Содержание материала

 

Раздел 1

СОРАТНИКИ

Н.И. БУХАРИН

ЛЕНИНСКОЕ ВОСПИТАНИЕ МОЛОДЕЖИ

(Из доклада на 6-м Всероссийском съезде комсомола)

Против моды, модных словечек

Молодежи всегда свойственно до известной степени кокетничать своим радикализмом (радикализм есть одно из непременных свойств молодежи). Но нужно вспомнить при этом об одном из очень хороших изречений Маркса: «Быть радикальным—значит понять вещь в ее корне». К сожалению, и в нашей партии и в еще большей степени среди молодежи существует радикализм чисто внешний, когда есть радикальная фраза, а нет радикального содержания. Маркс говорил: «Быть радикальным — значит понять вещь в ее корне», а очень часто наши молодые товарищи схватывают вопрос не за корень, а за верхушку, да и то за пустоцвет. Если мы желаем следовать марксистской и ленинской традиции, необходимо протестовать самым энергичным образом против этого верхоглядства. Вот почему вопрос о нашем политическом просвещении есть отчасти вопрос об учебе, но не об изолированной учебе, которая не соединяется с жизнью, а, наоборот, о такой учебе, которая соединяется с практикой, практикой двигается, но которая в то же время не перестает быть глубоким усвоением действительных знаний, избегая поверхностного верхоглядства, при котором это знание заменяется некоторым внешним, организационным тренажем, например умением проводить собрания, что, конечно, также необходимо, умением носить портфель под мышкой, умением писать резолюции, тезисы и т. д., но абсолютным легкомыслием к целому ряду существенных вопросов нашей политической жизни.

Я в связи с этим должен отметить еще одну вещь. Владимир Ильич чрезвычайно следил всегда за всем тем новым, что выдвигается жизнью, и он формулировал все необходимые повороты, которые диктуются этим новым.

Но Владимир Ильич в то же время был самым ярым противником внешней моды. Против моды, модных словечек, модных выражений, вообще всего модного, т. е. поверхностно заразительного, которое по существу дает очень мало, против этого Ленин был настроен со всей силой. Нам нужно избежать в постановке всей нашей политпросветительной работы того, чтобы наши лозунги о ленинизме не превратились в простую моду.

 

Ленин оставил теоретический железный инвентарь

Изучение заменяется хлесткой фразой. Здесь в особенности нужно отметить одну опасность, против которой должно с самого начала бороться. Что такое ленинизм? Ленинизм есть марксизм эпохи непосредственного сражения пролетариата с буржуазией, эпохи борьбы против империализма на началах пролетарской диктатуры. В этом мы все с вами согласны, и я не имею здесь возможности долго останавливаться на этом вопросе. Что В. И. внес в общую сокровищницу марксизма колоссальное количество действительно нового и не только практически нового,—об этом уже мы не будем говорить, это ясно всем. В. И. подробно разработал вопрос об империализме, он, как никто, разработал аграрный и крестьянский вопросы и создал в значительной мере и развил учение о блоке между рабочим классом и крестьянством. Он не только возвратил марксистскую мысль к свежим истокам настоящего революционного марксизма в области учения о диктатуре рабочего класса, но он углубил это учение — учением о Советской власти и о советской форме диктатуры рабочего класса в противоположность мелкобуржуазной и крупнобуржуазной демократии. Но это вопросы, на которых останавливался почти каждый, кто говорил о Ленине и ленинизме, и поэтому я не буду освещать их во всей подробности. Эти вопросы громадной важности, громадной сложности составили теперь наш теоретический железный инвентарь на целый ряд десятилетий нашего развития не только в России, но всюду и везде, где есть коммунистические партии.

Ленин был первоклассным марксистом

Почему было возможно это огромное приращение нового? Почему тов. Ленин мог это новое дать? Он смог это новое дать потому, что, с одной стороны, он был величайшим знатоком старого, т. е. того, что дали нам Маркс и Энгельс, а с другой стороны, он на основе этого старого детально изучал новые факты. Теперь очень крайний черносотенец, когда-то бывший наполовину наш соратник, Петр Струве, теперешний экс-министр барона Врангеля и одна из самых злобствующих фигур в стане наших противников, в 90-х годах, во время борьбы марксистов с народниками, определил тов. Ленина, как замечательнейшего своим ортодоксальным отношением к Марксу и самого выдающегося его знатока. Эта характеристика, которая была дана тогда Ленину со стороны Петра «фон Струве», являлась и является по сие время совершенно правильной. Тов. Ленин был замечательнейшим знатоком марксизма, он настолько хорошо изучил Маркса и Энгельса, настолько проникся марксизмом, что марксизм сделался у В. И., как я говорил в одной из своих статей, своеобразным шестым чувством, вошел в его плоть и в кровь. Именно поэтому мог тов. Ленин с такой верностью, с таким проникновением, с такой глубиной поставить дело изучения явлений новой эпохи, отмечать все то, что складывается теперь, и соответствующим образом давать глубоко практические и глубоко жизненные лозунги.

Без изучения Маркса изучать Ленина нельзя

В связи с этим, позвольте мне сделать одно замечание, которое непосредственно касается нас всех, нашей партии, и в то же самое время особенно, пожалуй, вас, т. е. нашей комсомольской организации. Нельзя представлять себе дело так, что можно читать Ленина, абсолютно не изучая Маркса. Между тем такая тенденция у нас имеется. Эта тенденция есть одна из самых вредных тенденций, против которой мы должны бороться, потому что если мы будем брать дальнейшее приложение марксизма, т. е. развития марксизма, не зная основ этого развития, то тогда мы никогда не поймем ни ленинизма, ни марксизма. Мы не можем быть хорошими ленинцами. Мы не сможем вести научной марксистской и ленинской политики по отношению к целому ряду классов, не сможем правильно строить нашу практику, если мы будем проходить мимо марксизма в иллюзорном заблуждении, что ленинизм может быть понят без марксизма.

Если В. И. был таким замечательным стратегом, то это в значительной мере объяснялось тем, что он был и замечательным теоретиком пролетарского движения. Но—в свою очередь—он внес так много нового, оплодотворил марксистскую теорию, двинул ее дальше вперед только потому, что совершенно прочно опирался на те завоевания, которые были сделаны марксистской мыслью до него. Для нас это должно быть заповедью. Мы должны быть хорошими марксистами, мы должны знать основы марксизма, быть прекрасными знатоками всего того, что оставил нам тов. Ленин. Наконец, мы должна на основе этого знания, на основе марксизма, на основе его завершенной формы—ленинизма сами изучать новое при помощи тех методов, которые завещал нам наш великий учитель.

Здесь мы наталкиваемся сразу на один очень важный практический вопрос. Что значит, прежде всего, знать все сочинения Маркса? Но этого тоже недостаточно. Нужно их понимать, потому что есть люди, которые знают сочинения Маркса так, что могут сказать — на какой странице какое слово написано, но абсолютно не понимают ни аза, что к чему. Следовательно, нам нужно знать так марксизм, чтобы это нам давало гарантию, что мы понимаем дух этого учения.

Надо добросовестно изучать марксизм

Но, как и все на свете, и это понятие о знании марксизма точно так же относительно. Если вы спросите: что же вы предлагаете? Предлагаете ли вы в своем докладе, чтобы все комсомольцы знали все три тома «Капитала», теорию прибавочной ценности, переписку Маркса и Энгельса и т. п.? Конечно, такого требования нельзя поставить ни по отношению к партии, ни по отношению к комсомолу, и не об этом идеальном знании я хочу здесь говорить, и вовсе не в том была бы беда, если бы половина и даже девять десятых из нашей организации не читали всех сочинений Маркса и Энгельса.

Мы должны понимать, что мы есть единственная партия, единственная организация, которая ведет научную политику, потому что марксизм есть единственно правильная научная политика. Никто из наших противников не в состоянии так учитывать шансы на победу, как мы, потому что у нас есть в руках марксизм. Но для того, чтобы этим инструментом пользоваться, для того, чтобы поворачивать его с такой же блестящей ловкостью, как проделывал это тов. Ленин, нужно все это знать, и не формально, не заучивать, не вызубривать, не знать верхушку, а действительно знать, добросовестно работать над этим и работать над самим собою, как работал тов. Ленин.

Вам нужно политпросветительную работу в значительной степени производить самим: в том числе выпускать соответствующую литературу. Но если вы будете плохо знать Маркса и Ленина, то вы этих вещей не сумеете сделать. Поэтому такое положение вещей, когда ваш актив, руководители вашей организации не разбираются в вопросах сами и когда все развитие заменяется этим организационно-агитаторским тренажем, натасканностью, известной внешней рутиной, становится опасным, против этого положения нужно вести борьбу.

