После того, как Временное правительство обвинило Ленина в шпионстве, Троцкий опубликовал в газетах открытое письмо, в котором заявил, что если Ленин-немецкий шпион, то и он, Троцкий,-также немецкий шпион.229 Демарш Троцкого встревожил Временное правительство; его арестовали, а потом отпустили. Кто-то был заинтересован во временной изоляции Троцкого, в том, чтобы он не наговорил лишнего. Арестованный Троцкий казался в этом смысле намного безопаснее.

Нельзя сказать, что власть уж очень усердствовала в поимке Ленина, ушедшего в подполье. Впрочем, Г.М.Катков говорит: "Ленин и Зиновьев скрылись в подполье, и Временное правительство, не имевшее эффективной полиции, не могло напасть на их след, несмотря на то, что большевики то и дело навещали своих вождей".230 Думается, Временное правительство по названным нами причинам не очень и хотело напасть на след большевистских лидеров. Наше предположение согласуется с наблюдениями А. Авторханова, согласно которому Временное правительство всерьез Ленина не искало, "может быть, довольное тем, что он сам исчез с легальной сцены".231 Авторханов подчеркивает, что "репрессии Временного правительства после июльского восстания были направлены не против партии, даже не против ЦК партии большевиков, а против отдельных вождей, главным образом против Ленина. Но и против Ленина не был объявлен общий розыск. Его оставили в покое, лишь бы он не показывался на собраниях".232

Приведем еще одно наблюдение А. Авторханова: "Хотя Временное правительство закрыло издания большевиков, заняло особняк Кшесинской, где находился ЦК, издало приказ об аресте Ленина и Зиновьева, арестовало Каменева и Троцкого, оно тем не менее не объявило ни партию большевиков, ни ее ЦК преступными, мятежными организациями. Оно винило отдельных лиц, а не организацию. В силу этого ЦК большевиков, болышевицкие фракции в Советах, большевицкие партийные комитеты Петрограда, Москвы, провинций, большевицкие фабрично-заводские комитеты, наконец, Военная организация ЦК партии ("военка") остались не только в полнейшем контакте, но и политически и организационно боеспособными. Ленин отсутствовал только физически, но политически своими бесконечными записками и письмами, а также через постоянного связного (Шотман) он присутствовал на заседаниях ЦК".233.

 

Партийные органы не были сколько-нибудь серьезно стеснены в своей революционной деятельности. Напротив, они развернули работу по подготовке восстания. Вполне легально в Петрограде 13-14 июля прошло расширенное совещание ЦК, обсуждавшее сложившуюся ситуацию. Затем собрался VI съезд партии и работал отнюдь не конспиративно, что явствует из одного места протоколов заседания съезда:

"Председатель: предоставляется слово для внеочередного заявления т.Скрыпнику.

Скрыпник. Читает выдержку из газеты "Речь" о съезде большевиков.

Товарищи! Я не знаю, присутствуют ли здесь представители буржуазной печати.

Возгласы: нет!

Скрыпник: В таком случае я не знаю, кто осведомляет "Речь". Мы работаем открыто, но недопустимы искажения и клевета. Сообщения о деятельности военной организации будут использованы в интересах контрразведки. Предлагаю вынести следующую резолюцию: "Съезд РСДРП заявляет, что он не принимает на себя ни малейшей ответственности за правильность и точность всяких сведений и отчетов, помещенных в различных буржуазных органах на основании отрывочных сведений, собранных путем разведки и подбора сплетен и слухов. Съезд заявляет, что единственно проверенные и соответствующие действительности отчеты о работах съезда помещаются в газете "Рабочий и солдат" и будут отпечатаны в протоколах съезда"".234 Красноречивее не скажешь: съезд, действительно, работал открыто. "Временное правительство даже не попыталось затруднить работу съезда".235

Возникает вопрос: неужели руководители Временного правительства допускали, что "немецкие деньги" шли лично Ленину и его ближайшим соратникам, а не на нужды партии? Конечно же, нет! А это значит, что в отношении большевистской партии они, по логике вещей, должны были предпринять адекватные действия. Но этого не случилось. Почему? Потому что сами были запятнаны. Не исключено и то, что они получили какие-то указания и по масонской линии.

Таким образом, можно заключить, что представители различных партий и организаций, готовившие революцию в России, брали деньги из германского кошелька. Солженицын, тщательно изучивший факты, касающиеся "немецких денег", полагает, что сперва они шли всем революционерам, а "после Февральской революции исключительно большевикам".236 Означало ли это, что те, кто получал эти деньги, были сплошь прямыми агентами или шпионами Германии?

Д.А.Волкогонов цитирует высказывание Керенского на сей счет, взятое из материалов предварительного следствия по делу об убийстве Николая II и хранящееся в архиве Военной прокуратуры РФ: "Роль Ленина как человека, связанного в июле и октябре 1917 года с немцами, их планами и деньгами, не подлежит никакому сомнению. Но я должен также признать, что он не агент в "вульгарном" смысле: он имеет свои цели, отрицая в то же время всякое значение морали в средствах, ведущих его к ... цели".237 То же самое Керенский мог бы сказать и о себе. Что касается Волкогонова, то он очень строго судит Ленина и большевиков, говоря об их "денежных и иных связях с немцами",238 о том, что "большевистская верхушка была подкуплена Германией",239 что "Ленин совершил величайшее предательство нации, стал историческим преступником".240 Перед нами риторика, проистекающая из поверхностного понимания исторической ситуации, в которой оказалась Россия в результате революционных разломов начала XX века.

 

Несколько снисходительнее рассуждает Э. Радзинский: "Немецкое золото... одна из постыдных тайн. Сколько страниц будет написано, чтобы доказать: это клевета. Но после поражения гитлеровской Германии были опубликованы документы из секретных немецких архивов. Оказалось, что и после Октябрьского переворота. .. большевики продолжали получать немецкие деньги. Итак, брали ли большевики деньги у немцев? Безусловно, брали. Были ли они немецкими агентами? Безусловно, нет. Они лишь следовали "Катехизису":

"Использовать самого дьявола, если так нужно революции . Так что у Ленина не могло быть сомнений-брать или не брать".241

Хотелось бы повторить: деньги брали многие участники революционного движения в России, а отнюдь не только большевики. И не следует демонизировать поведение тех, кто брал. То была земная прагматическая партийная политика эпохи с неизбежными для этой области человеческой деятельности чертами: безнравственностью и грязью. Политика, кем бы она не проводилась, не может быть чистой и незапятнанной. Такова, увы, проза жизни. И всякие заявления о том, что она должна быть нравственной, столь расхожие в наши дни, выдают либо наивность, граничащую с глупостью, либо лукавство, преследующее цель обмануть обывателя. В лучшем случае вопрос может стоять о степени безнравственности в политике. И с этой точки зрения та или иная партия является более или менее притягательной.

Участники исторической российской драмы шли общим революционным путем к разным конечным целям. Германия с помощью субсидируемой ею революции стремилась, по выражению Э. Людендорфа, "повалить Россию", чтобы получить шанс выиграть войну или, уж во всяком случае, выйти из нее достойно, избежав позорного поражения. Кадеты и их политические союзники хотели переделать Россию на "новый либеральный космополитический лад". Ленин и большевики посредством социалистической революции в России думали зажечь пожар мировой революции и создать "всемирную федеративную советскую республику".

