Содержание материала

ГЛАВА 19

ОТЪЕЗД

«Большевики будут раздавлены, как яичная скорлупа»,— в один голос утверждали умники, когда союзные войска начали свое вторжение в Сибирь. Мысль о возможности серьезного сопротивления Советов вызывала ироническую улыбку. Сначала царское правительство, а вслед за ним и правительство Керенского рассыпались, как карточные домики. Почему же Советское правительство должно избежать подобной же участи?

Американский майор Тэтчер следующим образом опровергал «доводы» этих умников: власть царя зиждилась исключительно на силе штыка. Поэтому достаточно было армии распасться, как не стало и самого царя. Правление Керенского зиждилось на наличии кабинета, и стоило арестовать в Зимнем дворце его министров, как Керенский пал. Советское же правительство уходит своими корнями в тысячи местных Советов. Это организм, состоящий из множества клеток. Чтобы покончить с Советами, нужно уничтожить каждую из этих организаций в отдельности. А это невозможно, ибо они не хотят быть уничтоженными.

Как только сигнал тревоги прокатился по Дальнему Востоку, крестьяне и рабочие поднялись против захватчиков. Они бились отчаянно, цепляясь за каждую пядь земли. В двух городах, расположенных к северу от Владивостока, при установлении власти Советов не было убито ни одного человека. При свержении же Советской власти погибли тысячи, и не только госпитали и больницы, но даже все склады и сараи были забиты ранеными. Вместо «легкой прогулки по Сибири» иностранных захватчиков ждала тяжелая кровопролитная война.

Владивостокская буржуазия была поражена упорным сопротивлением Советов. Обозленная этим, она в ярости набросилась на сторонников Советской власти.

 

Я ПОДВЕРГАЮСЬ АРЕСТАМ

Меня ничуть не прельщала перспектива стать мучеником. Поэтому я старался избегать центральных улиц и выходил из дому либо переодевшись, либо под покровом темноты, то есть стал гонимым. Но не это меня беспокоило, а судьба рукописи моей книги о России. Она находилась в здании Совета, где обосновалось теперь новое белое правительство.

Я счел, что единственно возможный способ получить рукопись — это самолично нагрянуть во вражеский лагерь и взять ее. Так я и сделал и угодил прямо в руки начальника контрразведки.

— Вот кстати! Я ведь разыскиваю вас. Спасибо, что пришли,— с издеватёльской улыбкой приветствовал он меня.— Вам придется задержаться у нас.

Так я стал пленником контрреволюционеров.

К счастью, среди американцев оказался мой старый школьный друг Фред Гудселл. Он переговорил, и меня отпустили, но рукопись осталась у них.

Я решил пойти к себе домой. Но какой-то шпион выследил и сообщил белым, должно быть по телефону, о моем приходе. Я приводил в порядок свои бумаги, когда к дому подкатил автомобиль. Из него выпрыгнули шестеро белогвардейцев, ворвались в мою комнату и, тыча мне в лицо револьверами, начали кричать:

— Попался! Теперь не уйдешь!

— Но меня уже арестовывали и отпустили,— протестовал я.

— А мы вовсе не собираемся тебя арестовывать, сволочь проклятая! Мы просто прикончим тебя! — закричали они.

В этот момент к дому подкатил другой автомобиль. Стук, возня за дверью, и в комнату вваливаются пятеро чехословаков — капитан и четыре солдата с винтовками. Они заявили, что имеют приказ о моем аресте.

— А мы уже арестовали его,— запротестовали белые.

— Ничего подобного,— возразили чехи.— Его мы заберем.

— Но ведь мы-то уже взяли его,— настаивали белые.

Очень приятно сознавать себя столь важной и опасной персоной. И только вид штыков несколько умерял внезапно пробудившееся во мне тщеславие. А штыков было, пожалуй, многовато, да и те, кто держал их в руках, не скрывали желания пустить их в ход. Так что из пленника я мог моментально стать просто трупом. Чешский капитан оказался человеком, не лишенным чувства юмора.,

— Каково ваше пожелание на этот счет? — спросил он, повернувшись ко мне с низким поклоном.— Чьим пленником вы предпочитаете быть?

— Вашим,— ответил я.

Сделав великолепный жест, капитан повернулся к белым и произнес: «Господа, он ваш».

Своим солдатам он предоставил рыться в моих бумагах (впоследствии их переслали в американское консульство).

Белые втолкнули меня в машину, и, приставив к моим ребрам револьверы, повезли как своего пленника по городу, по которому еще так недавно я разъезжал как гость Совета.