Лозунги, теоретические положения соединять с опытом масс

В этом вся мудрость соединения теории с практикой. Для чего нам нужна теория? Теория нужна для того, чтобы изучить нам цели, пути, средства и т. д. Когда теория становится силой? У Маркса есть известное положение, что «теория становится материальной силой, как только она овладевает массами». И это, безусловно, правильно. Каким образом революция дошла, каким образом мы, русские марксисты, большевики, дошли до лозунга союза между рабочим классом и крестьянством? Почему теперь эта идея, которая получила заряд от практики и потом была подработана очень хорошо теоретически, почему сейчас она оказалась силой? Потому что она овладела массами, потому что наши рабочие, наши пионеры, наша молодежь едут в деревню со своим шефством и несут лозунг смычки рабочего класса и крестьянства. Эта идея перешла в кровь и плоть огромнейшего количества людей, эта идея овладела массами и стала практической боевой силой, которая решает события, благодаря которой держится огромное государство. Нужно призадуматься, каким образом делать всякое теоретическое положение силой. Нужно, чтобы массы усвоили его, а когда массы его усвоят? В. И. выдвигает такое положение, что массы прочно усваивают только то, что переживают на собственном опыте. Поэтому необходимо нашу пропаганду вести таким образом, чтобы получилась смычка между нашими теоретическими положениями, лозунгами и опытом самих масс. В. И. (и в этом одно из величий тактического гения Ильича) всегда придумывал такие лозунги, которые хватали массы за сердце. Эти лозунги были чрезвычайно простыми. Но эта простота—отнюдь не та простота, которая хуже воровства. У нас сейчас тоже есть много любителей выдумывать лозунги, которые забываются через два-три дня. И у вас, в комсомоле, тоже, если кой-кто из старших скажет, что нужно, чтобы партия насчитывала миллион, то комсомольцы еще надбавят полмиллиона, потом дадут лозунги, еще надбавят, а смотришь, через 2—3 недели никто об этом лозунге не помнит. Это шаблонное выставление лозунгов, а у Ленина были простые лозунги.

Как Ленин работал над простым лозунгом «Вся власть Советам»

Чтобы показать, как серьезно работал над лозунгами Ленин, я приведу вам несколько примеров. Вот лозунг «Вся власть Советам»—лозунг, который сейчас обходит все части земного шара, который для нас существует как нечто непререкаемое, как любое физическое тело. Тем не менее посмотрите, как большевики дошли до этого лозунга и как он подработан. Если возьмете просто книжную литературу, то есть специальная работа Ленина «Государство и революция» — обоснование этого лозунга. Если бы не было книжки «Государство и революция», разве была бы у нас такая ясность в этом лозунге? Никогда!

Понадобилось снова перепахать полностью Маркса, снова пройти по этой марксистской линии, изучить все, что было сказано у Маркса и Энгельса; затем учесть опыт революций 1905 и 1917 гг. Как он прорабатывался у Ленина? Ведь все наши экономические споры, склока с меньшевиками, споры с тов. Троцким, весь этот опыт революции 1905 и 1917 гг. и определил в значительной степени этот лозунг. Наконец, третье положение—оценка мелкобуржуазных партий и оценка вместе с тем буржуазной и мелкобуржуазной демократии. Ведь мы противопоставляем лозунг «Вся власть Советам» мелкой буржуазии и буржуазной демократии, а это связано, с одной стороны, с теорией государственной власти, а с другой стороны, с оценкой мелкобуржуазных партий. А посмотрите, какая громаднейшая литература есть у нас по этому вопросу, и не только старая литература, в виде блестящих исключительных работ Маркса и Энгельса по поводу мелкобуржуазных партий (я имею в виду их исторические работы), но какая огромная наша литература специально по полемике с меньшевиками. Эта литература собрала весь наш громаднейший опыт, чтобы правильно оценивать мелкобуржуазные партии. Много лет тому назад в обывательских кругах считали, что эсеры в тысячу раз революционнее большевиков, зарождавшихся тогда, революционнее всех социал-демократов, революционнее всех марксистов, потому что они швыряли бомбами, а мы говорили, что этого не нужно, и выдвигали вместо бомб вооруженное восстание. Тогда, много лет тому назад, на основании тщательнейшего изучения старого опыта в Европе, на основе изучения наших отношений, было сделано предсказание, чем кончат эсеры, и Плеханов, тогда еще революционер, писал, что «социалистов-революционеров можно характеризовать так, что их социализм не революционен, а их революция не имеет ничего общего с социализмом». И это оправдалось целиком. Мы тогда говорили, что эсеры — это либералы с бомбами и, как только удастся свалить царизм, тогда бомбы отпадут, а если не отпадут, то направятся против рабочего класса. Тогда нас считали сумасшедшими, ибо как же можно людей, которые на каторге сидят, которые борются с самодержавием, рискуют своей жизнью, так называть? А их «так» называли, и название это оправдалось на все 100%, выражаясь языком людей коммерческих. Вот как обстоит дело.

Этот опыт оценки мелкобуржуазных партий вошел в основу для выработки лозунга «Вся власть Советам».

Я взял один лозунг, разобрал его происхождение и показал, какая громадная работа за этим скрывалась и над самими собой и над другими, какая громадная политико-просветительная работа потребовалась, чтобы сформулировать правильно лозунг, который стал ходовым. Вот как вырабатывались эти лозунги.

Лозунг Ленина перехода к нэпу был основан на учении Маркса

Возьмем поворот к нэпу. Скажите, пожалуйста, можно было бы произвести поворот к нэпу, если бы мы не имели представления об учении Маркса о мелком товаропроизводителе, о рынке и выделении буржуазии из такого простого товаропроизводителя? Нельзя. Должен сказать, что и мне лично не совсем была ясна вся необходимость изучения старого для того, чтобы правильно ориентироваться в новом. Мы вели с тов. Лениным спор на VIII съезде нашей партии по вопросу о формулировке нашей программы. Я говорил, что не нужно в нашей программе описывать простой капитализм, который был десятки лет тому назад, потому что мы шагнули вперед, достаточно, мол, анализа одного империализма, который есть у В. И. Ленина, а мимо остатков старого пройти. Ленин говорил: «Извините, так ставить вопрос нельзя, потому что у нас есть колоссальная база — мелкий производитель. Из него на основе товарной конкуренции (что находит себе объяснение, с нашей точки зрения, в марксистском учении о простом товарном производстве) обязательно будет химически выделяться новый буржуазный слой. Это нужно вставить в программу. Нужно не ограничиваться только новым, но нужно подковать это новое старым». Вот как Ленин ставил вопрос, и он был целиком прав. Мы теперь ясно видим, насколько далеко видел наш старик. Мы находились в страшном революционном энтузиазме и рисовали себе только одни солнечные перспективы. Ильич умел вовремя взять нас за шиворот и подтянуть: «Смотрите, будет еще то-то и то-то, и будьте готовы. Не плюйте в старый колодезь, еще придется попить из него не один десяток раз». Он ставил вопрос и был целиком прав.

Лозунг перехода к нэпу был основан на учении Маркса о простом товарном производстве, о взгляде на крестьянство и т. д., но, кроме того, на основе изучения конкретной действительности, на основе умения нюхать, что нового происходит, на основе умения ориентироваться в области настроения классов, схватывать их изменяющееся соотношение.

Еще о лозунге и латыни у Ленина

Я возьму еще какой-нибудь лозунг, который смущает горячих и молодых революционеров, например, выставленное В. И. положение, что «коммунизм нельзя строить одними коммунистическими руками». Это звучит на первый взгляд очень парадоксально. Если какому-нибудь горячему, вновь испеченному коммунисту, где-нибудь в Австралии, преподнести этот лозунг, он ощетинится изо всех сил и увидит в этом посягательство на его коммунистическую девственность. Но для того, чтобы до этого лозунга добраться, нужно иметь колоссальный опыт изучения не только старого, но и нового, нужно глубочайшее проникновение в то, что рабочий класс станет у власти, он должен будет всякую веревочку использовать в хозяйстве, хотя бы она и топорщилась против диктатуры пролетариата.

Ильич просто подходил к вопросам и давал простые лозунги. Но многие не понимают, что эта простота потому и была простой, что опиралась на колоссальные знания и опыт. Это была простота такая, которая представляет из себя продукт напряженнейшей работы над самим собой. Это нужно понять и этому нужно учиться в нашей политико-просветительной работе.