История зло пошутила со всеми. Кайзеровская Германия копала яму России, но вместе с последней угодила в нее сама, погибнув в ноябрьской революции 1918 г. Кадеты и "иже с ними" были выброшены на свалку истории. Большевики, расставшись с грезами о мировой революции, вынуждены были "национализировать" Октябрьскую революцию и приступить к строительству социализма в одной стране. Невольно припоминаются слова Ленина из его работы "Детская болезнь "левизны в коммунизме", звучащие саркастически применительно к данному контексту событий: "История вообще, история революций в частности, всегда богаче содержанием, разнообразнее, разностороннее, живее, "хитрее", чем воображают самые лучшие партии... ".242

Известно, что поступление немецких денег в партийную кассу большевиков обеспечивал Парвус-личность до сих пор во многом таинственная, загадочная. Он заслуживает того, чтобы сказать о нем особо.

Александр (Израиль) Лазаревич Гельфанд (Парвус, Молотов, Москович) родился в 1867 г. в местечке Березино Минской губернии в семье еврейского ремесленника. Учился в одесской гимназии. В Одессе примыкал к народовольческим кружкам. Будучи 19-летним юношей, Парвус уехал в Цюрих, где познакомился с видными членами "Группы освобождения труда"-Г. В. Плехановым, П. Б. Аксельродом и Верой Засулич. Под их влиянием молодой Гельфанд-Парвус стал марксистом. В 1887 г. он поступил в Базельский университет, который окончил в 1891 г., получив звание доктора философии. Вскоре переехал в Германию и вступил в немецкую социал-демократическую партию, не порвав, впрочем, отношений с русскими социал-демократами. Познакомился с К. Каутским, К. Цеткин, В. Адлером, Р. Люксембург. Очень рано им заинтересовалась немецкая полиция. Ему пришлось буквально кочевать по немецким городам, живя то в Берлине, то в Дрездене, то в Мюнхене, то в Лейпциге, то в Штутгарте. В Мюнхене Парвус встречался с Лениным, который вместе с Крупской не раз бывал у него в гостях.

Парвус начисто был лишен чувства Родины. "Я ищу государство, где человек может дешево получить отечество",-писал он как-то В. Либкнехту.243

Когда началась русско-японская война, Парвус опубликовал в "Искре" несколько статей под общим заглавием "Война и революция". В своих статьях автор предрекал неизбежное поражение России в войне с Японией и вследствие поражения-русскую революцию. Ему казалось, что "русская революция расшатает основы всего капиталистического мира и русскому рабочему классу суждено сыграть роль авангарда в мировой социальной революции".244 Предсказания Парвуса насчет исхода русско-японской войны сбылись, что способствовало усилению его авторитета как аналитика.

Парвус дал новое дыхание марксистской теории "перманентной революции" и увлек ею Л. Троцкого. Их знакомство произошло осенью 1904 г. в Мюнхене.245

Во время голода в России 1898-1899 гг. мы снова увидим Парвуса в нашей стране. Он внимательно присматривался к происходящему и по возвращении в Германию опубликовал в соавторстве с К. Леманом основательный труд о причинах голода в России.246

Когда в октябре 1905 г. вспыхнула Первая русская революция, Парвус приехал в Петербург и здесь вместе с Троцким вошел в Исполнительный комитет Совета рабочих депутатов, развив бурную революционную деятельность. "Для нас революция была стихией, хоть и очень мятежной,-писал об этом времени Троцкий.- Всему находился свой час и свое место. Некоторые успевали еще жить и личной жизнью, влюбляться, заводить новые знакомства и даже посещать революционные театры. Парвусу так понравилась новая сатирическая пьеса, что он сразу закупил 50 билетов для друзей на следующее представление. Нужно пояснить, что он получил накануне гонорар за свои книги. При аресте Парвуса у него в кармане нашли пятьдесят театральных билетов. Жандармы долго бились над этой революционной загадкой. Они не знали, что Парвус все делал с размахом".247

 

Своеобразной оценкой деятельности Парвуса в Первой русской революции могут служить слова М. Горького, который в письме к И.П. Ладыжникову от второй половины декабря (ст. ст.) 1905 г. писал: "Противно видеть его демагогом а ля Гапон".248

За организацию революционных выступлений в России Парвус был осужден и приговорен к ссылке на поселение в Туруханск, но с дороги бежал сперва в Петербург, а потом-в Германию, где с ним произошла забавная, почти анекдотическая история, к которой невольно имел отношение М. Горький. Вот что рассказывает в очерке "В.И. Ленин" сам пролетарский писатель:

"К немецкой партии у меня было "щекотливое" дело:

видный ее член, впоследствии весьма известный Парвус, имел от "Знания" (издательства.-И.Ф.) доверенность на сбор гонорара с театров за пьесу "На дне". Он получил эту доверенность в 902 году в Севастополе, на вокзале, приехав туда нелегально. Собранные им деньги распределялись так: 20% со всей суммы получал он, остальное делилось так: четверть-мне, три четверти в кассу с.-д. партии. Парвус это условие, конечно, знал и оно даже восхищало его. За четыре года пьеса обошла все театры Германии, в одном только Берлине была поставлена свыше 500 раз, у Парвуса собралось, кажется, 100 тысяч марок. Но вместо денег он прислал в "Знание" К. П. Пятницкому письмо, в котором добродушно сообщил, что все эти деньги он потратил на путешествие с одной барышней по Италии. Так как это, наверно, очень приятное путешествие, лично меня касалось только на четверть, то счел себе вправе указать ЦК немецкой партии на остальные три четверти его. Указал через И. П. Ладыжникова. ЦК отнесся к путешествию Парвуса равнодушно. Позднее я слышал, что Парвуса лишили каких-то партийных чинов, -говоря по совести, я предпочел бы, чтоб ему надрали уши. Еще позднее мне в Париже показали весьма красивую девицу или даму, сообщив, что это с нею путешествовал Парвус. "Дорогая моя, — подумалось мне, — дорогая"".249

И. П. Ладыжников, через которого Горький известил ЦК немецкой социал-демократической партии о неблаговидном поступке Парвуса, сообщает дополнительные подробности: "Парвус растратил деньги, которые он присвоил от постановки пьесы "На дне" в Германии. Растратил около 130 тысяч марок. Деньги эти должны были быть переведены в партийную кассу. В декабре 1905 года по поручению М. Горького и В. И. Ленина я два раза говорил в Берлине с Бебелем и с К. Каутским по этому вопросу, и было решено дело передать третейскому суду (вернее, партийному). Результат был печальный. Парвуса отстранили от редактирования с.-д. газеты, а растрату денег он не покрыл".250

В конце 1907 или в начале 1908 г. Парвуса судил "партийный суд" в составе Каутского, Бебеля и К. Цеткин. Согласно устным воспоминаниям Л. Г. Дейча, членами "суда" были и русские социал-демократы, в частности сам Дейч.251 В качестве "не то обвинителя, не то свидетеля выступал" будто бы Горький.252 По единодушному решению "суда" Парвусу возбранялось участие в русском и германском социал-демократическом движении.253 Вот почему он переехал на жительство в Константинополь.254 Если в письме к своему другу Р. Люксембург Парвус говорил правду, то находиться в Константинополе он предполагал недолго, всего 4-5 месяцев. Однако все вышло по-другому: в Константинополе Парвус прожил около 5 лет. Именно там, как замечает Шуб, "началась самая сенсационная глава жизни этого человека".255

Удивительно, но факт: Парвус стал политическим и финансовым советником при правительстве младотурок. В Турции он очень разбогател, о чем говорят современники и те, кого позднее занимала жизнь Парвуса.256 Похоже, Гельфанд приобрел большое влияние в финансовом мире, став заметной фигурой "мировой закулисы".

