Содержание материала

 

1918 г.

Петроград. 1(14) янв.

Дорогой друг,

Раковский97, большевистский агитатор, вернувшись недавно с Юга, привез тревожные для Советов новости.

По его словам, румынское правительство ведет тайные переговоры с Германией. Поскольку брестские переговоры лишили его всякой надежды получить австрийскую Трансильванию, оно якобы готовит оккупацию русской Бессарабии, которую Центральные империи ей охотно уступят. Учитывая состояние русских армий, оккупация пройдет легко, тем более что ей будут способствовать бессарабские помещики, готовые броситься в объятия кого угодно, — австрийцев, немцев или русских, — лишь бы их освободили от Советов. Патриотизм этой крупной буржуазии действительно находится на уровне земли. Он не помешает им предать русскую родину, чтобы сохранить свои привилегии и поместья. Подлый материализм, который проявляют правящие классы Бессарабии, Украины и Финляндии, способен подтвердить правильность пресловутой поговорки: «Родина — это там, где нам хорошо».

Угроза оккупации Бессарабии может ухудшить австро-румынские отношения. Но куда больше большевиков поразило презрение, с которым румынское командование относится к русским войскам. Оно отказывается поддерживать связь с избранными командирами, с солдатскими комитетами; оно препятствует свободному передвижению русских частей.

49-я русская дивизия, возвратившаяся с передовой, была окружена румынами. 194-й полк — разоружен. Фураж и часть продовольствия 49-й дивизии были румынскими войсками конфискованы. Большевиков арестовывают и расстреливают.

В качестве ответной меры Совет Народных Комиссаров отдал вчера приказ об аресте румынского посланника Диаманди, которого я накануне предупредил. Это недопустимое покушение на личность одного из их коллег вызвало бурную реакцию среди дипломатов, аккредитованных в Петрограде. Сегодня днем они в полном составе направились в Смольный и потребовали у Ленина освободить Диаманди98 из-под ареста.

Ленин, которого я видел этим вечером, заверил меня, что завтра же просьба европейской дипломатии будет удовлетворена. Его сильно потешает, с какой поспешностью дипломаты, молодые и старые, союзные и нейтральные, до сего времени с возмущением отвергавшие малейший контакт со Смольным, вмешались в дело. Он не ожидал такого торжественного приема в день Нового года и с улыбкой говорил мне, что до сих пор взволнован, что разом увидел столько благородного люда. Он с иронией пожалел, что послы, проявляющие такую прекрасную инициативу, когда нужно защитить привилегии их благородной корпорации, не поступают таким же образом, когда речь заходит всего лишь о том, чтобы пощадить интересы своих правительств и не допустить пролития крови своих солдат.

 

 

Петроград. 5(18) янв.

Дорогой друг,

Сегодня днем в лихорадочной обстановке в Таврическом дворце открылось Учредительное собрание. Вооруженные солдаты и матросы шумно патрулируют роскошные галереи дворца. Депутаты будут находиться под их неусыпным надзором.

Подавленная, нервничающая оппозиция выглядит жалко. Ни одного красивого жеста, ни одного возвышенного слова. Никакого мужества, никакого напора. Пусто, мертво, никак. Чернов, избранный 244 голосами против 153, поданных за Спиридонову99, председателем собрания, произносит длинную декламационную, пустую, осторожную речь против большевистской тирании. Программа, предложенная им, с некоторыми формальными оговорками, практически схожа с программой правительства. Единственное — он предлагает вместо большевистской «вся власть Советам» формулировку «Вся власть Учредительному собранию». Внимательно выслушивают Церетели, единственного меньшевика, которого как политика признают Ленин и Троцкий. Его критика большевиков благородна, тверже, чем критика Чернова. Но по вопросу о войне, о мире, по основным вопросам, Церетели, Чернов и другие не осмеливаются открыто разойтись с большевиками. Они утверждают, говоря о внешней политике, что хотят обратиться к союзническим правительствам, созвать международную социалистическую конференцию, ратифицировать программу Циммервальда. Но не разрывать перемирия. Они будут продолжать мирные переговоры. Тогда?

Позавчера меня пригласили на заседание депутатов от правых и центральных с.-р. и с.-д. Я, как подобало, заклеймил их позорную и неискреннюю позицию. Имел с Рудневым100, московским руководителем, бурную дискуссию: он признался, что его партия ни за что не будет помогать большевикам в возобновлении войны. Сегодняшнее заседание подтверждает все мои опасения, доказывает правильность всей моей критики.

В перерыве большевики и левые эсеры покинули зал заседаний, протестуя против позиции большинства, не согласившегося немедленно одобрить декларацию, подготовленную Центральным Исполнительным Комитетом Советов, провозглашающую права русского народа и поддерживающую политику Советов.

Шумное ночное заседание впечатлило не больше предыдущего. Около пяти часов утра какой-то матрос обратился к Чернову: «Охрана устала. Пора кончать заседание»101. Сбитый с толку Чернов что-то пробормотал, начал вяло препираться с моряком, и после зачтения нескольких декретов Учредительное собрание, растеряв чувство собственного достоинства, трусливо, не смея протестом заклеймить насилие, осуществляемое против законного представительства народа, повиновалось приказам матроса.

Учредительное собрание, вероятно, существовало всего одно утро. Этих нескольких часов с лихвой хватило, чтобы показать его бессилие и слабость его руководителей.

Одна из состоявшихся днем манифестаций в поддержку Учредительного собрания наткнулась на баррикады красногвардейцев. Произошла перестрелка. Около двадцати манифестантов были убиты.

 

 

Петроград. 6(19) янв.

Дорогой друг,

Центральный Исполнительный Комитет принял декрет о роспуске Учредительного собрания. Вот и рассеялись последние иллюзии союзников, которые, планомерно упрямствуя в своем ослеплении, упорно возлагали все свои надежды на Учредительное собрание.

Это заседание ВЦИК было исключительно интересным. Ленин выступил против Учредительного собрания. Он напомнил, что его члены были избраны по спискам, составленным еще в сентябре, то есть еще до большевистской революции. В эсеровском списке, к примеру, правые и центральные эсеры, союзники буржуазных партий, числились вместе с левыми эсерами, сторонниками большевиков. В связи с этим избиратели были лишены возможности осуществить свой выбор. Чтобы его узнать, потребовалось бы провести выборы заново. Но зачем? Учредительное собрание — изживший себя орган, плохая копия буржуазных парламентов, потерпевших крушение во всей Европе.

Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, наоборот, представляют все трудящиеся классы и являются подлинно демократическими органами, единственными в состоянии, в благоприятных условиях, повести народ на борьбу с правящими классами, победить их сопротивление и подорвать основы капиталистического общества.

Отказываясь голосовать за декларацию прав народа, предложенную ВЦИК, Учредительное собрание показало свою враждебность народным массам и выступило против Республики Советов. Оно само приговорило себя к исчезновению.

Власть Советов должна быть действительно неделимой. Советы, самое важное из творений революции, быстро развивались после февраля 1917-го. Ограничивая вначале свою деятельность контролем над правительством, они показали в октябре, что они способны сами взять власть. С тех пор они обеспечили подлинную власть народа. Это действительно единственная политическая система, которая позволяет осуществлять надзор, постоянное сотрудничество избирателей с их избранниками.

Этот тезис, — я его хорошо знаю, — развернут Лениным с большой силой. Я все больше нахожу в нем некоторые основные идеи, которые уже долгие годы отстаивает кое-кто из французских синдикалистов. Политические и экономические права трудящегося проистекают в меньшей степени из его качества гражданина и больше из его качества производителя. Они должны, таким образом, предоставляться человеку не как таковому, а человеку, обладающему общественной значимостью, и только ему.