Когда В. И. говорил, что теперь нужно бросать латынь, нельзя говорить: «Эксплуатировать эксплуататоров», а нужно говорить: «Грабь награбленное». «Нужно бросить латынь и взяться за простой русский язык», многие понимали это так, что, вообще говоря, так как много хороших книжек, и «Капитал» Маркса в том числе, написаны по способу латыни, читать их не нужно. Совсем не то. Для того чтобы перевести что-нибудь с латыни, нужно знать латынь. Для того чтобы воспользоваться марксистскими методами как следует, нужно овладеть марксизмом. В. И. мог говорить самым простым русским языком потому, что хорошо знал эту латынь. Это нужно совершенно ясно понять и усвоить.

При величайших революционных целях видеть все реальное, действительность, как она есть

Мне хотелось бы подчеркнуть еще несколько моментов, которые являются небезынтересными в данной связи. Одна из величайших особенностей ленинизма заключается в том, что он имеет в виду величайшие революционные цели и обязанности, а в то же самое время видит все реальное, всю действительность, как она есть. В одном месте В. И. говорит, что величайшая опасность для всякого революционера заключается в том, что он иногда видит вот это большое, великое и не видит действительности, не может поэтому повернуть, когда нужно, и приспособиться к обстоятельствам. Ленинизм в этом отношении на целом ряде примеров показал необычайную трезвость и реализм наряду с громаднейшим энтузиазмом. Этому в первую очередь нам нужно учиться.

Ленинизм — это срыв всякой словесной оболочки, фразы, всякого фетишизма, догматизма и заскорузлости и ясное представление реальности, которая есть налицо. Видеть реальность, это одна из особенностей, к которой нужно приучать решительно всех наших сторонников и в первую очередь—нашу молодежь. Позвольте привести несколько таких примеров для того, чтобы сделать мою мысль более ясной. Вот, например, мы всегда заявляем: мы пролетарская партия, мы бичуем, насколько хватает сил, все мелкобуржуазное, все мещанское, мы гордимся, говоря обычным языком, тем, что мы пролетарская партия.

А в то же время мы были бы ни к черту негодной пролетарской партией, если бы мы не могли вести за собой мелкую буржуазию, если бы мы не сумели вести за собой громаднейшее количество мелкого товаропроизводителя-крестьянина. Тот, кто не видит этого полностью, для того это есть красивая фраза: «Мы — пролетарская партия, прекрасно! Какой черт нам с мелкой буржуазией возиться». Если партия не видит полностью всего, она не годится для того, чтобы осуществить все, что заложено в пролетариате, чтобы осуществить пролетарские цели. Пролетарская партия во что бы то ни стало должна иметь определенные отношения к мелкой буржуазии, к крестьянству и вести их за собой. Тот, кто топорщится против этого, тот, кто может только превозносить пролетарский энтузиазм, тот уподобляется эстету, которому нравится все прекрасное, но который ни к черту не годится для революционной борьбы.

Уметь вовремя крикнуть, что наша партия — великая партия, а затем вовремя сказать, что тут вот трещит по всем швам,— только таким путем можно быть хорошими ленинцами.

Комсомол должен видеть и большие широты, и темные уголки в своей работе

Это особенно важно для вашей организации. Вы кричите больше всех насчет авангарда, это ваша застарелая болезнь. Но в то же время очень часто вы с недостаточной решимостью указываете на ваши недостатки, а для того чтобы быть хорошими ленинцами и вести политпросвещение внутри вашего союза, нужно уметь не только вовремя крикнуть насчет авангарда, но в то же самое время вовремя ткнуть перстом в ужасные язвы, которые могут быть.

Я говорил и повторяю, что в вашем союзе 75% политически неграмотных. Это огромнейшая язва в вашем организме, которую надо лечить во что бы то ни стало. И об этом говорить совсем не совестно. Если мы хотим быть ленинцами, мы должны об этом говорить и еще раз, и в третий, и в четвертый раз, пока не получим здесь совершенно определенного сдвига.

В этом-то и есть ленинизм, который видит и большие широты, и темные уголки, который умеет поднимать энтузиазм и вместе с тем с самым спокойным, трезвым, холодным видом указать на все болячки, чтобы вовремя их залечить и тем предотвратить болезнь или вовремя захватить ее, чтобы от этой болезни не умереть.

Мы все говорим, и Ленин неоднократно говорил, что коммунистическая партия такая хорошая, а потом вдруг он выступил на съезде металлистов и сказал, что один спец лучше десяти коммунистов и что наше большее зло, которое есть,—это комчванство и положение зазнавшейся партии. Тогда очень многие из нас лезли на дыбы и говорили, что для нас это, мол, обидно. Ни черта не обидно, в этом состоит действительная революционность, которая имеет мужество смотреть решительно на все просто. Это умение, разжигая громадные революционные страсти, с таким решительным видом указывать на свои собственные пороки и опасности — вот это есть отличительная черта ленинизма, которую всем нам нужно усвоить.

В особенности это необходимо вашей комсомольской организации. Молодежь вообще и по возрастному своему положению стоит на известной грани, и у нее одно может очень легко переходить в другое. Энтузиастическое отношение и экзальтированность, свойственные молодежи, могут легко перейти в болтовню. Давайте говорить по чести и откровенно, разве не бывает случаев, что в деревню приезжает комсомолец, совершенно молоденький, и подходит к бородатому мужику с таким видом, что он вот-вот возьмет его за бороду, что он, дескать, знает все, а мужик ничего не знает. Это есть неразумное, бестактное комчванское отношение. Оно, может быть, имеет под собою хорошую почву, что мы, мол, все можем, что наши ребята мир перевернут, но нужно знать, когда надо посмеяться, когда поплакать, когда крикнуть и когда помолчать.

В высших учебных заведениях очень часто наши комсомольцы делают все: они назначают профессоров, они вычищают всех, а посмотришь на успешность — 80% неуспевающих. Ни черта не знают, а вместе с тем определяют все науки. Самодеятельности много, а действительных знаний нет. С этой чертой нам необходимо бороться изо всех сил. Это есть одна из составных частей практического воспитания в духе ленинизма, потому что ленинизму ничего нет более органически противного, как все виды комчванства, в том числе и комсомольского.

Во всем учиться у Ленина

Я хотел еще несколько слов сказать относительно своеобразного приложения ленинизма к политпросвещению. Вообще говоря, ленинизм — не только теоретическое построение, но это и тактика, а когда мы являемся господствующим классом, то у нас, по сути дела, все оказывается тактикой, например: вопросы семьи, быта—тактика это или не тактика? Конечно, до известной степени тактика. Все человеческие отношения до известной степени «тактизируются». Какой вопрос ни тронь, раз он имеет общественное значение, то он приобретает характер политического вопроса. Например, открытие пивных как будто дело личного употребления, а тем не менее по этому поводу проводится политическая кампания, значит, это тоже политический вопрос. Вопросы быта, в том числе и комсомольского, в значительной степени вопросы очень интимные, но тем не менее они приобретают политический характер. Партия должна на быт реагировать. Быт определяет то одно, то другое настроение среди наших комсомольских организаций, а это настроение определяет их крепость.

Совершенно естественно, что целый ряд вопросов, над которыми мы раньше никогда не думали, или думали очень мало и которые выходят из общего политического аспекта, из-под общего угла зрения политики, теперь вдруг становятся для нас актуальными, злободневными, так как мы ответственны за все, что происходит в нашей стране. Тут много есть чему поучиться у Ленина. В его статьях и речах разработаны, хотя и не во всех деталях, вопросы методов работы и вопросы быта культуры в широком смысле слова.

В области самоорганизации мы опять впадаем в страшные крайности: то никакой организации, все без плана, всякий действует как ему угодно, то вдруг начинают накручивать такой НОТ, что все свободное время уходит на организацию НОТ, который теряет полнейший смысл при этом. То мы живем в состоянии полной распыленности, то строим такую вавилонскую башню организации, что потеем от организационной работы, а вся организационная работа идет на холостом ходу. Нужно учиться у Ленина, как распределять свое время, как нужно не болтать об организации, а делать ее и как нужно делать организацию, не крутящуюся на холостом ходу. Это одна из составных частей ленинизма.