Сразу же после объявления Германией войны России константинопольское телеграфное агентство опубликовало "воззвание Парвуса к русским социалистам и революционерам, в котором он сильно нападал на Г. В. Плеханова и других социалистов, выступивших против Германии, обвиняя их в "национализме" и "шовинизме". Парвус призывал российских социалистов и революционеров способствовать поражению России в интересах европейской демократии".257

Россия вызывала у Парвуса дикую злобу и ненависть. Он решил сделать все, чтобы погубить ее. Им был выработан соответствующий план действий, в центре которого стояла Германия. Конечно, он действовал не один, воплощая коллективную волю определенных лиц. Но внешне все выглядело так, будто он повел самостоятельную игру.

8 января 1915 г. Парвус явился к германскому послу в Константинополе фон Вагенхейму со следующим заявлением: "Российская демократия может достигнуть своей цели только через окончательное свержение царизма и расчленение России на мелкие государства. С другой стороны, Германия не будет иметь полного успеха, если ей не удастся вызвать в России большую революцию. Но русская опасность для Германии не исчезнет и после войны до тех пор, пока Российское государство не будет расчленено на отдельные части. Интересы германского правительства и интересы русских революционеров таким образом идентичны".258 Парвус, как видим, предлагал уничтожить историческую Россию, создав вместо нее конгломерат мелких государств.

Германское правительство заинтересовалось планом Парвуса и пригласило его в Берлин для беседы, куда он и прибыл 6 марта 1915 г. Парвус привез с собой пространный меморандум "Подготовка политической массовой забастовки в России". С этого и пошла "свадьба" Парвуса с немецкими спецслужбами.

Меморандум содержал подробные рекомендации относительно того, "каким образом вызвать беспорядки в России и подготовить революцию, которая заставит царя отречься от престола, после чего будет образовано временное революционное правительство, которое готово будет заключить сепаратный мир с Германией. В первую очередь Парвус рекомендовал германскому правительству ассигновать большую сумму на развитие и поддержку сепаратисткого движения среди различных национальностей на Кавказе, в Финляндии, на Украине, а затем на "финансовую поддержку большевистской фракции Российской социал-демократической рабочей партии, которая борется против царского правительства всеми средствами, имеющимися в ее распоряжении. Ее вожди находятся в Швейцарии". Парвус также рекомендовал оказать финансовую поддержку "тем русским революционным писателям, которые будут принимать участие в борьбе против царизма даже во время войны"".259

 

Немцы оказали Парвусу полное расположение. Он получил германский паспорт, а вслед за ним 2 млн марок "на поддержку русской революционной пропаганды".260 Это было лишь начало...

В мае 1915 г. в Цюрихе Парвус встретился с Лениным, который внимательно выслушал его предложения, не дав ему определенного ответа.261 Г.М.Катков не без оснований утверждает, что "сговора не произошло".262 Хотя содержание разговора с Лениным осталось тайной, Парвус все же сообщил немцам, что "не договорился с Лениным и решил проводить свой план революции в России самостоятельно".263 Катков правильно замечает, что пораженчество Ленина принципиально отличалось от плана Парвуса разрушения России.264

Ленин, вероятно, почувствовал, с кем теперь имеет дело в лице Парвуса. Поэтому и впоследствии он относился к "купцу революции" холодно и с неприязнью, держал его на расстоянии. Известно, что после свержения Временного правительства Парвус через Радека просил Ленина разрешить ему вернуться в Россию. Ленин в ответ сказал так: "Дело революции не должно быть запятнано грязными руками".265

Необходимо заметить, что отношение Ленина к Парвусу эволюционировало от лучшего к худшему. Сначала он хорошо отзывался о Парвусе как ученом и публицисте. В письме к А. Н. Потресову от 26 января 1899 г. Ленин пишет: "Насчет Parvusa-я не имею ни малейшего представления об его личном характере и отнюдь не отрицаю в нем крупного таланта".266 В рецензии на книгу Парвуса "Мировой рынок и сельскохозяйственный кризис", изданную в Петербурге в 1898 г., Ленин называет автора "талантливым германским публицистом" и "усиленно" рекомендует "всем читателям, интересующимся отмеченными (рецензентом.-И.Ф.) вопросами, ознакомление с книгой Парвуса", поскольку "она составляет прекрасный противовес ходячим народническим рассуждениям о современном сельскохозяйственном кризисе, которые постоянно встречаются в народнической прессе и которые грешат существенным недостатком: факт кризиса рассматривается вне связи с общим развитием мирового капитализма, рассматривается только для того, чтобы извлечь мещанскую мораль о жизненности мелкого крестьянского хозяйства".267 Книгу К. Лемана и Парвуса "Голодающая Россия", вышедшую в Германии, Ленин назвал интересной.268 Находясь в Шушенском, ссыльный Ленин просит мать, М.А.Ульянову, прислать статьи Парвуса, направленные против Бернштейна.269 В полемике с оппонентами он ссылается на Парвуса для усиления своей точки зрения.270 Первоначально Парвус для Ленина- "добрый Парвус", причем без иронии.271

Ленин весьма одобрительно относился к публикациям Парвуса в газете "Искра" по организационным вопросам революционного движения. Под влиянием кровавых январских событий 1905 г., обнаруживших, по Ленину, "весь гигантский запас революционной энергии пролетариата и всю недостаточность организации социал-демократов, меньшевик Парвус "взялся за ум. В №85 "Искры" он выступил со статьей, знаменующей, по существу дела, полнейший поворот от новых идей оппортунистической новой "Искры" к идеям революционной старой "Искры"".272 Ленин с удовлетворением восклицает: "Наконец-то революционный инстинкт работника пролетарской партии взял верх хотя бы временно над рабочедельским оппортунизмом. Наконец-то слышим мы голос социал-демократа, не пресмыкающегося перед тылом революции, а безбоязненно указывающего на задачу поддержки авангарда революции".273 Ленин говорит, что Парвус точно большевиком вдруг сделался,274 и свою "прекрасную статью" кончает "прекрасным советом "выбросить за борт" дезорганизаторов".275

 

В газетной статье "Социал-демократия и временное революционное правительство" (апрель 1905 г.) Ленин снова заводит речь о Парвусе: "Тысячу раз прав Парвус, когда он говорит, что социал-демократия не должна бояться смелых шагов вперед, не должна опасаться нанесения совместных "ударов" врагу рука об руку с революционной буржуазной демократией, при обязательном (очень, кстати, напоминаемом) условии не смешивать организации; врозь идти, вместе бить; не скрывать разнородности интересов; следить за своим союзником, как за своим врагом, и т. д. Но чем горячее наше сочувствие всем этим лозунгам отвернувшегося от хвостистов революционного социал-демократа, тем неприятнее поразили нас некоторые неверные ноты, взятые Парвусом. И не из придирчивости отмечаем мы эти маленькие неверности, а потому, что кому много дано, с того много и спросится. Всего опаснее было бы теперь, если бы верная позиция Парвуса была скомпрометирована его собственной неосмотрительностью".276 Однако одобрение вскоре сменилось критикой.