Мне было бы любопытно узнать, что думают об этом расширенном применении знакомых им идей Шарль Альбер, Мергейм102, Грифюэльз103, с которыми, помню, мы обсуждали эту занимавшую нас проблему.

Конечно, советская система представляется бесконечно превосходящей ту парламентскую систему, которую мы знаем. Она создает более прямое представительство, более эффективное руководство общественными делами. Это центростремительная система. Действия идут от периферии, то есть от народа, к центру, то есть к избираемой ассамблее.

Наша центробежная система, очевидно, не столь абсолютно демократична.

Советский режим более действенный, гораздо более глубоко народный, более способный удовлетворить чаяния масс, более живой и гибкий. Но у всех этих преимуществ есть своя обратная сторона. Советский режим предполагает, как мне кажется, относительно развитую политическую и социальную культуру рабочих и крестьян. При отсутствии такой необходимой подготовки он рискует, еще легче, чем буржуазный парламентский режим, склониться или к анархии, или к тирании горстки людей. Люди же, за которыми слепо идут необразованные массы, движимые только аппетитами и чувствами, могут сохранить свой авторитет, или вернее, могут сохранить власть лишь в той мере, в какой они будут последовательно соглашаться на уступки, более или менее значительные, пролетарским аппетитам и чувствам.

Хватит ли таких железных людей, как Ленин и Троцкий, на эту тяжелую задачу? Допуская, как гипотезу — они, победив внутри страны своих политических противников и устранив опасность извне, которая угрожает им со всех сторон, победят ли анархию? Сумеют ли они, с другой стороны, избежать опасности выдавать непомерные обещания в период роста этого народа-ребенка?

Опыт, осуществленный Лениным и Троцким, бесконечно более трудный, чем тот, который могли бы поставить в этой же области французские, английские или немецкие социалисты. Действительно, в этих трех странах элита рабочего класса и крестьянских масс обладает бесконечно более передовой политической культурой, чем русский народ. Она обеспечивается сотрудничеством с ними значительной части современных технических работников, инженеров, промышленников, агрономов, которых страшно не хватает большевикам. Она, эта элита, не столь нетерпелива, более способна ограничить свои требования, поскольку лучше осознает трудности осуществления и необходимость времени для этого великого дела разрушения, а затем — переустройства.

Можно представить существование Советов в Париже, Бордо, Лиможе, в большинстве наших промышленных центров и в значительном числе сельскохозяйственных районов, где процветают синдикализм и кооперация. Но на какой опасный путь меня это заведет?

Могу ли я хоть раз забыть, что я социалист?

 

 

Петроград. 7(20) янв.

Дорогой друг,

С удовольствием прочел депешу с изложением запроса социалистов в палату депутатов о дипломатическом положении. Мейера104, Камен, Тома, похоже, прекрасно выступили, сказав, что необходимо принять немедленно все вильсоновские принципы, и предложили всем конкретные условия демократического мира. Я особенно рад был узнать о прошении на выдачу паспортов для поездки в Россию. С какой радостью я встречу делегацию, состоящую из таких людей, как Камен, Лафон, Прессман105 и одного-двух умных радикалов! Как вовремя они указали на допущенные ошибки и заставили говорить о более умной политике! Уверен, что недельной поездки было бы достаточно, чтобы обеспечить эту необходимую переориентацию. Я в отчаянии, что все еще не имею права телеграфировать в Париж. Спрашиваю себя, доходит ли моя ежедневная информация, мои письма корреспондентам, соизволяет ли посольство включать в свои телеграммы самое важное из моих сведений.

За два месяца не было ни одной недели, чтобы большевики через меня не запрашивали (неофициально, это правда, но откровенно) союзников о военном содействии. Мне не верится, что Париж в курсе этих неоднократных, все более настойчивых обращений. Он бы не упорствовал в столь опасном молчании.

Что мы потеряем от сотрудничества, ограниченного военной помощью?

Какому риску подвергается Антанта, помогая России?

Стало быть, Франция и Америка отказываются в соответствии с вильсоновскими принципами осуществить тот пересмотр целей в войне, который является предварительным, самым важным, можно сказать, единственным условием, поставленным большевиками для сотрудничества?

Или же правда то, что ненависть к большевикам затмила разум государственных деятелей настолько, что они позволяют подписать столь же катастрофический для нас, как и для России, мир, даже не пошевелив пальцем, чтобы себя защитить? Не может быть, чтобы состояние наших вооруженных сил не позволяло союзникам направить сюда несколько франко-англо-американо-японских дивизий.

Неужели никто не понимает, что без нас большевики будут неспособны по-настоящему возобновить военные действия? Они все отчетливее это чувствуют, и именно этим объясняется подавленное настроение Ленина, его готовность принять позорный мир, все более конкретные призывы, обращенные к нам.

Как горячо я желаю, чтобы наши товарищи приехали в Петроград. Но пусть торопятся!

 

 

Петроград. 11(24) янв.

Дорогой друг,

Несколько раз видел вернувшегося из Бреста Троцкого. Он злой и подавленный. Немцы раскрыли свои планы. Аппетит пангерманистов непомерен. Они хотят аннексировать у России 150 тысяч верст. Требуют значительных экономических выгод.

Троцкий передал мне привезенную из Бреста карту, на которой генерал Гофман собственной рукой провел роковую линию, которая разделит Россию пополам. Эта линия начинается от Финляндского залива, восточнее Моонзунда, и тянется до Бреста через Валк и Минск.

Троцкий просит меня вернуть ему этот документ, показав его генералу и послу.

«Мы не хотим подписывать такой мир, — говорит он, — но что делать? Священная война? Да, мы объявим ее, но к чему мы придем? Настал момент союзникам решиться!»

Что предпримут союзники? Увы, все больше опасаюсь, что ничего.

 

 

Петроград. 12(25) янв.

Дорогой друг,

Проходящий в эти дни Съезд Советов обсуждает, как и следовало думать, вопрос о мире. Все в тревоге. Согласиться на такой мир — это ослабить и навсегда дискредитировать режим Советов. Возобновить войну без поддержки союзников — это выставить революцию на немедленное уничтожение. Однако значительное большинство высказывается за оборону. Я совершенно пал духом и даже не в состоянии доверить бумаге свои ежедневные впечатления. Слишком они мрачные.

 

 

Петроград. 13(26) янв.

Дорогой друг,

Шарль Дюма на меня зол. Почему?

Я пытался договориться для него о встрече с Лениным, который не пожелал открыть свои двери бывшему главе кабинета Жюля Геда106, социал-патриоту (это здешний термин), клеветавшему на большевистских лидеров. Мне удалось устроить ему встречу с Троцким. Шарль Дюма назначил время этой встречи не предупредив меня. Случай распорядился, однако, так, что войдя в кабинет Троцкого как обычно, то есть без стука, я вижу Шарля Дюма. У меня нет никаких причин уходить. Троцкий был бы озадачен необычайной таинственностью этого визита, тем более необъяснимой, что его посетитель — французский товарищ, мною же ему и представленный.

Дюма произносит большую речь, кстати интересную. Главным образом он излагает причины победы Антанты и справедливо подчеркивает эффективность американской помощи. Сидя напротив Троцкого, он распаляется, повышает голос, бьет кулаком по столу. Троцкий заметно нервничает. Он не произносит ни слова. Он читает, пишет, что-то рисует, явно показывая свое раздражение. Когда г. Дюма (так его называет Троцкий) закончил свою речь, он попросил разрешения задать Троцкому несколько вопросов.

Начинается такой диалог:

- Вы хотите задать мне вопросы. Но кого вы все- таки представляете? — спрашивает его Троцкий. — Французскую социалистическую партию?

- Нет.

- Французское правительство?

- Нет.

- Зачем вы сюда приехали?