Когда мне пришлось готовить доклад о высших учебных заведениях, о положении вещей в них и почему наши коммунисты там не учатся, то мне сначала товарищи из технического училища притащили список студенческих организаций. Я посмотрел и сказал, что этих организаций у них 100, они мне в ответ: «Вы сказали очень мало, у нас около 200». Как не умереть от истощения сил в таком случае! Многие из этих организаций ведут совершенно параллельную работу. А у нас в партии и в комсомоле разве нет таких вещей? Один иностранец изображает наше учреждение так: «Масса комнат, сидят ответственные работники с секретарями и секретаршами и друг с другом по телефону переговариваются». Это карикатура, но доля правды тут есть.

Беда в том, что в значительной мере это начинает проникать и в комсомол.

В. И. вел беспощадную борьбу против всего лишнего, против всякой непростоты, против всякой фразистости, против всяких излишних реорганизаций и против бумажных реформ. Целый ряд замечаний рассыпан блестящими, сверкающими жемчужинами по всем его сочинениям, их нужно подобрать и поучиться, как следует организовать свою работу.

Повернуть руль в сторону глубокой работы

Нам нужно, чтобы вся наша организационная работа была продумана настолько, чтобы каждый винтик в общем колесе нашего громадного союза выполнял свою долю полезной работы, нам нужно беспощадно уничтожать все то лишнее, что только тормозит работу, делает ее непродуктивной, нецелесообразной и ослабляет тем самым нашу организацию.

Товарищи, в ваш союз за последнее время влилось большое количество новых членов, которые не получили и той внешней организационной закалки, какую уже имеют старые члены союза. Это положение является определяющим задачи данного момента. Нужно обратить внимание на более углубленную работу, о которой я говорил в своем сегодняшнем докладе. Без этого мы не сделаемся настоящими ленинцами.

Основа нашей политпросветработы заключается в том, чтобы в разных прослойках нашего союза, разными путями, при помощи разных приемов повернуть руль в сторону более глубокой работы. Это не значит, что нужно сокращать рост нашего союза. Это не значит, что сейчас не нужно расти еще вширь. Но нужно все время иметь в виду, что надо вести дело и вглубь; неверно, что у актива нет времени, чтобы заниматься углубленной работой. Для этого нам нужно по-ленински распределять свое время, по-ленински работать, и если мы в этом смысле будем немного более ленинцами, чем были до сих пор, то у нас найдется время, чтобы повести работу вглубь, что совершенно необходимо при теперешнем положении вещей.

Работать вместе и под руководством ленинской партии

Вот те замечания, которые я хотел сделать. Я абсолютно не исчерпал темы. Я поставил несколько, быть может, второстепенных вопросов (не всегда, положим, второстепенных), о которых сравнительно меньше говорилось и о которых сравнительно меньше писалось. Если вы хотели бы иметь полное представление обо всем этом, то я просил бы вас заняться соответствующими вещами, которые уже напечатаны и которые вы можете очень хорошо прочесть, тем более что это соответствует основной линии моего сегодняшнего доклада, который взывает к вам, чтобы вы несколько больше читали.

Заканчивая свой доклад, я выражаю глубочайшую уверенность в том, что, когда вы переименовали свой союз, вы взяли на себя очень большое, но в то же время очень благодарное обязательство. Это не должно быть простым словом, это не должно быть простой парадной формой, это не должно быть фразой, вы обязаны теперь приняться за работу по изучению ленинизма. Наша партия, которая имела и будет иметь в вашем союзе одну из своих крепких и наиболее мощных опор, наша партия, которая сама переживала в истекшем году очень трудные моменты, надеется, что ваш союз пойдет за большинством нашей партии, которое воплощает все лучшие стороны ленинизма.

Я надеюсь, что вы направите всю энергию на то, чтобы оправдать свое новое наименование, чтобы работать вместе с нашей партией, под ее руководством, как молодые, испытанные, твердые, дружно работающие и действительно такие люди, которые в конце концов переделают нашу страну,

Первая годовщина. 1924 —11 января — 1925. Ленин, о Ленине, о ленинизме. М.. 1915. С. 2С8—283

КАК РАБОТАЛ ЛЕНИН

(Из доклада на 6-м Всероссийском съезде комсомола)

Идея смычки с крестьянством проникла во все поры наших партийных, комсомольских и даже пионерских организаций. А между тем если посмотрим, каким образом дошли до этой идеи, которая имеет и будет иметь еще ряд десятилетий колоссальнейшее практическое значение, то мы увидим, что она оказалась такой мощной потому, что была в значительной мере теоретически обработана и подготовлена. Почему? Опять была практическая потребность! Тот же вопрос относительно классов, относительно того, на какой класс нам нужно ориентироваться, а в особенности в России, где крестьянство составляло и составляет еще колоссальнейшее большинство населения, перед всяким революционером выдвигался на первый план. Я хочу обратить ваше внимание на то, какой ценой мы достигли этих громадных результатов. Этот аграрный крестьянский вопрос, который вытекал (это ясно теперь младенцу) и определялся практикой революционной борьбы, с какой тщательностью он обрабатывался первыми марксистами и в том числе и Владимиром Ильичем. Должен заметить в скобках, мне кажется, вообще во всем марксизме не было лучшего теоретика в аграрном вопросе, чем т. Ленин. Полезно было бы посмотреть, как доходили до всего этого русские марксисты и сам т. Ленин. Возьмем несколько его работ, например «Развитие капитализма в России». Посмотрите, какой колоссальный статистический материал там обработан. Посмотрите, как обработаны там данные земской статистики, ибо Ильич в продолжение целых месяцев копался в первоисточниках статистики с линейкой и карандашом в руках, подчас превращаясь в арифмометр, в своеобразную арифметическую машинку подсчета для того, чтобы тщательным образом обработать данные земской статистики, военной и конской переписи, обследования кустарной промышленности и т. д. Это колоссальная работа.

Мне кажется, теперь, после того как мы несколько лет стоим у власти, у нас в отношении изучения деревни сделан громадный шаг назад по сравнению с тем, что было тогда, потому что лучшие головы будущих партийных вождей работали тогда самым тщательным образом над теоретической разработкой наших аграрных отношений. И именно ценой этой громадной, сложной работы была куплена дальнейшая ясность и отчетливость в постановке аграрных вопросов.

Тов. Ленин для обоснования нашей аграрной программы, для того, чтобы выработать лозунг, который превратился теперь в разменную монету нашей политики, от чего, конечно, эта монета не стала менее полноценной, для того, чтобы анализировать русские отношения, изучал целый ряд других стран. Вот, например, противники марксизма указывают, что есть такая счастливая крестьянская страна Дания, где крестьяне не разлагаются, не превращаются в бедняков, не пролетаризируются, где развитие идет совершенно другим путем, чем тот, который указывал Маркс. Владимир Ильич засел за датскую статистику. Я приведу здесь парочку примеров, чтобы показать, насколько была тонка эта работа и насколько т. Ленин углубился в изучение этого вопроса. Например, в его работе по датскому сельскому хозяйству  дело до того доходило, что он брал не просто количество скота, но самым тщательным образом анализировал, каков вес этого скота, чтобы вычислить для разных категорий хозяйства весовое соотношение, потому что оказывается, что если вы подойдете к решению сюрприза без этого, то все развитие иногда как будто противоречит марксистскому положению о преимуществах крупного хозяйства перед мелким. Скота как будто больше у мелкого хозяина, а если мы примем во внимание величину этого скота, его вес, то окажется, что три коровы в более крупном хозяйстве весят больше, чем пять голов в более мелком.

Тов. Ленин занимался специальным обследованием, насколько больше навоза получается благодаря крупности скота в больших хозяйствах. Как будто смешно на комсомольском съезде говорить о количестве навоза, о весе крупного или мелкого скота, но я привожу это в качестве примера того, до какой точности доходили русские марксисты, будущие большевики, во главе со своим лучшим теоретиком, т. Лениным. Ленин хорошо знал о своеобразном развитии сельского хозяйства в Америке, для этого он изучал специальные отчеты и американскую статистику, тщательно высчитывал точно так же с линейкой и карандашом и в результате написал превосходное исследование о сельскохозяйственных отношениях в Америке. Раз возникла потребность изучить аграрный вопрос, то всю свою энергию, весь свой темперамент, все свои знания Ленин вкладывал сюда, чтобы не просто, бегая с портфельчиком под мышкой, болтать о союзе рабочего класса с крестьянством и, по сути дела, ни хрена не понимать в этом вопросе, но изучить этот вопрос до самых корней. И только потому, что именно так серьезно ставился вопрос, можно дойти и до политического лозунга такого свойства, что этот политический лозунг определяет политическое развитие и политику Коминтерна на целый ряд десятилетий.