Острые разногласия возникли по поводу отношения к Булыгинской Думе и партии кадетов. Парвус выступил против бойкота Думы и за тактику мелких сделок с партией кадетов. Ленину стало ясно, что "... Парвус запутался. Он воюет против идеи бойкота, он не советует мешать собраниям и срывать их, а тут же, рядом, советует проникать в собрания силой (это не значит "срывать"?), превращать их в рабочие собрания...". Ленин спрашивает: "Отчего же запутался Парвус?". И отвечает: "Оттого, что он не понял предмета спора. Он собрался воевать против идеи бойкота, вообразив, что бойкот значит простое отстранение, отказ от мысли использовать избирательные собрания для нашей агитации. Между тем, такой пассивный бойкот никем даже в легальной печати, не говоря уже о нелегальной, не проповедуется. Парвус обнаруживает полнейшее незнание русских политических вопросов, когда он смешивает пассивный и активный бойкот, когда он, пускаясь рассуждать о бойкоте, ни единым словом не разбирает второго бойкота".277 По Ленину, с Парвусом случилось "маленькое несчастье: он шел в одну дверь, а попал в другую".278 Ленин был убежден в том, что "пока в России нет парламента, переносить на Россию тактику парламентаризма, значит недостойно играть в парламентаризм, значит из вождя революционных рабочих и сознательных крестьян превращаться в прихвостня помещиков. Заменять временные соглашения отсутствующих у нас открытых политических партий тайными сделками с Родичевым и Петрункевичем о поддержке их против Стаховича, значить сеять разврат в рабочей среде".279

Ленин окончательно и навсегда разошелся с Парвусом в годы Первой мировой войны. В статье "У последней черты" он писал: "Парвус, показавший себя авантюристом уже в русской революции, опустился теперь в издаваемом им журнальчике "Die Glocke " ("Колокол") до... последней черты. Он защищает немецких оппортунистов с невероятно наглым и самодовольным видом. Он сжег все, чему поклонялся; он "забыл" о борьбе революционного и оппортунистического течений и об их истории в международной социал-демократии.

С развязностью уверенного в одобрении буржуазии фельетониста хлопает он по плечу Маркса, "поправляя" его без тени добросовестной и внимательной критики. А какого-то там Энгельса он третирует прямо с презрением. Он защищает пацифистов и интернационалистов в Англии, националистов и ура-патриотов в Германии. Он ругает шовинистами и прихвостнями буржуазии социал-патриотов английских, величая немецких-революционными социал-демократами... Он лижет сапоги Гинденбургу, уверяя читателей, что "немецкий генеральный штаб выступил за революцию в России"... ".280 Публикации парвусовского журнала Ленин назвал "сплошной клоакой немецкого шовинизма", а сам журнал - "органом ренегатства и лакейства в Германии".281

Негативное отношение В. И. Ленина к Парвусу венчает ленинская телефонограмма (от 4 февраля 1922 г.) на имя В. М. Молотова и других членов Политбюро:

"Предлагаю назначить следствие по поводу того, кто поместил на днях в газетах телеграмму с изложением писаний Парвуса. По выяснении виновного, предлагаю заведующими этим отделом Роста объявить строгий выговор, непосредственно виновного журналиста прогнать со службы, ибо только круглый дурак или белогвардеец мог превратить наши газеты в орудие рекламы для такого негодяя, как Парвус".282 Последовало постановление Политбюро ЦК РКП(б) от 11 марта 1922 г.: "Признать печатание такой телеграммы неуместным, ибо она воспринимается как реклама Парвусу, и обязать редакции партийных и советских газет от печатания таких телеграмм впредь воздерживаться".283

Итак, "добрый Парвус" и "негодяй Парвус"-вот начальная и конечная аттестация, данная Лениным Гель-фанду-Парвусу. В чем состоит причина подобной решительной перемены отношения вождя революции к "купцу революции"? Она, на наш взгляд, заключается не в том, что Ленин из хитрости или тактических соображений стремился отмежеваться от одиозной личности Парвуса, дабы отвести от себя подозрения в сговоре с ним на почве "немецких денег". Причина в самом Парвусе, в сущности его деятельности. Ленин если не знал, то догадывался, кто такой Парвус, с кем он, помимо немцев, связан, какова его потаенная роль в происходящем. Сейчас мы можем лишь весьма предположительно говорить об этой роли. Однако прежде чем коснуться данной темы, приведем еще некоторые высказывания о Парвусе.

Вот что о нем говорит Троцкий: "Парвус был, несомненно, выдающейся марксистской фигурой конца прошлого и самого начала нынешнего столетия. Он свободно владел методом Маркса, глядел широко, следил за всем существенным на мировой арене, что при выдающейся смелости мысли и мужественном, мускулистом стиле делало его поистине замечательным писателем. Его старые работы приблизили меня к вопросам социальной революции, окончательно превратив для меня завоевание власти пролетариатом из астрономической "конечной" цели в практическую задачу нашего времени. Тем не менее в Парвусе всегда было что-то сумасбродное и ненадежное. Помимо всего прочего этот революционер был одержим совершенно неожиданной мечтой: разбогатеть. И эту мечту он в те годы тоже связывал со своей социально-революционной концепцией".284 По поводу участия Парвуса в революции 1905 г. Троцкий замечает: "Несмотря на инициативность и изобретательность его мысли, он совершенно не обнаружил качеств вождя". По мнению Троцкого, "после поражения революции 1905 года для него (Парвуса.-И. Ф.) начинается период упадка. Из Германии он переселяется в Вену, оттуда в Константинополь, где и застигла его мировая война. Она сразу обогатила Парвуса на каких-то военно-торговых операциях. Одновременно он выступает публично, как защитник прогрессивной миссии германского милитаризма, рвет окончательно с левыми и становится одним из вдохновителей крайнего правого крыла немецкой социал-демократии. Незачем говорить, что со времени войны я порвал с ним не только политические, но и личные отношения".285

 

Значительно менее именитый, чем Троцкий, социал-демократический публицист Е. Смирнов (Гуревич) так отзывался о Парвусе: "Во время революции 1905 года Парвус в течение своей кратковременной деятельности в Петербурге обнаружил некоторую склонность к политическим авантюрам, и многие из нас, его товарищей, с тех пор относились к нему с некоторой осторожностью".286

Один из лидеров "Бунда" А. Литвак со ссылкой на К. Радека говорил о Парвусе как о человеке очень способном, "но распущенном, нечистым на руку и нечестным с женщинами".287

Шуб считает Парвуса легендарной личностью, но вместе с тем отмечает его страсть к деньгам и неразборчивость в средствах. Под влиянием этих низменных качеств Парвус "сделался платным агентом германского правительства".288

По Солженицыну, Парвус "когда-то нищий, как все социал-демократы, и поехавший в Турцию стачки устраивать ...откровенно теперь писал, что богат, сколько ему надо (по доходившим слухам-сказочно), пришло время обогатиться и партии. Он хорошо писал: для того, чтобы верней всего свергнуть капитализм, надо самим стать капиталистами. Социалисты должны прежде стать капиталистами. Социалисты смеялись, Роза, Клара и Либкнехт выразили Парвусу свое презрение. Но может быть поторопились. Против реальной денежной силы Парвуса насмешки вяли".289 Солженицын изображает Парвуса противоречивой личностью: "Отчаянный революционер, не дрожала рука разваливать империи — и страстный торговец, дрожала рука, отсчитывая деньги. Ходил в обуви рваной, протертых брюках, но еще в Мюнхене 901-м году твердил Ленину: надо разбогатеть! деньги-это величайшая сила. Или: еще в Одессе при Александре III сформулировал задачу, что освобождение евреев возможно только свержением царской власти — и тут же утерял интерес к русским делам, ушел на Запад... ".290 Как показали дальнейшие события, у Парвуса не исчез интерес "к русским делам". Напротив, он связывал переустройство Западной Европы с крушением России, если не всего мира.

В авантюрно-романтическом плане подает Парвуса историк Февраля Г. М. Катков. Для него Александр Гельфанд-"живое доказательство, что авантюристы XX века могли играть решающую роль в политике великих держав во времена Первой мировой войны не в меньшей мере, чем такие же авантюристы в интригах итальянских государств эпохи Возрождения".291

Аналогичным образом, а именно в субъективно-психологическом плане, рассуждает о Парвусе В. И. Кузнецов именуя его "крупнейшим политическим Фальстафом XX века".292 Автору кажется, что "по энергии мошенничества, спекулятивному таланту и демагогическому дару его можно сравнить со знаменитыми шарлатанами XVIII века Сен-Жерменом и "графом" Калиостро".293 По Кузнецову, Парвус — "зловещее для судьбы России имя".