Здание штаб-квартиры белых окружала возбужденная толпа буржуазии, наблюдавшая за тем, как доставляли арестованных красных, и встречавшая каждую жертву кошачьим концертом и криками: «Вздернуть его!». Меня протолкнули сквозь орущую толпу в дом, И тут мне здорово повезло: я попал прямо в руки моего знакомого — Сквирского. Он дал мне понять, чтобы я не узнавал его и через некоторое время добился моего освобождения. На этот раз, выходя на улицу, я имел на руках заверенный подписью и печатью документ, в котором говорилось, чтобы меня не арестовывали.

 

НА РОДИНУ

Но эта бумажка оказалась весьма ненадежной защитой, потому что злобная ненависть к Совету росла у буржуазии с каждым днем. Я чувствовал себя затравленным зверем. Поэтому нет ничего удивительного в том, что за десять дней я убавил в весе ровно на десять фунтов.

— В любой момент вы можете распроститься с жизнью,— заявил мне американский вице-консул. У вас немало врагов, а две партии определенно заявили о том, что выжидают лишь случая, чтобы разделаться с вами.

— Я очень хочу уехать, но у меня нет денег на дорогу,— сказал я ему. Он видел, в каком я затруднительном положении, но считал, что это его не касается.

О моем положении узнали рабочие и пришли мне на помощь. Им и самим приходилось трудно, но все же они собрали тысячу рублей. Еще тысячу тайком передали из тюрьмы арестованные. Теперь я мог ехать. Но тут новое препятствие — японский консул отказал мне в визе. Он изложил длинный перечень моих преступлений, главным из которых было опубликование мною в советских газетах статей против интервенции. Эти статьи пришлись явно не по вкусу министерству иностранных дел Японии. Оно прислало телеграмму, в которой говорилось, что мое присутствие осквернит священную землю Японии и ни при каких обстоятельствах мой въезд не должен быть разрешен. Мне дали визу китайцы, и я взял билет на каботажное судно, отплывавшее в Шанхай.

Последнюю ночь я провел с товарищами в одном из тайных мест в сопках. Совет не был уничтожен окончательно, он ушел в подполье. Здесь, в надежно укрытом от постороннего глаза убежище, собрались оставшиеся на свободе руководители Совета, чтобы обсудить свои планы и сорганизоваться. На прощанье они спели мне песню английских транспортных рабочих, которой их научил Джером Лифшиц:

 

Члены союза, мы уже рядом!

Выше держите борьбы нашей знамя.

Станем бок о бок, и будет в награду

Радость победы сиять над нами!14

 

Эти слова звучали у меня в ушах, когда 11 июля я проплывал мимо союзнических броненосцев, уходя в открытый океан. В Шанхае я пробыл целый месяц, прежде чем получил возможность выехать в Америку. Наконец все препятствия позади, и через восемь недель после того как я покинул дальневосточный Золотой Рог, я увидел Золотые Ворота Калифорнии.

Когда наш пароход развернулся и стал на якорь в гавани Сан-Франциско, к нему подплыл катер, и на борт поднялись офицеры в военно-морской форме. Это были сотрудники американской военно-морской разведки, посланные, чтобы организовать мне достойную встречу на родной земле. Ни одному блудному сыну, возвращающемуся из долгих, насыщенных бурными событиями скитаний по дальним странам, не оказывалось более «теплого» приема. Их трогательная забота о моем благополучии совершенно смутила меня. Я буквально растерялся, не зная, как реагировать на такое внимание. Они заранее приготовили для меня помещение, вызвались проводить туда и даже взяли на себя всю заботу о моем багаже. Они уверяли меня, что испытывают глубочайший интерес ко всему, что имеет отношение к Советам, и, чтобы доказать это, оставили себе на память все до одной брошюры, документы и записные книжки. Они с невероятной жадностью набросились на русскую литературу, стараясь не пропустить даже маленький листочек. Они заглянули в мой бумажник, осмотрели ботинки, обшарили подкладку на пиджаке и даже ленту на шляпе. Подробнейшим образом они изучили мою родословную, особенно интересуясь, чем я занимался в прошлом и что собираюсь делать в будущем. После такой предварительной обработки меня передали другим властям, которые принялись «копаться» в моих мозгах, исследуя мои убеждения.

— Итак, вы социалист, мистер Вильямс,— сказал один из моих инквизиторов.— А кроме того и анархист, не так ли?

Последнее я отрицал.

— Ну, а каких еще убеждений вы придерживаетесь?

— Альтруизма, оптимизма и прагматизма,— ответил я.

Мой ответ он точно записал в свою книжечку. В Америку ввозились новые непонятные и опасные русские доктрины!

Через три дня, проведенных в столь приятном обществе, меня отправили в Вашингтон.