Вот третий пример, как определялась практическая потребность. В 1905 г. мы были здорово разбиты. Наша социалистическая армия отступила. Началось страшное ренегатство, всеобщее равное, прямое, тайное и явное хныканье. Масса людей стала бежать из революционных партий. Интеллигенция почти вся нас покинула. Большевистские ряды насчитывали пару-другую интеллигентов, а из этой пары полтора человека стали заниматься всевозможными поисками высоких материй, богостроительством и богоискательством, которые отводили мысль рабочего класса в сторону от революционной марксистской идеологии под соусом всевозможных новых исканий в области философии. Владимир Ильич терпел, терпел, потом увидел, насколько важна эта практическая потребность, какая надвигается политическая слабость, какая расслабляющая волна полупоповской психологии грозит захлестнуть все. Он уезжает в Лондон, несколько месяцев проводит в бешеной работе над философскими вопросами и выпускает зубодробильную книжку (Имеется в виду книга Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» (см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 7—384). Ред.) об этих вопросах, которая определяет философское развитие русского марксизма на целый ряд лет. Теперь эта книжка, которая была написана после поражения первой русской революции, кажется, в 1908 г., впервые переводится на немецкий язык, и один из очень крупных знатоков марксизма, т. Тальгеймер, говорит, что для теперешней Германии это есть блестящая работа, которая попадает в самую точку. Он удивляется, как можно было написать такую книжку, где бы абстрактно-философские вопросы были так подведены к практическим выводам, так что ясна связь между самыми высокими материями, с одной стороны, и практикой рабочего класса — с другой. Вот, товарищи, еще пример, характерный для Ленина и, следовательно, ленинизма. Есть очень любопытная характеристика одного нашего бывшего товарища по партии, который так определял теоретические писания Владимира Ильича: «У Владимира Ильича каждая статистическая цифра дышит ненавистью к господствующему классу». Когда вышла философская книжка Владимира Ильича, то, кажется, в «Русском слове» или в «Русских ведомостях» был отзыв об этой книжке. В отзыве говорилось, что она написана совершенно простым и совершенно ясным языком в отличие от туманной болтовни всяких «истов» и дальше в той же рецензии. «Нам не приходилось никогда видеть соединения в одной работе абстрактно-философских понятий с политически-тактической руготней». Страшно не нравилось, что Владимир Ильич стащил абстрактную философию за волосы до земных корней, заставил увидеть ее земное происхождение и философскую борьбу, поставил параллельно той тактической борьбе и тем тактически-политическим настроениям, которые ворочались в самых глубинах земли. Он показал совершенно ясно, как эти различные тактические настроения, тактически-политические связи, формулы, лозунги, как они сопровождаются параллельно движениями философской мысли, показал наглядно реакционность всех тех высокопарных настроений, которые были характерны для того движения философской мысли. Теперь удивляются, какую колоссальную литературу Ильич тогда политически использовал.

Эта гигантская работа, которая была проделана Владимиром Ильичем, составляет один из величайших примеров для всех нас, как нужно воспитывать самих себя и как нужно воспитывать других. Нужно соединять теорию с практикой, сюда нужно смотреть и здесь искать себе образцов.

Первая годовщина. IS24 — 31 января — 1925 Ленин, о Ленине, о ленинизме. М., 192S С. 183—287

ТОВАРИЩ

Умер Ленин. Мы уже никогда не увидим этого громадного лба, этой чудесной головы, из которой во все стороны излучалась революционная энергия, этих живых, пронизывающих, внимательных глаз, этих твердых, властных рук, всей этой крепкой, литой фигуры, которая стояла на рубеже двух эпох в развитии человечества. Точно разрушилась центральная станция пролетарского ума, воли, чувства, которые невидимыми токами переливались по миллионам проводов во все концы нашей планеты, где бьются сердца рабочих, где куется сознание великого класса, где точится оружие его освободительной борьбы.

Милый! Незабываемый! Великий!

Товарищ Ленин был и останется в веках единственным и неповторяемым.

Природа и история завязали в нем замечательный узел громадного ума, нечеловеческой воли, личного мужества и той редкой человечности, которая свойственна только избранникам. И эти комбинированные силы дали нам гений Владимира Ильича.

Тов. Ленин был прежде всего вождем, таким вождем, какими история дарит человечество раз в сотни лет, по именам которых потом отсчитывают эпохи. Он был величайшим организатором масс. Точно великан шел он впереди людского потока, направляя его движение, из бесчисленных человеческих единиц строя дисциплинированную армию труда, бросая ее в бой, круша противника, обуздывая стихию, освещал прожектором своего мощного ума и прямые пути, и темные обходные закоулки, по которым приходится звучать мерной поступи черных рабочих рядов с мятежными красными знаменами.

Что делало Ленина таким гениальным выразителем миллионов?

Это прежде всего его необычайная чуткость к запросам масс. Точно было у Ленина какое-то неведомое шестое чувство, которое позволяло ему чутким ухом прислушиваться, как растет под землею трава, как бегут и журчат подземные ручейки, какие думы, какие мысли бродят в головах бесчисленных тружеников земли. Он, как никто, умел слушать. Он терпеливо и внимательно слушал солдата старой армии, крестьянина из далекой окраины, рабочего-металлиста. По случайному разговору с деревенской старухой он угадывал биение пульса в крестьянстве. По записке рабочего на митинге он, мудрец нашей партии, видел и чувствовал, какими путями бегут мысли рабочего класса. Из каждого человека он каким-то, только ему свойственным, способом точно вытягивал тысячи нитей, весь клубок социальных связей, сложных сплетений и узлов,— и перед его глазами была картина жизни миллионов, картина классовых отношений во всей необъятной стране. Ленин имел особый дар говорить с людьми, подходить к людям настолько близко, настолько интимно, что они шли к нему навстречу со всеми своими сомнениями, нуждами, запросами. С каждым Ленин находил общий язык. Ненавидя всеми силами своей могучей души противников рабочего класса, порывая с ними резко, решительно, бесповоротно, Ленин умел убеждать, терпеливо разъяснять сомнения «своих» людей борющегося труда. Оттого Ленин пользовался таким исключительным обаянием. Он очаровывал людей. Они шли к нему не как к начальнику, хотя бы и пролетарской армии, а как к лучшему другу, товарищу, вернейшему, мудрейшему, опытнейшему советчику. И он сплачивал людей вокруг себя таким цементом, которого размыть не была в состоянии никакая сила.

Вряд ли можно найти в истории такого другого вождя, который был бы так любим своими ближайшими соратниками. У всех у них было к Ленину какое-то особое чувство. Они его именно любили. Не просто ценили его мощный головной аппарат и его железную руку. Нет. Он привязывал людей пучками интимных ниточек, он был свой, близкий, родной. Он был в полном смысле товарищ,—великое слово, которому принадлежит будущее. Такими будут когда-нибудь отношения между всеми людьми...

Эта величайшая простота была у Ленина основной чертой его политики.

Это не простота наивных людей. Это именно простота гения. Он находил простые слова, простые лозунги, простые решения самых сложных задач. Ничто не было так чуждо Ленину, как «выкрутасы», поза, умничанье. Он ненавидел все это, издевался над этим проклятым наследством старого, которое еще тяготеет над нами. Он знал цену делу и был бешеным противником всякой пустопорожней шумихи.

И вместе с тем Ленин властно вел всю партию, а через нее всех трудящихся. Он был диктатором в лучшем смысле этого слова. Впитывая в себя точно губка все токи жизни, перерабатывая в своей изумительной умственной лаборатории опыт сотен и тысяч людей, он в тоже время мужественной рукой вел за собой как власть имеющий, как авторитет, как могучий вождь. Он никогда не подлаживался к отсталости, он никогда пассивно не «регистрировал» событий. Он мог идти против течения со всей силой своего бешеного темперамента. Таким и должен быть настоящий массовый вождь.

Товарищ Ленин ушел от нас навсегда. Ушел навеки. Перенесем же всю свою любовь к нему на его родное дитя, на его наследника — на нашу партию. Пусть будет она жива его духом, его умом, его волей, его беззаветным мужеством, его преданностью рабочему классу. Будем все вместе так же внимательно прислушиваться к массам, как это умел делать Ленин — наш общий вождь, наш мудрый учитель, наш милый, наш бесценный товарищ.

У великой могилы. М,. 1924 С. 25—28

В. Д. БОНЧ-БРУЕВИЧ

ПАМЯТИ П. А. КРОПОТКИНА

Встреча В. И. Ленина с П. А. Кропоткиным

После Февральской революции, 12 июня 1917 г., П. А. Кропоткин вернулся из Англии в Россию, в Петроград, где хотел поселиться. Однако вскоре он отказался от этой мысли и переехал на жительство в Москву.