Литературный "золотоискатель" И. Бунич изображает Парвуса "международным авантюристом" крупного масштаба. Он ставит Гельфанда выше Ленина, поскольку первый был "наставником и учителем" второго.294 И вот этот "международный авантюрист" завязывает тесные отношения "со всемирным клубом международных банков", сам основывает "банки и торговые предприятия, ворочая гигантскими суммами".295 Как ему это удалось, с чьей помощью он стал своим человеком во "всемирном клубе международных банков", Бунич не разъясняет. Поэтому Парвус выступает у него как герой-одиночка, феномен которого может вызвать лишь удивление.

 

Г.Л.Соболев смотрит на Парвуса как на "бывшего социал-демократа, затем ярого шовиниста, дельца и афериста, нажившегося на военных поставках".296

Противоречивую характеристику дает Парвусу Волкогонов. С одной стороны, Парвус у него хотя и "темный", но "злодейски талантливый" человек, сыгравший "демоническую роль в российской истории",297 а с другой-"второстепенное лицо" вообще и "доверенное платное лицо германских властей" в частности.298

По словам А. С. Каца, "личность Парвуса весьма интересна, загадочна и достойна изучения, как и личность Ленина. Особенно в связи с его тайным влиянием на развитие революционной драмы".299 Парвус и Ленин-"великие люди".300 Что касается непосредственно Парвуса, то "это был коммерциально одаренный революционер, философски мыслящий коммерсант, политик, русско-немецкий социал-демократ, идеолог, пророк, журналист, издатель и любитель сладкой жизни".301

Таковы некоторые суждения о Парвусе историков, писателей и политических деятелей. Многое в этих суждениях нам представляется недостаточным. Нельзя простодушно воспринимать Парвуса как платного германского агента. Он был куда более самостоятельным и значительным, чем простой агент. Нельзя также рассматривать его как авантюрную сверхличность, действующую в одиночку, на свой страх и риск, по сугубо собственной инициативе. Подобный взгляд по меньшей мере наивен. За Парвусом стояли мощные и в высшей степени могущественные надмировые силы, замысел и план которых он, похоже, осуществлял.

Весьма существенным для прояснения проблемы является пятилетнее пребывание Парвуса в Константинополе. Едва ли Гельфанд отправился в турецкую столицу, чтобы устраивать там забастовки, как думал Солженицын, или для того, чтобы окунуться в социальное движение на Балканах, переживающих неустойчивую ситуацию, как полагал Г. М. Катков. После известного "партийного суда" Парвус очень нуждался в поддержке. Он искал ее и нашел в Константинополе, где с давних пор проживала влиятельная еврейская община.

Еще в XV веке положение евреев в Турции было несравненно предпочтительнее, чем в странах Западной Европы. "Завоеватель Византии Магомет II, — пишет Л.Тихомиров, — относился к евреям благосклонно за все время своего царствования. В эту эпоху из Испании уже шла значительная эмиграция евреев на Восток, и значительная часть оседала именно на турецких владениях, тогда еще не охватывающих ни Египта, ни Сирии. Византийские евреи приветствовали всякий успех турок, а между испанскими эмигрантами было много людей, полезных для Магомета как по своему знанию европейских отношений, так и по своей специальности, а именно оружейники, издавна славившиеся в Толедо. Эти люди принесли большую помощь туркам в их последней борьбе с умирающей Византией. Когда Константинополь пал в 1453 году, это было освобождением еврейства, которому Магомет II дал полную свободу и самоуправление, даже превышавшие норму того, что евреи обычно получали в магометанских странах. Над всеми еврейскими общинами Турции Магомет назначил высшего главу — так называемого верховного хахама, каковую должность получил известный ученостью Моисей Каисали".302

 

Взятие турками Константинополя произвело оглушительное впечатление на Европу. А в некоторых кругах марранов (испанских евреев-выкрестов, вынужденно принявших католичество, но сохранявших в душе верность иудаизму) победа турок была воспринята, как пишет Л. Поляков, в качестве знамения "близкого падения "Эдома" и неминуемого освобождения Израиля. Одна группа марранов в Валенсии в уверенности, что было явление Мессии на горе близ Босфора, приготовилась к эмиграции в Турцию. "... Слепые гои не понимают, что после того, как мы находились под их игом, наш Господь сделает так, чтобы мы господствовали над ними, — говорила одна из ревностных поборниц этого движения. — Наш Господь обещал нам, что мы отправимся в Турцию. Мы слышали, что скоро будет пришествие Антихриста. Говорят, что Турок-это он и есть; говорят, что он разрушит христианские церкви и сделает там стойла для скотины, что же касается евреев и синагог, то к ним будет самое почтительное отношение..." Некоторым членам этой группы удалось достичь Константинополя...".303

Переселение евреев в Турцию особенно возросло в конце XV века в связи с их изгнанием из Испании.304 Турки охотно принимали переселенцев. Султан Баязет говорил об испанском короле Фердинанде, подписавшем 31 марта 1492 г. вместе с Изабеллой эдикт об изгнании евреев из Испании: "Вы считаете Фернандо умным королем. Однако он разорил собственную страну и обогатил нашу".

Благоволение турок к еврейской общине выражалось И в том, что верховный хахама был поставлен "очень высоко в иерархии турецких властей, рядом с муфтием и выше христианского патриарха. Власть его была обширна и имела политический характер".305 Л.Тихомиров не сомневался в том, что "евреи помогали друг другу проникать в правящие сферы, так как с первого же момента устроения при Магомете II политика их состояла в том, чтобы быть в постоянных сношениях с властями, ладить с ними, подкупать и т.д.".306

Кроме еврейской общины, в Константинополе- Стамбуле проживали греческая и армянская общины. По наблюдениям Ю. А. Петросяна, наиболее многочисленной была греческая община. Армяне составляли вторую по численности группу нетурецкого населения Константинополя. "Третье место принадлежало евреям. Вначале они занимали десяток кварталов у Золотого Рога, а затем стали селиться в ряде других районов старого города. Появились еврейские кварталы и на северном берегу Золотого Рога. Евреи традиционно участвовали в посреднических операциях международной торговли, играли важную роль в банковском деле".307

Несмотря на то, что по численности еврейская община уступала греческой и армянской, она была весьма влиятельной. И это ее значение сохранялось, по всей видимости, до начала XX века. Косвенным подтверждением тому, по нашему мнению, может служить назначение главы финансового еврейского мира в Америке Штрауса американским послом в Константинополе.308 Теперь мы снова должны обратиться к Парвусу.

 

Наше предположение состоит в том, что приехавший в Константинополь Парвус стал политическим и финансовым советником правительства младотурок, а также человеком несметного богатства с помощью еврейской общины. Какими бы способностями и талантами он не обладал, ему было бы не под силу добиться этого самому, без посторонней поддержки. И такую поддержку могли оказать Гельфанду только его единоплеменники и никто другой.

Принимая помощь и поддержку, Парвус, по-видимому, брал на себя и какие-то обязательства, о характере которых следует судить по деятельности Гельфанда. Она, как мы знаем, всецело была направлена на разрушение исторической России: ликвидацию самодержавия и расчленение российской империи. В принципе мы тут не видим ничего необычного или нового. Вспомним угрозы Шиффа и Лёба, вспомним февральское 1916 года тайное собрание в Нью-Йорке, где было принято решение приступить к активным действиям, чтобы "поднять в России большую революцию".309 Новое, вероятно, заключалось в конкретном плане уничтожения России, обусловленном полыхающей мировой войной. Возможно. что этот план разрабатывал один Парвус, хотя не исключено здесь и коллективное творчество. Если допустить последнее, то роль Парвуса окажется ролью "толкача". Но в любом случае без одобрения и поддержки определенными силами мер, намеченных Парвусом, перед ним не распахивались бы с такой легкостью двери дипломатических, политических и военных инстанций Германии.