- Я политик, который должен быть информированным, который хочет быть информированным и к чьему мнению (Дюма чуть позже будет настаивать на том, чтобы в коммюнике, составленном Троцким, была в полном виде включена его самохарактеристика) иногда прислушиваются.

- Я не буду отвечать на ваши вопросы.

- Это и есть политика открытости? — замечает Дюма.

- Вы русский гражданин? Нет. Вас делегировала какая-нибудь международная группа? Нет. Вступая на пост, я не брал обязательств давать интервью всем политическим деятелям, заезжающим в Петроград. Я отчитываюсь только перед теми, кто доверил мне мандат. К тому же почитайте газеты. Вы получите полную информацию о моей деятельности. Социал-патриотический тезис, который вы только что мне долго излагали и который я отлично знал, укрепляет меня в том намерении, которое у меня было: ничего вам не говорить. С другой стороны, сам факт, что вы добились у Клемансо паспорта, в котором он отказывает французским социалистам, свидетельствует о том, какое качество вашего социализма. Решительно, разве вы не представляете правительство? Вы не собираетесь передать мне или получить какое-то официальное сообщение?

- Нет.

Троцкий встает. Обмен несколькими банальностями, и все.

Шарль Дюма, похоже, оскорблен тем, что я присутствовал при этой неудачной и, безусловно, без всяких надежд на продолжение беседе. По сути, в этой беседе я ожидал от Дюма совсем иного. Я советовал ему представиться, а он имел на это право, как неофициальный представитель Министерства иностранных дел, и затронуть единственный заслуживающий сегодня внимания вопрос о сотрудничестве союзников с Советами.

 

 

Петроград. 15(28) янв.

Дорогой друг,

Румынскому посланнику г. Диаманди о том, что ему угрожает, я сообщил за несколько дней до его ареста. В таких же условиях мне удалось узнать, что он будет изгнан из страны. Сегодня утром ему было предписано покинуть Россию в течение дня. Г. Нуланс и сам Диаманди попросили меня днем похлопотать в Комиссариате по иностранным делам об отсрочке исполнения Декрета. Я бы мог добиться отсрочки на день-два, если бы г. Диаманди некстати не решил в то же время послать в комиссариат полковника из своей миссии, которого я и встретил в приемной. Когда я входил в кабинет Залкинда107, этот полковник мне сказал: «Я с вами!» тоном, не позволяющим мне оставить его в коридоре без риска, если мне ничего не удастся добиться, навлечь неприятные подозрения на человека чья роль посредника делает его чуть-чуть подозрительным, но все же подозрительным для большевиков, и чья невероятная настойчивость в призывах к сотрудничеству с большевиками делает его чрезвычайно подозрительным для союзников.

Тем хуже для г. Диаманди. Моя беседа с Залкиндом вылилась лишь в обмен незначительными любезностями. Таким образом, мне удалось добиться отсрочки всего на несколько часов (румынская миссия должна будет уехать из Петрограда ночью) и предоставления выдворяемым специального состава. Последнее ценнее, чем первое. Учитывая осложняющуюся обстановку в Финляндии, о чем сегодня вечером у меня был в Смольном разговор, можно опасаться, что путешествие румын несколько затянется.

Поздравим заодно себя с этим первым выдворением дипломатов, за которым, может быть, последуют и другие. Положение союзнических послов становится все более трудным. Поскольку мы не решаемся признать правительство Советов и продолжаем действовать против него, почему бы не отозвать наших представителей и не заменить их дипломатическими, финансовыми, экономическими миссиями, возглавляемыми деловыми и активными людьми, которые могли бы действовать под свою собственную ответственность, не компрометируя свои правительства, и действовали бы эффективно среди тех политических деятелей, у которых г. Нуланс и его официальные помощники не имеют до сего времени никакого успеха?

Таким образом были бы налажены неофициальные контакты, которые сгладили бы немало острых углов и сделали бы возможными полезные переговоры, более полезные, чем те, что веду я, и которые почти всегда носят строго частный характер.

Почему, главное, не решиться направить из Франции и других стран несколько умных демократов, несколько гибких социалистов, которые наладили бы отношения с Советами, говорили бы с ними с позиций здравого смысла и были бы способны если не убедить их, то, по крайней мере, их понять?

Более чем очевидно, что сведения, получаемые союзническими правительствами по сей день (я говорю об официальных сведениях), дают возможность людям, подобным Ллойд Джорджу и Клемансо, — несмотря на то, что о них постоянно говорят, я не считаю их планомерно враждебными к большевикам, и которые, во всяком случае, перестанут быть таковыми, если заметят пользу в изменении своего отношения, — осознать политическую силу в настоящее время находящейся у власти партии и осознать бессилие некоторых других партий, более близких буржуазной демократии, стремящихся свергнуть Советы и создать в России правительство, обладающее хоть какой-то стабильностью.

 

 

Петроград. 16(29) янв.

Дорогой друг,

В ближайшее время будет опубликован декрет об образовании Рабоче-Крестьянской Красной Армии и Флота. Эта последняя попытка провалится, если мы ее решительно не поддержим. Русский офицерский корпус не станет по доброй воле помогать большевикам в этой реорганизации. Генералы, когда им говорят о том, что родина в опасности и что всем патриотам независимо от их убеждений необходимо встать под знамя отечества, какого бы цвета оно ни было, находят многочисленные причины, чтобы объяснить, почему они отказываются передавать свой опыт. Да и смогут ли Советы сами, без нас, призвать на помощь этих людей, чей престиж они разрушили, собрав в течение нескольких месяцев страшнейшие доказательства некомпетентности и предательства их начальства? Крыленко же, беспорядочный, вспыльчивый демагог, не возродит новые полки, которые нужно наделить национальным чувством, дисциплиной и смелостью. Большинство его коллег, скорее антимилитаристы, чем специалисты в военном искусстве, вряд ли способны, как и он сам, решить эту задачу.

Только союзнические миссии, и особенно французская, лучше других обеспеченная техниками, руководимая первоклассным генералом, могли бы сослужить эту великую службу России и Антанте. Большевики это знают. Ленин и, особенно, Троцкий — о чем я не Перестаю писать уже многие недели — готовы пойти на это необходимое сотрудничество, без которого они будут вынуждены принять условия победителя и подписать мир, унизительный для России и смертельный для революции. Доверить эту задачу союзникам, империалистическую сущность которых они пламенно разоблачают и со стороны которых особенно два последних месяца встречают безграничную враждебность, они согласятся без всякого энтузиазма. Действительно, сотрудничество с союзниками означает контроль и в определенной степени руководство со стороны Антанты новой армией, и соответственно, поскольку у большевиков уже нет никаких иллюзий о симпатиях наших правительств к ним, они имеют право опасаться возрождения контрреволюционных элементов. Наше сотрудничество обозначит еще и совершенно новое направление в общей политике — конец гордой социалистической изолированности, чистого интернационализма, сближение, то есть, в некоторой степени, подчинение одному из двух империалистических лагерей. Это будет, таким образом, поражение в области принципов, поражение, внешне ограниченное военными вопросами, которое, однако, в силу вещей, за короткий период расширится до поражения в вопросах экономических и политических.

Этот внезапный поворот позволит оппозиции, большевикам-экстремистам, правым и левым демагогам начать опасную и легкую кампанию. Однако это ядовитое лекарство — единственное, которое может спасти в России и в революции то, что может быть спасено. Ненасытный аппетит немцев все отчетливее проявляется на каждом драматическом заседании в Брест-Литовске. Прямые территориальные претензии уже подпираются экономическими пунктами, которые станут еще более грабительскими. С политической точки зрения побежденные, униженные большевики, чья слабость была бы запротоколирована и усугублена этим унижением, станут игрушкой в руках германских милитаристов, которые не позволят существовать демократическому государству, чей пример может быть гибельным для их собственного господства. Именно по этим причинам за последний месяц с лишним Ленин и Троцкий при моем посредничестве все чаще обращаются к союзникам. Троцкому пеняют, что он не обращался со своими просьбами официально и продолжает в прессе антисоюзническую кампанию. Аргумент не такой уж веский, как кажется. При всем том большевики действительно имеют основания обвинять нас в клевете, выступлениях и заговорах, не прекращаемых против них Антантой.