Однажды—это было в 1918 г.— ко мне на прием в Управление делами Совета Народных Комиссаров пришел кто-то из семьи Петра Алексеевича Кропоткина— кажется, его дочь со своим мужем — и рассказал о тех мытарствах, которым он подвергается в связи с его устройством в Москве. Было ясно, что это сплошное недоразумение и что, конечно, Петр Алексеевич как ветеран революции имел полное право и в это бурное революционное время на получение постоянной жилплощади. Вот тут-то и возобновилось мое старое знакомство с П. А. Кропоткиным.

Я сейчас же сообщил обо всем Владимиру Ильичу, и он распорядился немедленно выдать на имя Петра Алексеевича охранную грамоту на квартиру, что я немедленно и сделал. В скором времени я съездил к нему, чтобы узнать о его жизни, и наша встреча была очень радушной и хорошей. Петр Алексеевич жил в высшей степени скромно; в его комнате было много книг, и вся обстановка говорила о том, что он усиленно занимается литературными трудами.

В первое же свидание он высказал мне свое отношение к Октябрьской революции. Большевистская революция застала его уже в весьма преклонном возрасте, а, по его мнению, деятельное участие в революции могут принимать люди до 40 лет. Когда я возразил ему, что вся подпольная, опытная в революционных делах часть нашей партии, была старше по возрасту, то он сказал: «Для России—это так. Тут у нас в пятьдесят и более лет сохранились прекрасные революционеры. Вот мой возраст— другое дело...» Однако события нашей сложной жизни он принимал близко к сердцу и искренне болел душой за судьбу великого пролетарского движения, когда Советскую Россию окружили белогвардейские и антисоветские враги. Он говорил мне: «Во всей деятельности современных революционных политических партий надо помнить, что октябрьское движение пролетариата, закончившееся революцией, доказало всем, что социальная революция возможна. И это мировое завоевание надо изо всех сил беречь, поступаясь во многом другом. Партия большевиков хорошо сделала, что взяла старое истинно пролетарское название: коммунистической партии. Если она и не добьется всего, что хотела бы, то она осветит путь цивилизованным странам по крайней мере на столетие. Ее идеи будут постепенно восприниматься народами так же, как воспринимались миром идеи Великой французской революции в XIX в. И в этом колоссальная заслуга Октябрьской революции». Необходимо отметить, что летом 1920 г., как сообщает Н. К. Лебедев (Лебедев Н. К. Музей П. А. Кропоткина. М.; Л., 1928.), Петра Алексеевича посетила английская рабочая делегация. Кропоткин послал с делегатами большое письмо, адресованное «западноевропейским рабочим». В этом письме он писал, что «трудящиеся европейских стран и их друзья из других классов должны прежде всего заставить свои правительства отказаться от мысли о вооруженном вмешательстве в дела России, как открытом, так и замаскированном, в форме ли вооруженной помощи, или в виде субсидии разным державам, а затем и возобновить сношения с Россией» (Там же. С.47.).

Конечно, как убежденный анархист Петр Алексеевич не признавал формы нашего Советского государства. Он вообще был против партий и против государства. Но когда с ним приходилось говорить не о теориях, а о практике, то он понимал, что без государственной власти нельзя было бы закрепить достижения революции. При первом же нашем свидании Петр Алексеевич спросил меня:

«Мне сказали, что Владимир Ильич написал прекрасную книгу о государстве, которую я еще не видел и не читал и в которой он ставит прогноз, что государство и государственная власть в конце концов отомрут. Владимир Ильич одним этим смелым раскрытием учения Маркса заслуживает самого глубокого уважения и внимания, и всемирный пролетариат никогда этого не забудет. Я рассматриваю Октябрьскую революцию как попытку довести до своего логического завершения предыдущую Февральскую революцию с переходом к коммунизму и федерализму».

В Москве в 1918 г. жить было трудно. Петр Алексеевич согласился на предложение своего знакомого Олсуфьева переехать в его дом, в г. Дмитров, и поселиться там. Весной 1918 г. Петр Алексеевич переехал вместе с семьей к Олсуфьеву в четыре комнаты и там расположился. Из Дмитрова он иногда наезжал в Москву, и в эти его приезды я всегда с ним видался; кроме того, он присылал Владимиру Ильичу и мне письма по различным вопросам. Постоянно прихварывая и недомогая, Петр Алексеевич старался все-таки принимать участие в местной общественной жизни. Он выступал на учительском съезде, участвовал на съезде кооператоров и горячо поддерживал идею устройства краевого музея.

Я постоянно знакомил Владимира Ильича как с условиями жизни Кропоткина, так и с моими разговорами с ним. Владимир Ильич относился к Петру Алексеевичу с большим уважением. Он особенно ценил его как автора труда о Великой французской революции, подробно говорил о достоинствах этой замечательной книги и обращал внимание на то, что Кропоткин впервые посмотрел на французскую революцию глазами исследователя, обратившего внимание на народные массы, выдвигая всюду роль и значение во французской революции ремесленников, рабочих и других представителей трудящегося населения. Это исследование Кропоткина он считал классическим и настойчиво рекомендовал его читать и широко распространять. Он говорил, что совершенно необходимо эту книгу переиздать большим тиражом и бесплатно распространять по всем библиотекам нашей страны. В одном из разговоров со мной Владимир Ильич выразил желание повидаться с Петром Алексеевичем и побеседовать с ним. В конце апреля 1919 г. я написал ему письмо, подлинник которого хранился в Музее имени Кропоткина в Москве.

«Дорогой Петр Алексеевич, я слышал от Миллера (Миллер отличался полуанархическим образом мыслей, часто бывал у П. А. Кропоткина, также частенько захаживал в Управление делами Совнаркома по делам Комиссариата внешней торговли.), что Вы собираетесь приехать в Москву. Как бы это было хорошо! Вл[адимир] Ил[ьич], который шлет Вам привет, говорил мне, что он очень был бы рад с Вами повидаться. Если соберетесь в Москву, телеграфируйте, чтобы знать, когда Вы приедете—мне тоже так хотелось бы с Вами повидаться.

С товарищеским приветом Ваш Влад. Бонч-Бруевич».

Вскоре Петр Алексеевич приехал в Москву, о чем он меня сейчас же уведомил. Я навестил его, и он сказал, что мое письмо получил и, конечно, очень хотел бы повидаться с Владимиром Ильичем. «Мне нужно с ним о многом переговорить»,— прибавил он.

Мы условились, что я извещу его по телефону о дне и часе встречи, которую я предложил устроить у меня на квартире в Кремле. Этот разговор происходил в начале мая 1919 г., так что свидание Владимира Ильича с Петром Алексеевичем я почти безошибочно могу отнести на 8—10 мая. Владимир Ильич назначил время после служебных часов в Совнаркоме и сообщил, что к 5 часам дня он будет у меня. Я по телефону дал знать об этом Петру Алексеевичу и послал за ним автомобиль. Владимир Ильич пришел ко мне раньше Петра Алексеевича. Мы говорили с ним о работах революционеров прошедших эпох. Владимир Ильич высказался в том смысле, что, несомненно, наступит у нас время, когда мы издадим труды русских революционеров, живших за рубежом. Владимир Ильич брал из моей библиотеки то одну, то другую книжку Кропоткина, Бакунина, сохранившиеся у меня еще с 1905 г., и быстро просматривал их страницу за страницей. В это время дали знать, что приехал Кропоткин. Я пошел его встречать. Он медленно поднимался по нашей довольно крутой лестнице. Владимир Ильич быстрыми шагами пошел по коридору навстречу и радостной улыбкой приветствовал Петра Алексеевича. Владимир Ильич взял его под руку и очень внимательно и очень учтиво как бы ввел его в кабинет, усадил в кресло, а сам занял место с противоположной стороны стола.

Петр Алексеевич весь озарился и тут же сказал:

— Как я рад видеть вас, Владимир Ильич! Мы с вами стоим на разных точках зрения. По целому ряду вопросов и способы действия и организацию мы признаем разные, но цели наши одинаковые, и то, что делаете вы и ваши товарищи во имя коммунизма, очень близко и радостно для моего стареющего сердца. Но вот вы ущемляете кооперацию, а я за кооперацию!