В действительности произошло нечто значительно большее, чем сговор частного лица с германским правительством. Перед нами еще один после 1906 г.310 антироссийский союз немцев с "еврейским синдикатов банкиров" (С. Ю. Витте), ставший на этот раз роковые для кайзеровской Германии. Вот почему в реализации плана, предложенного Парвусом, мы видим две линии развития: открытую, связанную с немцами, и скрытую связанную с Парвусом, и теми, кто за ним стоял. В противном случае Гельфанд выступал бы в совершенно неестественной для него роли патриота Германии. Это — нонсенс, очевидный всякому.

У нас есть данные, позволяющие говорить, что Парвус разыгрывал собственную партитуру, отличную от немецкой. К ним привлек внимание Г. М. Катков. "Важно отметить, — писал он, — что документы германского министерства иностранных дел за период с февраля 1916 по февраль 1917 года не содержат указаний на какие бы то ни было действия, предпринятые Гельфандом, или на какие-либо суммы, переданные ему на нужды революции".311 Но это не означает, по мысли Каткова, будто Парвус "отказался революционизировать Россию". Отсутствие этих указаний исследователь объясняет тем, что "в середине 1916 года Гельфанд не нуждался в субсидиях министерства, а значит, мог и не отчитываться в своих действиях, не подвергаться мелким придиркам и держать при себе те сведения, которые благоразумно было утаить от немцев... Несмотря на отсутствие каких бы то ни было доказательств в архивах германского министерства иностранных дел, упорный характер забастовочного движения в России в 1916 и в начале 1917 года наводит на мысль, что оно руководилось и поддерживалось Гельфандом и его агентами".312 Катков считает, что "торговая деятельность Гельфанда, сама по себе значительная, служила серьезным подспорьем в достижении его политических целей".313

 

Здесь, как и во многих других ситуациях, Парвус предстает как самодостаточный деятель, ни от кого ни зависимый. Мы плохо верим в такую сказку, ибо убеждены, что Парвус находился в системе и действовал по поручению, а не по собственному почину.314 К тому же трудно установить, откуда Парвус получал финансовые средства: только от торгового бизнеса или из каких-то иных источников. Несомненно только то, что "немецкие деньги" не исчерпывали всех финансов, которыми распоряжался Парвус. Наряду с "немецкими деньгами" шел параллельный поток других денег и так называемые немецкие деньги служили им прикрытием, так сказать, дымовой завесой. Это до сих пор не поняли исследователи, рассуждающие исключительно о "немецких деньгах" и клеймящие Парвуса как платного агента Германии, оставаясь тем самым на поверхности событий.315

Наличие двух обозначенных нами линий зарубежного финансирования русской революции указывает на различие конечных интересов кайзеровского правительства и Парвуса, а точнее, тех, кто стоял за ним. Оно в полной мере обнаружилось во время подготовки Брест-Литовского мирного договора. Вот как пишет об этом Д. Шуб: "Вскоре после захвата власти большевиками и заключения ими перемирия с Германией, между Парвусом и германским правительством и высшим военным командованием возникли серьезные разногласия о форме мирных переговоров с большевистской властью. Парвус (как и лидеры германской социал-демократии Эберт, Шейдеман и некоторые другие лидеры большинства Рейхстага) настаивал на переговорах между парламентариями обеих сторон в нейтральной стране. Радек, Ганецкий и Воровский сначала поддерживали в этом Парвуса. С середины ноября до Рождества Парвус был в Стокгольме и был в постоянном контакте с Радеком и Ганецким. Их явная цель была обойти и правительство кайзера, чтобы таким образом подорвать его силу. Иначе говоря, они хотели свергнуть германское правительство по возможности скорее вместо того, чтобы ждать, когда в Германии вспыхнет революция. Но германское правительство и высшее военное командование на это не пошли. Мирные переговоры произошли в Брест-Литовске, в главной квартире германских восточных армий... Хотя Парвус и после декабря 1917 года поддерживал сношения с германским министерством иностранных дел, но прежнего взаимного доверия междуними уже больше не было".316

Необходимо заметить, что немцы и до того порой понимали несовпадение своих интересов с интересами Парвуса. Об этом, в частности, свидетельствует советник германского посольства в Стокгольме фон Ритцлер, сказавший в одном из посланий министру Бергену о том, что "наши (немцев и Парвуса.-И. Ф.) интересы опять совпадают".317 Следовательно, бывало и так, что они не совпадали. И немцы это понимали. И все же многие из высокопоставленных немецких чинов проявляли удивительную доверчивость к Парвусу. Тот же фон Ритцлер писал о нем в декабре 1917 г.: "Он действительно выдающийся человек и у него масса прекрасных идей. Может оказаться, что скоро нам будет смысл строить свою русскую политику, опираясь на более широкие круги, чем те, которые представляет Ленин. И в этом случае он для нас очень нужен".318 А несколько раньше, в апреле названного года, германский посол в Копенгагене Брокдорф-Ранцау так отзывался о Парвусе: "Гельфанд реализовал несколько чрезвычайно важных политических мероприятий" и в России "он был одним из первых, кто работал на то, что составляет нашу цель ... он чувствует себя немцем, а не русским, несмотря на русскую революцию, которая должна его реабилитировать ... он был бы чрезвычайно полезен не только в решении вопросов международной политики, но и внутренней политики империи".319

Патриот Германии Гельфанд, чувствующий себя немцем, чрезвычайно полезный в делах внутренней жизни империи,-какая поразительная (если не подозревать здесь сговор) доверчивость, слепота и наивность! Правда, в Германии были политики, которые недоверчиво и скептически относились к Парвусу. К ним, по-видимому, принадлежал министр иностранных дел Готлиб фон Ягов. Но большинство, похоже, так и не поняли подлинных планов Парвуса, стремившегося не только уничтожить историческую Россию, но и заодно ликвидировать монархию в Германии.

Итак, финансирование революции в России, осуществлявшееся Парвусом, состояло из "немецких денег", а также "денег Парвуса". Первые служили прикрытием для вторых, что до сих пор сбивает с толку исследователей, "зациклившихся" на "немецких деньгах".

Какие бы крупные суммы ни тратили немцы, Парвус и его наставники на революционное разложение России, они могли быть уверены, что вернут их с избытком. Такую уверенность подсказывал многолетний, можно сказать вековой, исторический опыт. Преобразования, перестройки, реформы, революции в России, приводившие российское общество в состояние деструкции и разлада, всегда сопровождались утечкой на Запад огромных богатств. Даже с этой точки зрения наши западные соседи были заинтересованы в том, чтобы русский народ почаще был охвачен такого рода переделыванием своей жизни.