Они не прекратят свою кампанию до тех пор, пока не будут уверены, что союзники откликнутся на их призыв и презрительно не оттолкнут их ради того, чтобы затем придать гласности их обращения и скомпрометировать в глазах народных масс.

Не один раз я доказывал послу, что на следующий день после того, как я смогу дать Троцкому официально подтвержденную гарантию, что мы готовы помогать правительству Советов в деле реорганизации армии на борьбу с Германией и что мы официально обязуемся не вмешиваться во внутренние дела России, я принесу на Французскую набережную запрос, подписанный Троцким от имени Совета Народных Комиссаров.

За несколько недель, опираясь на здоровые элементы — такие  еще есть — в нынешней армии и на различные национальные армии, мы сумеем выстроить в шеренгу несколько десятков тысяч человек, которых хватит в зимнее время и вплоть до распутицы, чтобы не допустить значительного продвижения немцев. Таким образом мы предоставим большевикам возможность, которой у них без нас не будет (немцы об этом знают), с оружием в руках противостоять противнику, — либо до того, пока они не добьются более приемлемых условий мира, либо до разрыва на переговорах, после которого Россия вновь вступила бы в войну вместе с Антантой. Существенный результат.

Я вскипаю от возмущения, когда слышу от представителей Антанты, обязанных защищать ее интересы, отстаивать эту линию, которая, похоже, одерживает верх в официальных кругах, что не стоит рассчитывать на Россию, что нужно поставить крест на предавшей Антанту союзнице, перестать интересоваться ее делами, а точнее, делами бандитов, которые разыгрывают сегодня в Петрограде немецкую карту.

Потому что правительство Советов нам не по вкусу, — продолжать заявлять, что оно не существует, потому что оно уже допустило много ошибок, — не мешать ему совершать непоправимые ошибки, потому что мы его презираем и будем счастливы, если оно погибнет, — решительно ничего не делать, чтобы избежала гибели вся Россия, — что за глупая политика, эта политика худшего! И я бы предпочел не быть среди тех, кто ее проводит. На их плечи ложится груз непомерной ответственности!

Как не видеть, что, предоставляя большевикам помощь, для которой они ставят самые незначительные условия и которую они запрашивают неофициально, но открыто, мы, я уверен, во-первых, берем руль в свои руки и, во-вторых, удерживаем Россию в наших руках. Немецкие условия не могут быть приемлемыми. Почему у нас никто не хочет видеть, что главное для Антанты — удержать Россию в войне, какой бы слабой Россия не была? Это еще возможно. И не ясно ли, что, наоборот, отказывая во всякой помощи большевикам, мы обрекаем их на смерть, — а они хотят жить, — или на подписание мира на любых условиях? Подписанный же мир будет миром настоящим. Нужно страдать неизлечимой близорукостью, чтобы полагать, как это и делается здесь, что позорный мир вызовет негодование русских, положит начало движению против Советов и что, кроме того, Вильгельм II никогда не подпишет мирного договора с авантюристами вроде Ленина и Троцкого. Осмеливаться полагать, что мир, который совершается на наших глазах, вдруг приведет к власти просоюзническое и настроенное на войну правительство, значит демонстрировать полное неведение чувств, которые терзают русскую душу последние десять месяцев. Февральская революция была уже революцией, главным образом, против войны. Октябрьская революция стала революцией за мир. Понятно, что угрожающий сегодня мир не будет тем честным, демократическим, идеальным миром, которого хотят лидеры и бойцы революции. Но все примут его таким, какой он будет, и простые бойцы еще легче, чем их командиры. Подъем национального чувства, если он и произойдет когда-нибудь, когда тяжкое бремя кабального мира заставит пожалеть о тех выгодах, которые сулило продолжение войны, — он произойдет слишком поздно, чтобы как-то быть на пользу Антанте. Словом, своим отказом помогать большевикам мы вручаем связанную по рукам и ногам Россию неприятелю. А она обеспечивает ему осуществление на Востоке пангерманской мечты: Германия — хозяйка Балкан, Малой Азии, России, и потому господствующая в мире, если только военная сила западных союзников не вырвет у нее победу. И насколько уже нескорой и трудной будет эта победа, если Германия, избавившись от всех тревог за Восточный фронт, обеспечиваемая Россией снарядами, продовольствием и, может быть, людьми, бросит против нас всю сотню с лишним дивизий, удерживаемых сейчас здесь.

Прежде чем сказать Троцкому «нет», были ли взвешены последствия такого отказа?

Сотрудничество с большевиками неизбежно внесло бы элемент порядка, сдержанности в политику Советов. Россия и Антанта быстро бы это почувствовали.

С другой стороны, несколько союзнических дивизий, которые будут костяком для нескольких русских корпусов, реорганизованных под нашим руководством и частично обеспеченных нашими офицерами, позволят большевикам избежать мира, иначе говоря, позволят возобновить военные действия. Русский народ, вырванный из своего пацифистского сна жестокостью немецких притязаний, поняв необходимость борьбы, вскоре встанет с нами в один ряд. Поэтому сотрудничество с большевиками — это победное окончание войны за один год. Отказ от сотрудничества — это... рука не поднимается написать, что это такое, будущее продемонстрирует это тем, что не хочет этого видеть!

 

 

Петроград. 17(30) янв.

Дорогой друг,

На днях я вновь встречался с Залкиндом, Каменевым и Александрой Коллонтай, которые должны вскоре с разницей в несколько дней ехать в Стокгольм, Лондон и Париж.

Залкинд займется организацией в Швеции органа большевистской пропаганды. Каменев должен исполнять во Франции обязанности полномочного министра.

Коллонтай едет с краткой миссией; ей, в частности, Поручено изложить английским и французским социалистам большевистскую точку зрения по вопросу о войне.

Программа делегации была принята задолго до отъезда. Я всячески поддерживал кандидатуру Каменева и Коллонтай. Хотя она занимает крайне левое, а он, крайне правое крыло большевистской партии, оба они согласны по основному вопросу: они придерживаются мнения, что Советы могут принять лишь почетный и демократический мир без аннексий и контрибуций. Я уже писал, сколь настойчиво Коллонтай и ее муж Дыбенко доказывали необходимость быстрой и серьезной реорганизации армии. Каменев после возвращения из Бреста не устает предостерегать большевиков от лживости и непомерных аппетитов Германии. Коллонтай и Каменев — образованные, гибкие люди, способные выслушать любой довод и не запираться в мистическом упрямстве. Им поручено не только установить связи с товарищами — западноевропейскими социалистами, они попытаются также встретиться с английскими и французскими министрами. Я уверен, что такого рода встречи дадут прекрасные результаты и что хорошо информированный посол окажет решительное влияние на плохо информированных наркомов.

Этим вечером вновь виделся с Чичериным108, окончательно заменившим Троцкого на посту наркома; зачастую он, в свою очередь, заменяет Залкинда. Тот — человек нервный, импульсивный, нередко грубый. Чичерин — благовоспитанный, интеллигентный и образованный. Чистой воды идеолог. Пожертвовал положением и состоянием во имя своих идей. Порядочный человек в самом широком смысле этого слова. Он принадлежит к одной из лучших семей Москвы, где его дядя109 был мэром. Поддерживать с ним отношения будет легче. Однако он не показался мне ни волевым человеком, ни крупным дипломатом. Нервный, зажатый и нерешительный — по крайней мере, таково первое впечатление, которое он на меня произвел; в настоящее время он задыхается под грузом усложнившихся внешних проблем, и кажется, не в силах быстро реорганизовать пребывающее в хаосе министерство.