— И мы—за!—громко воскликнул Владимир Ильич.—Но мы против той кооперации, в которой скрываются кулаки, помещики, купцы и вообще частный капитал. Мы хотим только снять маску с лжекооперации и дать возможность широчайшим массам населения вступить в действительную кооперацию.

— Я против этого не спорю,—ответил Кропоткин,— и, конечно, там, где это есть, нужно бороться изо всех сил, как со всякой ложью и мистификацией. Нам не нужно никаких прикрытий, мы должны беспощадно разоблачать всякую ложь, но вот в Дмитрове я вижу, что преследуют нередко кооператоров, ничего общего не имеющих с теми, о которых вы сейчас говорили, и это потому, что местные власти, может быть, даже вчерашние революционеры, как и всякие другие власти, обюрократились, превратились в чиновников, которые желают вить веревки из подчиненных, а они думают, что все население подчинено им.

— Мы против чиновников всегда и везде,— сказал Владимир Ильич,— мы против бюрократов и бюрократизма, и это старье мы должны вырвать с корнями, если оно гнездится в нашем новом строе, но ведь вы же прекрасно понимаете, Петр Алексеевич, что людей переделывать очень трудно, что ведь, как говорил Маркс, самая неприступная крепость—это человеческий череп! Мы принимаем все и всяческие меры для успеха в этой борьбе, да и сама жизнь заставляет, конечно, многому учиться. Наша некультурность, наша безграмотность, наша отсталость, конечно, дают о себе знать, но никто не может приписывать нам как партии, как государственной власти то, что делается неправильного в аппаратах этой власти, тем более там, в глубине страны, в отдалении от центров.

— Но от этого, конечно, не легче всем тем, кто подвергается влиянию этой непросвещенной власти,— воскликнул П. А. Кропоткин,— которая сама по себе уже является той огромнейшей отравой для каждого из тех, кто эту власть берет на себя.

— Но ничего не поделаешь,—прибавил Владимир Ильич,— в белых перчатках не сделаешь революцию. Мы прекрасно знаем, что мы сделали и сделаем немало ошибок; все, что можно исправить,— исправляем, сознаемся в своих ошибках, часто — в прямой глупости. Вопреки всем ошибкам доведем нашу социалистическую революцию до победного конца. А вот вы помогите нам, сообщайте о всех неправильностях, которые вы замечаете, и будьте уверены, что каждый из нас отнесется к ним самым внимательным образом.

— Ни я, ни кто другой,— сказал Кропоткин,— не откажется помогать вам и вашим товарищам всем, чем только возможно... Мы будем сообщать вам о неправильностях, которые происходят и от которых во многих местах стоит стон...

— Не стон, а вой сопротивляющихся контрреволюционеров, к которым мы были и будем беспощадны...

— Но вот вы говорите, что без власти нельзя,—стал вновь теоретизировать Петр Алексеевич,— а я говорю, что можно... Вы посмотрите, как разгорается безвластное начало. Вот в Англии,— я только что получил сведения,— в одном из портов докеры организовали прекрасный, совершенно вольный кооператив, в который идут и идут рабочие всяких других производств. Кооперативное движение огромно и в высшей степени важно по своей сущности...

Я посмотрел на Владимира Ильича. Владимир Ильич несколько насмешливо блеснул глазами: слушая с полным вниманием Петра Алексеевича, он, видимо, недоумевал, что при таком огромном взлете революции, который был в Октябре, возможно говорить только о кооперации и кооперации. А Петр Алексеевич продолжал и продолжал говорить о том, как еще в другом месте, в Англии, тоже организовался кооператив, как где-то в третьем месте, в Испании, организовалась какая-то маленькая (кооперативная) федерация, как разгорается синдикалистское движение во Франции...

— Весьма вредное,—не утерпел вставить Владимир Ильич,—не обращающее никакого внимания на политическую сторону жизни и явно разлагающее рабочие массы, отвлекая их от непосредственной борьбы...

— Но профессиональное движение объединяет миллионы—это сам по себе огромный фактор,—взволнованно говорил Петр Алексеевич.— Вместе с кооперативным движением это огромный шаг вперед...

— Это все прекрасно,—перебил его Владимир Ильич,— конечно, кооперативное движение важно, но только как синдикалистское—вредно; но разве в нем суть? Разве только оно может привести к чему-либо новому? Неужели вы думаете, что капиталистический мир уступит дорогу кооперативному движению? Он постарается всеми мерами и всеми способами забрать его в свои руки. Эта «безвластная» кооперативная группа английских рабочих будет самым беспощадным образом задавлена и превращена в слуг капитала, станет зависима от него через тысячи нитей, которыми он сумеет оплести, как паутиной, новое зарождающееся направление, столь вам симпатичное в кооперативном движении. Простите меня, но это все пустяки! Это все мелочи! Нужны прямые действия масс, а пока там этих действий нет,— нечего говорить ни о федерализме, ни о коммунизме, ни о социальной революции. Это все детские игрушки, болтовня, не имеющие под собой ни реальной почвы, ни сил, ни средств, почти не приближающие нас ни к каким нашим социалистическим целям.

Владимир Ильич встал из-за стола и говорил все это отчетливо и ясно, с подъемом. Петр Алексеевич откинулся на спинку кресла и с большим вниманием слушал пламенные слова Владимира Ильича, и после этого перестал говорить о кооперации.

— Конечно, вы правы,— сказал он,— без борьбы дело не обойдется ни в одной стране, без борьбы самой отчаянной...

— Но только массовой,—воскликнул Владимир Ильич,—нам не нужна борьба и атентаты (Атентата—покушение (франц. attentat). Ред.) отдельных лиц, и это давно пора понять анархистам. Только в массы, только через массы и с массами... Все остальные способы, и в том числе анархические, сданы историей в архив, и они никому не нужны, они никуда не годятся, никого не привлекают и только разлагают тех, кто так или иначе завлекается на этот старый избитый путь...

Владимир Ильич вдруг остановился, очень добро улыбнулся и сказал:

— Простите, я, кажется, увлекся и утомил вас, но вот мы все такие—большевики: это—наш вопрос, наш конек, и он так нам близок, что мы не можем о нем говорить спокойно.

— Нет, нет,—ответил Кропоткин.—Если вы и ваши товарищи все так думают, если они не опьяняются властью и чувствуют себя застрахованными от порабощения государственностью, то они сделают много. Революция тогда действительно находится в надежных руках.

— Будем стараться,—добродушно ответил Владимир Ильич.

— Нам нужны просвещенные массы,— сказал Владимир Ильич,— и как бы хотелось, чтобы, например, ваша книжка «Великая французская революция» была бы издана в самом большом количестве экземпляров. Ведь она так полезна для всех.

— Но где издавать? В Государственном издательстве я не могу...

— Нет, нет,—лукаво улыбаясь, перебил Петра Алексеевича Владимир Ильич,—зачем? Конечно, не в Госиздате, а в кооперативном издательстве...

Петр Алексеевич одобрительно покачал головой.

— Ну, что ж,—сказал он, видимо обрадованный и этим одобрением, и этим предложением,—если вы находите книжку интересной и нужной, я согласен ее издать в дешевом издании. Может быть, найдется такое кооперативное издательство, которое захочет принять ее...

— Найдется, найдется,— подтвердил Владимир Ильич,—я уверен в этом...

На этом разговор между Петром Алексеевичем и Владимиром Ильичом стал иссякать. Владимир Ильич посмотрел на часы, встал и сказал, что он должен идти готовиться к заседанию Совнаркома. Он самым любезным образом распрощался с Петром Алексеевичем и сказал ему, что будет всегда рад получать от него письма. И Петр Алексеевич, распрощавшись с нами, направился к выходу. Мы вместе с Владимиром Ильичом провожали его.

— Как устарел,—сказал мне Владимир Ильич.—Вот живет в стране, которая кипит революцией, в которой все поднято от края до края, и ничего другого не может придумать, как говорить о кооперативном движении. Вот—бедность идей анархистов и всех других мелкобуржуазных реформаторов и теоретиков, которые в момент массового творчества, в момент революции, никогда не могут дать ни правильного плана, ни правильных указаний, что делать и как быть. Ведь если только послушать его на одну минуту—у нас завтра же будет самодержавие и все мы, и он между нами, будем болтаться на фонарях, а он только за то, что называет себя анархистом. А как писал, какие прекрасные книги, как свежо и молодо чувствовал и думал, и все это—в прошлом, и ничего теперь... Правда, он очень стар и о нем нужно заботиться, помогать ему всем, чем только возможно, и делать это особенно деликатно и осторожно. Он все-таки для нас ценен и дорог всем своим прекрасным прошлым и теми работами, которые он сделал. Вы, пожалуйста, не оставляйте его, смотрите за ним и его семьей и обо всем, что только для него нужно,— сейчас же сообщайте мне, и мы вместе обсудим все и поможем ему.