Эпоха петровских реформ расплодила массу мздоимцев и казнокрадов, которые в сутолоке преобразований сколотили несметные состояния. Это было, по выражению современного исследователя криминального прошлого, "шальное время, когда сын конюха мог стать герцогом, крестьянка-императрицей ... Это было время, когда огромные российские капиталы оседали в лондонских и амстердамских банках".320 Особенно отличился здесь "светлейший князь" А. Д. Меншиков, который алчным своим нутром чувствовал "всю непрочность института частной собственности в России" и потому вывозил наворованные деньги за границу. Он поместил в лондонский и амстердамский банки 9 млн руб. а также на 1 млн. руб. бриллиантов и разных драгоценностей.321 Богатства по тем временам сказочные. Капиталы, добытые лихоимством и воровством, Меншиков тайно переправлял на Запад с помощью посредников, таких, например, как венский резидент Авраам Веселовский, который и себя, конечно, не забывал.322 Некоторые суммы Меншиков "размещал в западных банках совершенно открыто. Переводы этих денег производились в целях обеспечения внешнеторговых операций светлейшего князя. О масштабах "заморской" торговли Александра Даниловича можно судить по тому факту, что в 1726 году он отправил в Амстердам 14099 пудов только почепской пеньки".323

Из следственного дела П. П. Шафирова узнаем, что и этот "птенец гнезда петрова" имел деньги, очевидно, не малые, "вне государства", т. е. на Западе.324

 

Характерное зрелище являют собой братья Соловьёвы, Дмитрий и Осип Алексеевичи. Дмитрий Соловьев был назначен в 1710 г. обер-комиссаром в Архангельск для осуществления внешней торговли. А несколько ранее, в 1707 г., Осип Соловьев прибыл в Голландию в качестве комиссара по приему и реализации казенных российских товаров. В их руках оказалась торговля пшеницей, рожью, льном, смолой, пенькой, вывозимыми из России. Стало быть, в 1710 г. "сложилась уникальная в истории отечественной номенклатуры ситуация: один брат распоряжался закупкой экспортных товаров, другой — их продажей в Западной Европе. Для предприимчивых и авантюристичных Соловьевых пробил час".325 Начала действовать "организованная братьями-комиссарами международная преступная группа. Располагая широкими должностными полномочиями, имея в своем распоряжении значительные суммы казенных капиталов, Дмитрий и Осип Алексеевичи развернули невиданную по масштабам контрабандную торговлю запрещенными к частному вывозу товарами, — в первую очередь хлебом. Действуя через подставных лиц, Д. А. Соловьев закупал в Архангельске параллельно казне зерно, которое затем, минуя таможню, отгружалось в Амстердам. Далее в дело вступал Осип Алексеевич. Прибыль братья помещали в голландские и английские банки ".326 В Голландии братья приобретали алмазы и недвижимость. Приобретение недвижимости намекает на то, что Соловьевы "намеревались, набрав капиталы, свернуть криминальны! промысел и, покинув нестабильную Россию", поселиться в Голландии или Англии.327 Не случайно Осип Соловьёв, как об этом свидетельствовал сам Петр I, был "написан бургиером амстердамским", т. е. имел, выражаясь современным языком, двойное гражданство. Чем не картинка из дня нынешнего?!

И. Солоневич, оценивая факт утечки в петровское время русского капитала на Запад, не без основания говорил, что "заграничные банки на шкуре, содранной с русского мужика, строили мировой капитализм", что "русский мужик был, по существу, ограблен во имя европейских капиталистов".328 Быть может, Солоневич несколько заострил вопрос. Но бесспорно одно: во времена петровских преобразований произошла огромная перекачка русских богатств на Запад, что было очень выгодно западным дельцам.

Перенесемся в другую эпоху, связанную с отменой крепостного права в России. Крестьянская реформа 1861 г. означала серьезную ломку общественных отношений, появление новых условий хозяйствования, что порождало в обществе ощущение неустойчивости и не стабильности. Потребовалось немало издержек "пускового периода по освоению нового социального строя .. Прежде всего старый барин-крепостник по общему правилу совсем не мог их освоить и до прихода ему на смену "чумазого" кулацко-купеческого предпринимателя во избежание неприятных встреч со всей бывшей "крещеной собственностью" чаще всего удалялся на покой I столицы или за границу проедать там свои выкупные свидетельства, а затем и родовые дворянские гнезда. У Щедрина имеются незабываемые образы таких порхающих налегке за границей бар, которые из Парижа или Монако то и дело шлют своим управителям срочные телеграммы о продаже своих родных Тараканих, Опалих, Бычих, Коняих и т.п., ставших теперь для них лишь обузой, и о присылке денег.-Vendez Russie vite, envoyez d`argent (Продавайте скорее Россию, высылайте денег!), вот в последнем счете как звучали в передаче Щедрина эти телеграфные приказы из "прекрасного далека". Сопоставляя с этим литературным свидетельством отчетные данные об отливе золота за границу после крестьянской реформы", получаем "некоторое представление и о небывалых до того масштабах этой операции. Если ограничиться для большей ясности вывозом и ввозом золота в монете и слитках только по европейской границе, то получим такие итоги за 1860-1867 гг. Шесть лет подряд после реформы русское золото лилось непрерывным потоком за границу. И это, несмотря на внешние займы: в 1862 г. — на 15 млн. ф.ст., или 96 млн. руб. золотом, и англо-голландский заем в 1864 г. на 38 млн. руб. Если бы эти займы на 134 млн. руб. не удалось заключить, то отлив золота из России за указанные шесть лет повысился бы, стало быть, до 277 млн. руб. Но и это еще не все. Верная своему лозунгу "недоедим, а вывезем", русская деревня перекрыла за 1861-1866 гг. ввоз по европейской границе вывозом минимум на 178 млн. руб. Таким образом, полное сальдо всех платежей, золотом и товарами ... составило не менее 455 млн. руб. Конечно, в эту сумму вошли и платежи по государственным внешним займам, и проценты на иностранные капитальные вложения в России, и многое другое. Но такого рода платежи бывали и до 1861 г. и после 1866 г., а подобного отлива ценностей за границу не бывало ... ".329

Обратимся к середине 1890-х годов, или к кануну Первой русской революции. И в это время из России за рубеж, в частности в Соединенные Штаты Америки, уходили миллионы и миллионы золотом, спасая от банкротства многих американских банкиров и спекулянтов.330

Кстати, свидетели тому и американцы. Некий А. Уайт, выступая в комиссии по иностранным делам палаты представителей Конгресса США, говорил: "Я знал одного великого русского, Сергея Витте. Это он, в бытность свою министром финансов, наделял нас в Америке во время президенства Кливленда, для поддержания нашей валюты, многими и многими миллионами золота. на самых сходных условиях".331

Во время Первой русской революции поток золота из России в западные страны еще более усилился. Это подтверждает никто иной, как "великий русский, Сергей Витте": "Окончание войны (с Японией. — И. Ф.) требовало приведения всех расходов, вызванных войною, в ясность и ликвидации их. Вследствие войны и затем смуты финансы, а самое главное, денежное обращение начали трещать. Война требовала преимущественно расходов за границею, а смута так перепугала россиян, что масса денег — сотни миллионов — были переведены за границу. Таким образом, образовался значительный отлив золота".332 Важным для нашей темы является указание Витте на то, что перепуганные "смутой" россияне ринулись со своими деньгами в зарубежные банки. Сам Витте в этом отношении был, по-видимому, не из храброго десятка и хранил свои "значительные сбережения" в немецком банке, директором которого являлся Мендельсон-Бартольди.333

Новый колоссальный отлив российских богатств на Запад произошел в 1917 г. и продолжался в последующие годы. Способы утечки были самые разнообразные: от контрибуционных выплат до воровского и жульнического вывоза ценностей. Появились многочисленные иноземные дельцы, специализировавшиеся на расхищении богатств России и составившие себе на этом огромные капиталы. К числу их принадлежит известный А. Хаммер, неимоверно обогатившийся именно в 20-е годы. Его имя звучит нарицательно для всех остальных расхитителей российского добра. Нет никаких сомнений в том, что "немецкие деньги", как и все другие, вложенные в организацию революции в России, окупились во сто крат. На революционных потрясениях у нас Запад делал свой грязный бизнес.