Решительно, отсутствие настоящих руководителей — громадный камень на пути прочного успеха большевиков. В их руководящем аппарате встретишь идеологов, исполненных благими намерениями, но без опыта в доверенных им практических вопросах управления и политики. В целом я встретил до сего времени лишь двух действительно ценных, очень ценных людей, способных превращаться из кабинетных руководителей в людей действия, извлекать пользу из уроков, которые преподносит жизнь, и перестраиваться: это Ленин и Троцкий. Первый — более логик, второй — человек менее волевой, но более гибкий. Вокруг них есть и очень умные интеллигенты, и очень горячие партийцы, но как далеки и те и другие от жизни. Ниже — никого. Если большевики не обеспечат в скором времени сотрудничество буржуазных специалистов и значительной части интеллигенции, их быстро похоронит анархия.

 

 

Петроград. 18(31) янв.

Дорогой друг,

Я уже не раз указывал на кризис чиновничьего аппарата, от которого страдают большевики и который день ото дня все глубже подтачивает цельность их власти. По большей части кадры подбираются из заслуживающих полного доверия, но авторитарных и неподготовленных партийцев. Вокруг них в большинстве административных органов собрались молодые, буржуазного происхождения, живого, даже слишком живого, ума, карьеристы и деляги, у которых, похоже, нет другого ясного идеала, кроме как поскорее набить себе карманы. Они мастерски развернули взяточничество, уже известное в царской России, и, как следствие, коррупция все больше расползается в большевистских кругах. Я указал наркомам на некоторые серьезные факты. В частности, злоупотребления были допущены при инвентаризации содержания конфискованных банковских сейфов. Всем известно, что умело предложенная комиссия в размере от 10 до 15 % позволяет частному лицу изъять из сейфа любые ценности и суммы. Само по себе это не страшно. Но меня особенно возмутили воровство и шантаж. Их жертвами стали некоторые из наших соотечественников. Ленин отдает себе отчет в том, какую опасность несет для режима подобная практика. Он приказывает отправлять под суд и даже расстреливать пойманных преступников. Но их слишком много. Сегодня утром было объявлено об аресте многих членов Комиссии по ревизии сейфов. Они уличены во взяточничестве.

С другой стороны, правительство зовет к себе специалистов — финансистов и промышленников. Но я сомневаюсь, что они пойдут на предложенное сотрудничество. Тем не менее я не перестану повторять, что нынешняя анархия, дискредитирующая и истощающая большевиков, одновременно разрушает и экономические силы России. И в этой области союзникам также не хватает технических органов, позволяющих информировать их о том, как далеко зашла болезнь, и способных предложить способы ее лечения. Сложившаяся ситуация не улучшится только от того, что ею пренебрегают. Похоже, мы недостаточно задумываемся над тем, что под угрозой находится существенная часть французской движимости. Пассивность тех, кто должен был бы быть защитником наших вкладов, в высшей степени преступна. Немцы не позволяют себе до такой степени пренебрегать своими интересами, и если мы допустим подписание Брестского мира и не окажем большевикам серьезной военной поддержки, о которой они просят, — то в скором времени наши противники захватят русский рынок, который мы оставляем с беззаботностью, приводящей в отчаяние.

 

 

Петроград. 19 янв. (1 февр.)

Дорогой друг,

Как оценивать сообщения о сильных волнениях в Германии? Ленин, очень посвежевший за последний месяц, проявляет определенный скептицизм в отношении того, что они предвещают революцию. Но можно и не говорить, что в советских кругах все с напряжением, надеждой ждут колоссальных событий. Самые дальновидные считают, что если этим забастовкам политического характера суждено быть быстро и жестоко подавленными, они, по крайней мере, явятся такой угрозой для германского правительства, которое поймет, что следует не затягивать переговоры, а, наоборот, ускорить их ход. Действительно, еще долго, может быть, Центральные империи не будут тревожиться за свое будущее, торопиться покончить со своим восточным противником, готовым бросить своему народу сепаратный мир (который они представят как залог скорого всеобщего мира), и тем более, предлагать относительно почетные условия России.

Если бы союзники, сумев поскорее воспользоваться этим исключительным шансом, направили бы русскому народу братскую помощь, о которой я так давно говорю, если бы они заверили большевиков, что готовы в военной области помочь им в борьбе против германских притязаний, мы бы могли надеяться достичь одной из двух целей, от которых мы ни при каких обстоятельствах не должны были отказываться — или побудить Россию разорвать переговоры и возобновить наши совместные действия, или же, используя нашу военную помощь, добиться такого договора, который бы не ущемил смертельно русские интересы и вместе с тем сохранил бы и наши. Как можно заявлять, что подобная позиция, выгодная одновременно и России и Антанте, скомпрометировала бы наше достоинство? Как можно совершенно серьезно утверждать, что тем самым мы оттолкнем от себя активные (о, еще как!) симпатии некоторых русских партий? Какие безумцы, видя свою родину при смерти, решатся упрекнуть нас за то, что мы протянули ей руку? Сейчас тот самый случай — прийти на помощь России, поднять наш престиж, предложить находящимся под угрозой Советам демократический союз, который спасет их, спасая их страну. Но действовать нужно сегодня. Завтра будет уже поздно.

 

 

Петроград. 20 янв. (2 февр.)

Дорогой друг,

Я договорился сегодня о встрече генерала Рампона с наркомом, членом Комитета по военным и морским Делам Подвойским. У меня была возможность предварительно показать генералу некоторые из моих записей. В том, что касается сути, мы с ним согласны. Он знает Россию, ее солдат, ее крестьян. Он антисоциалист. Но его глубокая неприязнь к большевистскому режиму не мешает ему признавать, что он закрепился значительно прочнее, чем продолжают думать союзники, что он будет существовать еще не один месяц, что нет никакой силы, которая бы в ближайшее время была способна свергнуть его и взять власть. Как солдата, как француза брестские переговоры приводят его в отчаяние. Он понимает, что Россия огромными шагами идет к миру, что мы одни можем ее от этого оградить с помощью единственного средства, которое у нас есть: военное сотрудничество с большевиками. Он из тех немногих людей, кто осознает здесь необходимость такого шага. Потому что он один из тех немногих, кто понимает, какой ужасной катастрофой для Антанты обернется мир на Востоке. Не говоря уже о будущих перспективах, которые Брестский мир откроет Германии, он сразу же позволит ей значительно увеличить свои силы на Западном фронте, иначе говоря, если смотреть на эту ситуацию с оптимизмом, — предоставить ей возможность бесконечно продолжать войну за наш счет. Если мы не добьемся полной победы, если нам придется довольствоваться на Западе status quo bellum*, даже если нам удастся вернуть Эльзас-Лотарингию, — это все равно будет означать почти полное исполнение пангерманского плана. Германия, располагающая отныне неистощимыми ресурсами, вполне сможет после короткой передышки приступить к осуществлению своей мечты о мировом господстве. Так что нужно помочь России. И помочь быстрее. Генерал, кстати, считает, что время уже упущено, что период колебаний был слишком долгим, что мы дали анархии в России зайти слишком далеко. Тем не менее он не теряет надежды.

*положение, которое было до войны (лаг.).

 

 

Петроград. 21 янв. (3 февр.)