Продолжая говорить о Петре Алексеевиче и его сверстниках, мы пошли с Владимиром Ильичом по Кремлю, к зданию Совнаркома, где через пятнадцать минут должно было открыться очередное заседание нашего правительства.

Бонч-Бруевич В. Д. Избранные сочинения М. 1963. Т. 3. С. 399—406

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ «ТРИ ПОКУШЕНИЯ НА ЛЕНИНА»

Интересно и необходимо отметить здесь, что несколько после, когда Владимир Ильич уже более регулярно принялся за работу в Совнаркоме, он, внимательно читая множество газет, особенно вышедших во время его болезни, был воистину огорчен тем безмерным восхвалением и возвеличением его личности, которое глубоко, искренне, непроизвольно выливалось как во всех органах нашей печати, так и в бесконечном количестве телеграмм, адресов и писем, сыпавшихся, как из рога изобилия, со всех концов нашей страны.

— Зачем это? — сказал он мне, показывая многочисленные заголовки в газетах, где всюду пестрело его имя со всевозможными украшающими эпитетами.

— Мне тяжело читать газеты...— продолжал он.— Куда ни глянешь, везде пишут обо мне. Я считаю крайне вредным это совершенно немарксистское выпячивание личности... Это нехорошо—это совершенно недопустимо и ни к чему не нужно. А эти портреты? Смотрите, везде и всюду... Да от них деваться некуда!.. Зачем все это?..

Я понимаю,— продолжал он,— что все это товарищи делают от доброго чувства ко мне, но не надо этим злоупотреблять и отвлекать внимание масс к событиям, касающимся одной личности. Пожалуйста, сделайте для меня это,—деликатно, никого не обижая, переговорите с кем нужно, чтобы все это прекратилось...

Владимир Ильич говорил мне волнуясь, и я чувствовал всю искреннюю глубину его скромности. Действительно, он считал это лишним, ненужным и даже вредным. Я тотчас же переговорил с московскими и петроградскими редакциями, которые в сущности и давали тон всей печати нашей страны, а также вызвал на собеседование всех представителей нашей провинциальной прессы, бывших в то время в Москве, и рассказал им о несомненном желании Владимира Ильича по поводу статей о нем и его ранении. И с тех пор волна газетного экстаза стала ослабевать. Точно так же отнесся Владимир Ильич к большому числу художников, скульпторов и фотографов, желавших его рисовать, лепить, снимать.

Бонч-Бруевич В. Д. Избранные сочинения. М, 19S3. Т. 3. С. 294

[В рукописи, подготовленной В. Д. Бонч-Бруевичем в 1955 г. «Владимир Ильич в Кремле», этот эпизод изложен более подробно в следующей редакции:]

На другой день в кабинете Владимира Ильича произошло событие, крайне характерное для Владимира Ильича. Часов в десять он пришел в кабинет и сейчас же принялся за просмотр газет. Не более как через полчаса ко мне раздался тревожный его звонок, повторенный несколько раз. Предполагая, что что-нибудь случилось дурное, я со всех ног бросился в кабинет.

Вхожу, вижу: Владимир Ильич сильно побледнел, встречает меня взволнованным взглядом и с упреком говорит мне:

— Это что такое? Как же Вы могли допустить?.. Смотрите, что пишут в газетах?.. Читать стыдно. Пишут обо мне, что я такой, сякой, всё преувеличивают, называют меня гением, каким-то особым человеком, а вот здесь какая-то мистика... Коллективно хотят, требуют, желают, чтобы я был здоров... Так чего доброго, пожалуй, доберутся до молебнов за мое здоровье... Ведь это ужасно!.. И откуда это? Всю жизнь мы идейно боролись против возвеличивания личности, отдельного человека, давно порешили с вопросом героев, а тут вдруг опять возвеличивание личности! Это никуда не годится. Я такой же, как и все... Лечат меня прекрасные доктора. Чего же больше!.. Массы не пользуются таким вниманием, таким уходом, леченьем, мы еще не успели дать им все... А тут стали меня так выделять... Ведь это же ужасно.

Я не мог вставить ни одного слова в эту взволнованную речь, и, боясь, что Владимир Ильич сильно повредит себе таким волнением, я тихонько, как только он остановился, стал говорить ему о том, что любовь масс именно к нему беспредельна... что Управление делами и я лично осаждены бесконечными телефонными запросами, письмами, телеграммами, депутациями от фабрик, заводов, союзов: все хотят знать о его здоровье, и вот это всеобщее, всесоюзное желание рабочих, крестьян, красноармейцев, матросов, постановивших выслать с боевых кораблей воинские наряды для личной его охраны,—все это и отражается, как на фотографической пластинке, в газетах, в статьях, письмах, постановлениях, решениях фабрично-заводских коллективов.

— Все это в высшей степени трогательно... Я не знал, что я причинил столько волнений и беспокойства повсюду... Но надо это сейчас же прекратить, никого не обижая. Это не нужно, это вредно... Это против наших убеждений и взглядов на отдельную личность... Знаете что: вызовите Ольминского, Лепешинского и сами приходите все ко мне. Я буду просить вас втроем объездить сейчас же все редакции всех больших и маленьких газет и журналов. И передать то, что я вам скажу: чтобы они умненько, с завтрашнего дня, прекратили бы все это и заняли страницы газет более нужными и более интересными материалами... Пожалуйста, сделайте это поскорее.

И Владимир Ильич опять взялся за газеты.

Я тотчас же пошел выполнять желание Владимира Ильича, вызвал автомобиль, зная, что ехать надо немедленно.

Через десять минут и Ольминский, и Лепешинский были у меня в Управлении делами. Я вкратце рассказал им, в чем дело, и, главное, остановил их внимание на том, что все это Владимир Ильич принимает близко к сердцу, очень волнуется, а это ему крайне вредно.

Мы условились во всем, конечно, согласиться с Владимиром Ильичом и немедленно выполнить все его желания.

Я пошел к Владимиру Ильичу и сообщил ему, что товарищи прибыли.

— Давайте их сюда,— заторопился Владимир Ильич. Он встал при их входе и радостно здоровался с ними, его давнишними и близкими друзьями.

— Вот он вам все расскажет, пожалуйста, поезжайте поскорее и прекратите сейчас же это безобразие... В какие-то герои меня произвели, гением называют, просто черт знает что такое!

Ольминский, как всегда отменно вежливый и воспитанный, сказал Владимиру Ильичу, что субъективно он рад всему случившемуся...

— Почему?

— Благодаря всему этому я могу видеть Вас здоровым, жизнерадостным, возмущающимся. А объективно это действительно никуда не годится... Газеты взывают к какому-то коллективному чуду... Как у Горького в «Исповеди».

Мы знали, что Ильич не одобрял этот неожиданный припадок Алексея Максимовича...

— А патриарх Тихон,— шутил Лепешинский,— пожалуй, чего доброго, причислит Вас к лику святых. Вот уж доходный будет святой. Мне так и хочется вспомнить Женеву и нарисовать все это...

— Вот это правильно,— воскликнул Владимир Ильич...— Пантелеймон Николаевич, разутешьте... Нарисуйте как всегда хорошую карикатуру на тему «ерой» и толпа,— к тому же и народников вспомните с Михайловским во главе...

И Владимир Ильич повеселел, смеялся и тут же приговаривал: «Поезжайте, поезжайте!.. Шутки в сторону: вопрос-то серьезный; надо сейчас же прекратить это возвеличивание личности...»

И мы отправились по всем редакциям, начиная с «Правды» и «Известий», передавая всем отрицательное, негодующее мнение Владимира Ильича по этому вопросу, и предложили редакциям все спустить на тормозах. На все письма немедленно отвечать, что Владимир Ильич здоров, занимается в Совнаркоме, а в газетах давать краткие информации об этом.

Несколько часов потратили мы на это дело и вернулись в Совнарком. Владимир Ильич был у себя дома. Тотчас же принял нас и очень серьезно выслушал о решениях редакций.

— А за газетами все-таки посматривайте и давайте всем, особенно фабрично-заводским, нужные указания...

На другой же день газеты были все в другом тоне, и Владимир Ильич более не поднимал этого вопроса...

Бонч-Бруевич В. Д. Избранные сочинения. М., 1963. Т. 3. С. 296—298