 

И сейчас мы являемся свидетелями нового грабежа России Западом, бесстыдно осуществляемого с помощью "демократических реформ" и насильственного насаждения капиталистических отношений. В ходе так называемой либерализации цен и приватизации экономика страны была приведена в хаотическое состояние и перешла все мыслимые пределы падения. В считанные месяцы личные сбережения граждан России превратились в пыль. На Запад потекли сотни тонн золота, драгоценности, разнообразное сырье, включая стратегическое, в западных банках оседали и оседают сотни миллиардов долларов. Не замедлил сказаться фундаментальный демографический результат проводимого в стране эксперимента: началось вымирание русского народа, особенно в центральном, исторически коренном регионе России. Такова цена смуты, поразившей Россию не без стараний извне. Скажем больше: Россия этой смутой во многом обязана Западу. Настанет, конечно, час, когда русский счет будет ему предъявлен.

Итак, опираясь почти на 300-летний исторический опыт, можно утверждать, что нестабильное внутреннее состояние России было всегда чрезвычайно выгодным и полезным для Запада, позволяя ему выкачивать из нашей страны огромные богатства, питающие его экономику и финансы. И уже с этой точки зрения, как мы отмечали ранее, Запад был заинтересован в том, чтобы Россия переживала смутные времена.

Парвус и его вдохновители, как мы знаем, ставили вопрос более радикально. Работая на революцию против России, они стремились покончить с исторической Россией, расчленив ее на ряд мелких самостоятельных государств. Вместе с тем они вынашивали кое-какие планы по отношению к Германии. Что им удалось осуществить, а что не удалось?

Удалось ликвидировать две мощные монархии в России и Германии, под обломками которых погибла австро-венгерская монархия. Следовательно, были пущены под откос три империи, стоявшие на пути установления "мировой закулисой" мирового господства. Но наибольший урон, как и планировалось, понесла Россия. В ней не только было уничтожено самодержавие, но и была физически устранена руками большевиков царская фамилия, причем это имело символический, на наш взгляд, характер. Показательно место расправы. "Над городом на самом высоком холме возвышалась (возносилась) Вознесенская церковь. Рядом с церковью несколько домов образовали Вознесенскую площадь. Один из них стоял прямо против церкви; приземистый, белый, с толстыми стенами и каменной резьбой по всему фасаду. Лицом-приземистым фасадом — дом был обращен к проспекту и храму ... ".334 Это - дом отставного инженера и крупного екатеринбургского коммерсанта Ипатьева.

Едва ли следует сомневаться в том, что, по идее организаторов убийства государя и его семьи, самое высокое место в городе с храмом-знаковое, сакральное место. Таковым оно было, безусловно, и с точки зрения православных верующих. Вот почему убийство в сакральном месте самодержца, личности, по канонам православия, сакральной, означало сатанинское попрание православной веры.

 

Есть еще один символ, на который обычно не обращают внимание: убийство царя в доме Ипатьева. Невольно напрашивается параллель: Ипатьевский монастырь, откуда началось восхождение Михаила Романова на русский престол и, следовательно, начало правления династии Романовых, и Ипатьевский дом, где был убит Николай Романов — последний русский царь. Ипатьевский монастырь и Ипатьевский дом символизировали, по всему вероятию, начало и конец власти Романовых.

О символическом смысле убийства "Помазанника Божия" говорил митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский владыка Иоанн, делая несколько иные, но правильные акценты: "В 1918 году при странных, таинственных обстоятельствах совершено зверское убийстве царской семьи и их ближайших слуг. Зачем? Ведь никакой политической опасности царственные узники к тому времени уже не представляли — это ясно любому непредвзятому исследователю. Убивая Русского Православного Царя — символически убивали законную, христианскую, национальную власть. Убивая наследника — убивали и будущее России. Убивая вместе с Августейшей Семьей их верных слуг — убивали всесословное общенародное единение, к которому так стремилась всегда русская жизнь".335

Но не только злодейское убийство Августейшей Семьи нанесло огромный вред русскому православному сознанию. Вся политика большевиков вплоть до Великой Отечественной войны была направлена против православной церкви, которая подвергалась чудовищным гонениям, а ее иерархи — жестоким преследованиям. Разрушались и осквернялись храмы. Воинственный атеизм калечил души людей, обращая их в безликую массу, живущую по плотским законам "мира сего", где все дозволено, если совершается ради приближения коммунистического земного рая. Религиозные недруги России могли радостно потирать руки, а творцы революции против России чувствовать удовлетворение. Но Промыслом и Попечением Божьим русская церковь, несмотря ни на что, устояла, а православная вера не угасла. "Злобесный", как выражались наши предки, замысел покончить со святоотеческой верой не состоялся.

Не удалось реализовать и основную мысль плана Парвуса, предусматривавшую расчленение России на малые государства. Распад страны, начавшийся после Февраля и при Керенском оформившийся в целенаправленную политику, был остановлен большевиками, которые выступали против децентрализации по принципиальным мотивам. В "Критических заметках по национальному вопросу", опубликованных в конце 1913 г., Ленин подчеркивал, что марксисты негативно относятся к децентрализации. Время, полагал он, диктует необходимость существования "возможно более крупных и возможно более централизованных государств". Поэтому "при прочих равных условиях" сознательный пролетариат всегда будет отстаивать более крупное государство. Он всегда будет бороться против средневекового партикуляризма, всегда будет приветствовать возможно тесное экономическое сплочение крупных территорий, на которых могла бы широко развернуться борьба пролетариата с буржуазией".336

 

Ориентация Ленина на мировую революцию, в которой России отводилась роль своеобразного локомотива, совершенно исключала, на. наш взгляд, идею расчленения Российской империи на ряд мини-государств, поскольку задавать тон в этой революции могла только крупная и мощная держава, способная своей громадой потянуть за собой другие европейские государства.

Таким образом, Ленин и большевики являлись "сторонниками сохранения крупного централизованного, унитарного государства, развивающегося как социалистическое по характеру своей социально-политической системы и допускающего национально-территориальную автономию отдельных народов в рамках этого единого государства".337 Им, следовательно, было не по пути с Парвусом и теми, кто преследовал цель территориального раздела России.

Отсюда логически вытекала конкретная политика большевиков по восстановлению территориального единства России, существенным образом нарушенного после февральского переворота. В. В. Шишкин пишет:

"К концу 1918 года советская власть существовала лишь на территории, примерно равной по своим размерам феодальной Московии до завоевательных походов Ивана Грозного. Спустя четыре года части бывшей Российской империи за относительно небольшим изъятием вновь были включены большевиками в единое государство, которое по своему сплочению и подчинению центральному руководству по крайней мере не уступало старой самодержавной монархии. Это, помимо прочего, стало результатом достаточно последовательной национальной политики новой власти, которая проводила ее, в то же время сообразуясь с реальной обстановкой, складывавшейся после Октября 1917 г. в национальных окраинах России и в пограничных с ними государствах ".338

Стало быть, большевикам потребовалось всего четыре года для восстановления единой России. Чтобы по-настоящему оценить данный факт, надо вспомнить, в каком состоянии распада находилась страна вскоре после Октября. В одном из докладов, переданных германскому статс-секретарю в начале декабря 1917 г., читаем:

"Обстановка в самой России неописуема. Образовалось множество различных независимых республик, и последняя новость - возникают уже немецкие республики военнопленных. В некоторых местах, где были расположены лагеря военнопленных, хаос и беспорядок позволили пленникам взять управление и организацию питания в свои руки, и сейчас они кормят не только себя, но и окрестные деревни. Русские крестьяне чрезвычайно довольны таким оборотом дела и вместе с пленными образовали что-то вроде республиканского правления, которое возглавляют немецкие пленные. Это можно , назвать новым явлением в мировой истории. Поистине Россия в еще большей степени, чем Америка, страна неограниченных возможностей".339 Автор доклада, как видим, рисует обстановку полного паралича центральной власти. И тем не менее большевистская власть утвердила себя и восстановила государственное единство. И в этом ее бесспорная заслуга.