Дорогой друг,

Коллонтай празднует победу. Ей удалось подписать проект декрета о разделении церкви и государства и об отмене церковного бюджета110. Многие наркомы опасаются, как бы эта мера не вызвала новые трудности у правительства, чья непрочная власть и без того наталкивается на многие препятствия, и как бы религиозная война не добавилась к мировой и гражданской. Коллонтай напомнила о принципах и убедила осторожных. Как бы глубоко религиозным ни был русский, он с невеликим почтением относится к своим священникам, грубым и алчным. Попы и монахи наперегонки грабят крестьянина, ведут праздную, разгульную жизнь, требуют от трудящегося человека всевозможных десятин и оброков. Если народ увидит, что церкви и культовые предметы уважаются, что церковные служащие не подвергаются грубому обращению, что огромные монастырские замки розданы крестьянам, он не будет активно протестовать. Священнослужители тем не менее не будут довольны и не махнут рукой на этот декрет. До сего времени они были уверены в своей неприкосновенности. Они считали, что никакое правительство не посмеет посягнуть на их мощное сообщество. Поэтому они открыто и не выступали против нового режима. Очевидно, что их кампания оппозиции новому режиму станет отныне более активной.

 

 

Петроград. 22 янв. (4 февр.)

Дорогой друг,

Долгий разговор с Лениным. Забастовки в Германии, похоже, кончились. Очевидно, в них не было ни того размаха, ни той революционной силы, которые некоторые хотели в них видеть, и они закончились, не успев оказать на брестские переговоры влияния, на которое рассчитывали. Конечно, это признак недовольства, с которым германским империалистам придется считаться, но сила слишком мала, а опасность слишком далека. Нужно ожидать ужесточения германских притязаний. Россия не слушается руля, не может реорганизоваться одна. Союзники продолжают притворяться глухими, когда большевики неофициально обращаются за поддержкой, которую они не могут просить официально, пока не получат гарантии, что она будет им оказана. Ленин надеется, что жест перемирия будет сделан, что большевистской России будет протянута рука межсоюзнической конференции в Париже. Он убежден, — об этом мне уже говорил Троцкий, — что буржуазная Украинская Рада, эта верная союзница Антанты, ведет секретные переговоры с Германией. Теперь она всего лишь непрочное правительство, уже свергнутое большевистской Радой, которую Советы стараются ввести в брестские переговоры, но немцы не покинут своих сообщников и будут продолжать выполнять договор, подписанный низложенным кабинетом. Долго ли еще сможет сопротивляться Германии раненая, изуродованная германо-украинским миром лишенная своей богатой житницы Россия? Сгущаются тучи на Дальнем Востоке. Алчная Япония показывает зубы. Под предлогом волнений в Сибири японский премьер-министр дает понять, что в скором времени может потребоваться вооруженная интервенция. Если они осуществят свою угрозу, — как далеко пойдут японские империалисты, столь же ненасытные и бессовестные, как их германские кузены, с которыми они связаны если не фактическими, то, по крайней мере, сердечными узами!

Похоже все-таки, что румынским наступлением в Бессарабии руководят французские офицеры.

Как безоружная Россия, преданная Украиной, под угрозой Японии, завоеванная Румынией, брошенная на произвол судьбы своими бывшими союзниками, будет сопротивляться Германии? Какого результата следует и ожидать от этого сопротивления и как, кстати, его организовать?

Разрыв на переговорах при нынешнем состоянии русского фронта вызовет быстрое продвижение противника, захват новых земель, огромных трофеев, падение Советов.

Что ж останется, если не мир, мир ненадежный, в тени которого воспрянут силы германофильского и антидемократического царизма?

Тем не менее Ленин считает, что эта передышка позволит правительству Советов укрепиться внутри страны, подготовить экономическую и военную реорганизацию, для которой нужно время, много времени.

Россия не погибнет. Понесенное ею чудовищное унижение еще больше всколыхнет народ. Если международная революция вскоре не исправит допущенную против России несправедливость, она, придет время, поднимется одна. Сейчас для большевизма главное — спасти революцию, удержать власть народа до того дня, когда европейские пролетарии решатся последовать ее примеру. Для этого нужно жить. А чтобы жить, нужно заключить мир, поскольку союзники не дают России средств продолжать войну.

 

 

Петроград. 23 янв. (5 февр.)

Дорогой друг,

Крыленко подготовил длинный, резкий, напыщенный манифест, чтобы призвать русский пролетариат в массовом порядке записываться в Красную Армию. Я упорно не верю в результаты этого предприятия. Большевики наберут людей, без сомнения. Они не сделают солдат. Они не создадут командиров.

Ничего серьезного не может быть сделано без нашей помощи и вне нашей помощи. Ничего серьезного, кроме мира, который сейчас утверждает себя с абсолютно стоическим равнодушием. Я уже начинаю верить, что союзнические правительства и в самом деле осознают опасность, соизмерили ее и теперь уверены, что, несмотря на русский мир, они победят Германию так же верно и так же быстро, как и с помощью Восточного фронта, который они не хотят организовывать.

 

 

Петроград. 24 янв. (6 февр.)

Дорогой друг,

Газеты публикуют декрет, аннулирующий государственные и, в частности, все заграничные займы.

Этот неловкий жест большевиков должен весьма законно усугубить по отношению к ним враждебность общественного мнения стран, в которых, как во Франции, много мелких держателей русских ценных бумаг. Пока эта мера подготавливалась, я постоянно доказывал большевикам опасность такого решения и его катастрофических последствий, которые оно рискует повлечь для них. Мне удалось, по крайней мере, добиться дополнительного заявления, гарантирующего мелким держателям бумаг, иностранным и русским, компенсацию в той или иной форме.

Большевики не пожелали ничего понять. Они, кстати, утверждают, что эта аннуляция имеет чисто символическое значение, что на самом же деле за время войны различные правительства, чтобы погасить недовольство, от которого они могли бы пострадать сами, обеспечат выплату по купонам своим гражданам, что после войны финансовое положение воюющих сторон будет столь плачевным, что они все придут к более или менее замаскированному банкротству и что общий пересмотр заключенных международных обязательств станет необходим всем. Наконец, большевики надеются, что революция охватит всю Европу после, если еще не до заключения общего мира, что везде возникнут демократические правительства и что с ними правительство Советов, если оно будет существовать, очень легко договорится по всем спорным вопросам.

Эта аннуляция займов между тем логическое следствие угрозы, когда-то брошенной, в частности, Франции русскими революционерами, заявившими, что, придя к власти, они не станут учитывать обязательства, подписанные царем, и что они откажутся выплачивать проценты с капиталов, преступно одолженных царской бюрократии и использованных ею для собственного обогащения и для жестокого подавления попыток либералов завоевать свободу.

В сущности, эта мера могла быть отсрочена. И была бы отсрочена, если бы союзники сделали хотя бы один шаг в сторону Советов. Она представляет собой, на мой взгляд, главным образом новое проявление плохого настроения, поддерживаемого у большевиков нашим систематически враждебным и презрительным поведением. Большевики пошли на нее не без надежды на то, что державы Антанты, чтобы смягчить последствия этой аннуляции и отменить ее, решатся, наконец, на сближение. У меня есть сильные опасения, что они замечтались. Антанта с таким безразличием наблюдает за тем, как Россия сползает к миру, с таким спокойствием следит за брестскими переговорами, окончание которых высвободит множество немецких дивизий, находящихся на Восточном фронте, что мне трудно поверить, что она откажется от своего высокомерия, когда речь идет всего о нескольких миллиардах.

Если она считает, что не может или не должна ничего сделать для того, чтобы помешать отправке на наш фронт новых сил противника, — что равносильно ничего не делать для того, чтобы предотвратить гибель сотен тысяч французских и английских солдат, как же она соизволит заинтересоваться вопросом о значительных затратах? Величие Антанты не позволяет ей, похоже, идти на какой-либо компромисс с большевиками. Она предпочитает жертвовать своими миллиардами и своими солдатами, чтобы только не разговаривать с «этими людьми». Так что я, по-видимому, имею основание опасаться, что нынешняя позиция Антанты не изменится.

 

 

Петроград. 25 янв. (7 февр.)

Дорогой Друг,

Разговоры о сепаратном мире ходят уже несколько дней даже в официальных кругах. Действительно, нужно ожидать эту катастрофу, последствия которой недостаточно представляют в лагере союзников. Большевики сделали все для того, чтобы мы присоединились к Брестским переговорам, включая несколько неловких и грубых жестов, которые этой цели мешали. Именно для того, чтобы заставить нас последовать их примеру, и вместе с тем, чтобы вызвать в Германии революционные события, они затягивали эти переговоры. Может быть, потому, что и немцы разделяли их надежды, они терпели эти проволочки. Сегодня, похоже, затягивание переговоров, не принесшее ни одного из тех двух результатов, на которые надеялись, оборачивается для русских больше неудобствами, чем выгодами, поскольку оно позволило немцам с большим основанием убедиться в военной слабости России и дало им возможность стать более требовательными. Противник готов воспользоваться своим преимуществом, понимая прекрасно, что союзники, после того как их оставила Россия, решили теперь сами оставить ее на произвол судьбы. Они и пальцем не пошевелят, чтобы ее спасти. Мы оказываем врагам огромную услугу. Не надо ждать от них благодарности. Я не должен развивать здесь собственное мнение об участии союзников в Брестской конференции. Лично я всегда думал, что они напрасно не совершили это неприятное путешествие. Обсуждать мир — не значит подписать его. Пленарные заседания, собравшие все воюющие стороны, вполне могли бы заставить Центральные империи либо пойти на достаточные и приемлемые уступки, либо побудить их к изложению генерального плана войны и мира. Раскрытие по понятным причинам скрываемых целей — наше отсутствие позволяет противнику их скрывать — решительно бы усилило боевой дух народов Антанты. С другой стороны, наше присутствие рядом с Россией в Бресте, положив начало более полному сотрудничеству, может быть, привело к разрыву переговоров. К несчастью, мы не ограничились тем, что не поехали в Брест. Мы не пожелали быть неофициальными, за кулисами, советниками русских и поддержкой для них в этом трудном испытании. Сегодня вновь мы отказываем большевикам, у которых приставлен нож к горлу, в военной помощи, о которой они просят и которая только и может их спасти от смерти или мира.

Так как же им устоять?

 

 

Петроград. 26 янв. (8 февр.)

Дорогой друг,

Обед с графом Свято-Спасским (шурином Шнейдера111, владельца «Крезо»), управляющим в России крупными предприятиями «Шнейдер и К°» (150 тыс. рабочих). Реакционер, каких бы побольше у реакции и во Франции. Он единственный промышленник, который не махнул на все рукой, согласился встретиться со Шляпниковым, попробовал ужиться с рабочими комитетами. Умный, увлеченный, он сумел сохранить на ходу, благодаря своей гибкости, некоторые свои заводы. Если эта огромная французская компания выдержит бурю, которая еще какое-то время будет носиться над Россией, она будет целиком обязана этим Свято-Спасскому и только ему одному. И французские капиталисты, оказавшие ему доверие, и вся Франция у него в должниках.

Хотелось бы, чтобы его примеру последовали другие, но такие начинания слишком редки. К тому же они, похоже, не поддерживаются нашими представителями. Его как будто порицают за то, что он нашел общий язык с ужасными большевиками, за то, что он, похоже, поверил и, что еще хуже, доказал своим собственным примером, что волевой человек всегда сможет противостоять событиям и в некоторой степени с ними совладать.

 

 

Петроград. 27 янв. (9 февр.)

Дорогой друг,

Встреча с графом де Шевили (имя — целая программа), директором службы пропаганды Французской республики при Русской социалистической революции, и капитаном Лапортом, парижским финансистом. Только что из Франции. Хотят получить сведения об общем положении и о возможностях защитить в Советах наши интересы в России.

Здесь многое предстоит сделать. Но нам необходимо сотрудничать, если мы хотим добиться прочных результатов. Де Шевили, галантный, ироничный, но глубоко закосневший в старорежимных идеях, не кажется мне способным, несмотря на свою безусловную образованность, понять ситуацию и извлечь из нее возможную пользу.

Лапорт собирается побывать в Комиссариате финансов как просто любопытствующий. Уверяю его, что в таком случае у него не будет ни единого шанса быть должным образом проинформированным. Советую ему, поскольку он финансист, подготовить проект реорганизации большевистского дела, учитывая намерение большевиков провести в определенной степени национализацию банков. Советам очень не хватает компетентных работников, и они с симпатией встретят его помощь и учтут его советы, если у них сложится впечатление, что Лапорт не старается ими злоупотребить и с добрыми намерениями будет способствовать как охране капиталистических интересов, так и в определенной степени — государственных принципов.

Допускаю, хотя и не понимаю, что союзники продолжают действовать как политические противники большевизма, что они отказываются помогать ему в военной области. Но в экономической — было бы безумием не установить с этим правительством, как и с множеством других, постоянных экономических отношений.

С болью отмечаю, что у нас нет здесь никакого органа, который мог бы защитить 25 или 30 французских миллиардов, которыми мы рискуем в России. Дипломатическими протестами не помешать большевикам в их упорных идеологических экспериментах и не спасти нас от разорения.

Почему мы не решаемся мобилизовать на работу всех французских коммерсантов и промышленников, предписав им не покидать своих постов, оставаться на них, чтобы всеми средствами защищать наши интересы, которые в равной степени и их интересы, от всевозможных рабочих комитетов и советов, которые совершают тем большие безумства, чем полнее предоставлены наши предприятия фантазиям их варварской некомпетентности.

Почему бы не создать центральную экономическую организацию, французскую или межсоюзническую, со штаб-квартирой в Петрограде, имеющую представителей в основных центрах, связанную с комиссариатами финансов, по делам торговли, труда, требующую гарантий, предлагающую различные соглашения, указывающую на опасность некоторых слишком скорых преобразований, дающую четкие директивы нашей торговой и промышленной колонии и способной ее решительно поддержать?

Точно так же, как было бы возможно, вернее, как было — еще несколько недель назад — возможно сотрудничать с Троцким в реорганизации армии, можно было бы легко договориться с такими людьми, как Шляпников, и добиться от них значительных выгод в экономической области.

 

 

Петроград. 28 янв. (10 февр.)

Дорогой друг,

Ухожу после каждой своей беседы с нашим послом в глубокой тоске. Ясно, что я ошибаюсь в своем настроении, и главное, я не имею права ни пребывать в нем, ни говорить, что оно у меня именно такое, если оно у меня именно такое. К тому же г. Нуланс должен быть еще более мрачным, чем я, и сожалеть о моем неизлечимом ослеплении, которое позволило мне, однако, он сам это признает, предвидеть почти точно три месяца назад, что произойдет.

Г. Нуланс очень хороший человек. Но, может быть, во время большевистской революции нужно быть не только хорошим человеком, но также опытным и доброжелательным политиком.

Г. Нуланс однажды мне сказал: «Когда я уезжал из Франции, ваш друг Ренодель мне заявил: «Держу пари, что вы вернетесь из России социалистом!», и я ему ответил: “Пари принимаю!”». Я совершенно уверен, что г. Нуланс выиграет свое пари, и мне жаль, что бедный Ренодель так верил в силу убеждения русских революционеров. Уехав из Франции «радикалом», г. Нуланс и вернется «радикалом». И признаюсь, что предыдущий столь глубоко антимарксистский опыт, при котором он здесь состоит, не мог по своей сути ускорить обращение в другую веру, которое мне кажется невозможным вообще. Есть же люди милостью государственной. Но г. Нуланс не считает, я в этом уверен, что исключительной или даже первоочередной задачей его работы может быть это обращение в нашу теорию. И было бы катастрофой, если бы наш посол, привезя с собой в Россию склоки Бурбонского дворца, искусился бы просто не поддержать правительство, потому что оно социалистическое, или же был бы всего-навсего рад, если бы большевики пали, использовать это падение в качестве яркой иллюстрации утопичных идей марксистов. Я не хочу, кстати, думать и, по крайней мере, верить, что г. Нулансом руководит подобная доктринерская предвзятость. Но не остается сомнений, что все, что он здесь видит и слышит, вызывает у него негодование, что позволительно, и растерянность, что уже опаснее.

Те широкие, бескрайние просторы, в которые так легко с фантазией, неизменно привлекательной и часто рискованной, вторгается одержимая вечностью русская мысль, — просторы эти так далеки, что примерный французский буржуа, каким является г. Нуланс, никогда не попадет в них, хочет он этого или нет. Он по-прежнему за 3 тысячи километров от Петрограда, за 10 тысяч лье от Советов. Троцкий утверждает, что он ничему не научился и ничего не забыл. Не хочу брать ответственность за якобы клевету. Но он обладает столь богатым опытом, так тесно был связан с самой высокой политикой радикальной партии, что его переполненный мозг не воспринимает так называемые новые идеи. Признаю, кстати, что нашему послу помогают советами несколько восхитительных, очень элегантных секретарей, которые отлично смотрелись бы на придворных приемах.

 

 

Петроград. 29 янв. (11 февр,)

Дорогой друг,

Не стоит заблуждаться, я никогда не покрывал ошибки, если угодно, преступления, совершенные большевиками. Одно я утверждаю — эти ошибки были допущены от отсутствия опыта, от отчаяния, от идеологической предвзятости, от идеализма куда больше, чем из германофильства и антантофобии. Большевики взяли власть в чрезвычайно трудный период. Они, безусловно, ускорили кризис анархии, в котором задыхается Россия, но без них он бы развился чуть медленнее, конечно, но оказался столь же глубоким. Активная враждебность союзников, саботаж буржуазией всех публичных учреждений, всех экономических организмов, а также техническим персоналом, служащими, интеллигенцией сделал задачи, поставленные большевиками почти невыполнимыми даже для настоящих государственных деятелей, я хочу сказать, для тех, кто был воспитан в лучших традициях и кто располагал нормально функционирующим государственным механизмом.

Кто может это отрицать?

Даже в военной области, — союзникам это было прекрасно известно, — никакое русское правительство, каким бы оно ни было, не смогло бы возродить в одиночку армию, разложенную тремя годами царской войны и десятью месяцами революции, и они решительно шли на помощь России. Франция, если говорить только о ней, направила значительную миссию, численность которой предполагалось быстро увеличить, чтобы справиться с задачей того же порядка, как и та, которую успешно осуществил генерал Бертело в Румынии.

При Керенском этой миссии не удалось сделать ничего.

Теперь, похоже, никто не хочет, чтобы она попыталась сделать хоть что-то. Тем самым большевиков обрекают на смерть или на мир. Никто не может это отрицать.

Но этот мир, повторяю вновь, будет настоящим. Русские массы, вырвавшись из войны, не захотят больше по собственной воле рухнуть в эту страшную пропасть. И я не знаю, какой гражданский или военный деятель был бы в состоянии их к этому принудить.

Допуская даже скорое падение большевиков, — а я считаю, что большевики, наоборот, на какое-то время по крайней мере, благодаря миру укрепятся, — те, кто сменят их, даже, если бы они к этому стремились, — и я не думаю, чтобы они этого искренне хотели, — не возобновят войну на следующий же день.

Единственное, таким образом, что союзники должны сделать, это не ждать, скрестив руки, чтобы попытаться затем совершить чудо и толкнуть Россию в новую войну, а остановить заключение мира.

Единственный способ для этого — помочь большевикам. Может быть, времени уже не осталось. Но стоит, по крайней мере, попытаться. Эта попытка была бы бесконечно почетной для Антанты. Даже если она сорвется, она обеспечила бы нам признательность России. Сегодня русские из всех партий, — кстати, очень легко забывающие про собственную громадную ответственность, но сравнивающие наши колебания, наше безволие с дальновидностью, последовательностью, сильной волей немцев, — выносят нам самые неприятные приговоры. Они считают нас людьми симпатичными, но совершенно неспособными ни хотеть чего-либо, ни действовать.

«Будьте с нами!» — говорят большевики.

«Будьте против большевиков!» — кричат их противники.

Я же говорю: «Решимся!» Я повторяю это три месяца, прибавляя: «Быть против большевиков — это быть с несколькими недовольными политиками, корыстолюбивыми, враждующими между собой, неспособными объединиться на правительственной программе, непризнанными, кстати, народными массами, что бы там ни думали наши представители, которые не смогли и не захотели увидеть то, что является политической правдой в этой стране с 25 октября и даже много раньше. Быть против большевиков, таким образом, быть ни с кем. Сегодня быть с большевиками — это быть с громадной частью русского народа».

 

 

Петроград. 30 янв. (12 февр.)

Дорогой друг,

Неожиданный финал. Троцкий не подписывает мир, но заявляет, что состояние войны между Центральными империями и Россией прекращено. Накануне своего отъезда в Брест он дал мне понять, что такое фантастическое завершение переговоров возможно. Я не верил этому, и все еще этому не верю. Так высоко парить в своих идеалистических представлениях, подняться выше самых головокружительных вершин социализма, пытаться разом, дерзко и внезапно совместить практику и теорию толстовского учения о непротивлении злу насилием, надеяться, наконец, что Гофманы, Кюльманы и Гинденбурги тут же вдруг растрогаются от такого благодеяния и по-отечески потреплют грубую щеку мужика, которую им с простодушной доверчивостью подставляют большевики, — какое безумие и насколько опасное безумие!

Я и не думаю шутить! Те, кто знают Россию, кто знают ту жажду абсолюта, которая терзает настоящих русских, абсолюта во всем, в хорошем и в плохом, жажду абсолютной доброты, абсолютной красоты, абсолютной истины; те, кто, как я, видели, как стала воплощаться в жизнь прекрасная мечта, от власти которой трудно и медленно освобождаются Троцкий и Ленин, те, кто знают, сколько скрыто в этих русских душах морального величия, с каким энтузиазмом они стараются создать реальность будущего из химеры настоящего, те единственно достойные видеть, единственно способные понять великие события, происходящие на наших глазах, — те не могут смеяться. В этом уникальном жесте, в котором большинство союзников видят лишь отвратительное лицемерие, скрывающее очевидный сговор с противником, в котором самые доброжелательные отмечают подозрительную наивность, я вижу еще одно проявление той необыкновенной веры в силу идеи, идеи-формы, веру в неизбежность высшей нравственности, к которой должно в скором времени прийти человечество.

Я не раз замечал, что люди, подобные Троцкому, обладают страшной силой самовнушения.

Троцкий убежден, я в этом уверен, что своим заявлением выбьет ружья из рук противника, что ни один рабочий, ни один немец не поднимет штык против своих советских братьев, которые так благородно поставили ему свою беззащитную грудь.

Смольный бурлит. Одни в восторге, другие в оцепенении. Кое-кто плачет, это разумные люди. Они, как и я, понимают, что этот жест слишком романтичен, слишком чист, что он превосходит понимание пангерманистов, что в Германии раздается громовой хохот, что завтра ее полки с еще большей готовностью возобновят наступление благодаря приятной перспективе легких и богатых завоеваний.

По крайней мере, мир не подписан. Россия выигрывает тем самым несколько дней и несколько недель. Воспользуемся ли мы этой неожиданной отсрочкой и предложим, наконец, дружескую и немедленную помощь, от которой большевики не могут отказаться?

 

 

Лазерная резка фанеры цена за метр сколько стоит лазерная резка фанеры в москве цена.