Содержание материала

 

ГЛАВА 1

БОЛЬШЕВИКИ И ГОРОД

Белой ночью в начале июня 1917 года я впервые приехал в Петроград — город, лежащий почти у Северного полярного круга. Несмотря на полночь, широкие площади и проспекты города, залитые мягким призрачным светом северной ночи, были очаровательны.

Миновав старинные синеглавые церкви и серебрящийся рябью Екатерининский канал, мы ехали вдоль Невы, а за ней виднелся устремленный ввысь, похожий на огромную золотую иглу стройный шпиль Петропавловской крепости. Затем промелькнули Зимний дворец, сияющий купол Исаакиевского собора и бесчисленные колонны и статуи в память давно умерших царей.

Но все это были памятники правителям прошлого. Они не привлекали меня, потому что я интересовался правителями настоящего. Я хотел услышать знаменитого Керенского, бывшего в то время в зените своей ораторской славы. Мне хотелось встретиться с министрами Временного правительства. И с многими из них я встретился, слышал их выступления, говорил с ними. Это были эрудированные, галантные, не лишенные красноречия люди. Но я чувствовал, что не они настоящие представители масс, что это лишь «калифы на час».

Инстинктивно меня тянуло к правителям будущего, людям, избранным в Советы прямо из окопов, с заводов и из деревень. Эти Советы возникли почти в каждой армии, городе и деревне России, занимающей одну шестую часть земной суши. Эти местные Советы посылали теперь своих делегатов в Петроград на I Всероссийский съезд Советов.

Я разыскал здание кадетского корпуса, где заседал съезд Советов. Дощечка, на которой было написано, что его императорское величество Николай II осчастливил сие место своим посещением 28 января 1916 года, еще висела на стене здания — единственная реликвия блестящего прошлого.

Офицеры в расшитых золотом мундирах, улыбающиеся придворные и лакеи выметены из этих залов. Его императорского величества, то есть царя,— нет. Здесь управляла теперь Ее республиканское Величество Революция, приветствуемая сотнями делегатов в черных блузах и одежде защитного цвета.

Здесь собрались люди со всех концов страны — от студеной Арктики до знойного Туркестана — раскосые татары и светловолосые казаки, великороссы и малороссы, поляки, литовцы и латыши — все народности, языки и костюмы. Здесь были изнуренные трудом делегаты от шахт, кузниц и деревень, израненные в боях солдаты из окопов и загоревшие и обветренные на морских просторах матросы от пяти флотов России. Здесь находились и «февральские революционеры», ничем не проявившие себя и незаметные до февральской бури, снесшей царя с трона, но теперь подкрасившиеся в революционный красный цвет и называющие себя социалистами. Имелись здесь и ветераны революции, верно служившие своему делу в течение многих лет голода, изгнаний и ссылок в Сибирь, испытанные и закаленные страданиями.

Чхеидзе, председательствовавший на съезде Советов, спросил, что привело меня в Россию. «Официально я приехал как журналист,— ответил я ему,— но подлинная причина — революция. Я не мог устоять против нее. Она, как магнит, притягивала меня сюда. Я здесь потому, что не мог оставаться в стороне».

Он предложил мне выступить перед делегатами съезда. «Известия» в номере от 25 июня 1917 года следующим образом передают мое выступление:

Товарищи, я хочу передать вам сегодня привет от американских и норвежских социалистов. Мы не вправе указывать вам, что именно следует вам делать, ибо это излишне: ученого учить — только портить. Нет, мы лишь выражаем вам наше искреннее восхищение тем, что вы уже сделали для всего мира.

Глубокую благодарность чувствуют к вам американские рабочие за ваш великий революционный подвиг. Над человечеством нависла беспросветная туча насилия и отчаяния, казалось, что яркий факел культуры погаснет, залитый нахлынувшим потоком крови. Но явились вы, товарищи, и тлеющий факел вспыхнул новым светом. Мы долго говорили о солидарности рабочих всех стран во имя святого дела революции. Вы же молча провели это в жизнь в то время, как мы только говорили, и этого человечество никогда не забудет.

Вы не только сделали Россию самою свободною страною в мире, но вы воскресили во всех сердцах веру в свободу.

Равенство, братство, демократия — как бессмысленно звучат эти слова, только слова для многих тысяч обездоленных, измученных постоянным недоеданием! Они остаются пустым звуком для 160 тысяч детей Нью-Йорка, для одной трети рабочих моей родины, они звучат насмешкой для эксплуатируемых классов Франции и Англии. Вы, товарищи, уже влили в эти слова новое содержание, и теперь ваша задача претворить их в дело, сделать действительностью то, что так долго было одной лишь мечтой. Я верю, что, освобожденные от угрозы реакционного милитаризма, вы совершите этот новый великий подвиг.

После блестящего политического переворота вам надо произвести переворот социальный, и пролетариат всего мира перестанет смотреть на Запад, на Америку, а обратит свой взор на Восток, к великой России. Свет справедливости будет исходить не из факела статуи Свободы в Нью-Йорке, а из священных могил Марсова поля, где покоятся борцы за социализм. Ваша энергия и твердость поражают нас, ваша преданность великим идеям вызывает наше неподдельное восхищение — мы протягиваем через океан свою дружественную руку и провозглашаем вместе с вами: Да здравствует свободная Россия! Да здравствует революция! Да здравствует мир во всем мире!

В ответном слове Чхеидзе обратился к рабочим всех стран с призывом оказать давление на свои правительства, чтобы приостановить страшную бойню, позорящую человечество и омрачающую великие дни рождения русской свободы.

Бурная овация, и съезд переходит к повестке дня: Украина, народное образование, солдатские вдовы и сироты, снабжение фронта продовольствием, поддержание в порядке железных дорог и т. п., то есть занимается теми вопросами, которые должно было разрешить Временное правительство. Но, бессильное и непрочное, оно неспособно было решить их. Его министры произносили речи, спорили, интриговали друг против друга и развлекали дипломатов. Временное правительство не занималось насущными нуждами страны. Это начинали делать созданные народом Советы.

На I съезде Советов преобладала интеллигенция — инженеры, журналисты, врачи. Многие из них принадлежали к известным в то время политическим партиям меньшевиков и эсеров. На самых левых местах сидели 105 делегатов от истинных пролетариев — среди них простые солдаты и рабочие. Они были непреклонны, единодушны, их речи убедительны. И все же их выступления часто высмеивали, срывали криками, а предложения всегда проваливали.

— Вон те — большевики,— ядовито сообщил мне гид, выходец из буржуазии.— В основном они фанатики и германские агенты.

Это все. Больше ничего нельзя было узнать в вестибюлях отелей, салонах или в дипломатических кругах.

И я отправился за сведениями в другие места — в фабрично-заводские районы. В Нижнем я встретил Сартова, насколько мне помнится,— механика паровозоремонтного завода, который пригласил меня к себе домой. В углу большой комнаты дома стояла винтовка.

— Теперь у каждого рабочего есть оружие,— пояснил Сартов.— Когда-то мы сражались с ним за царя, а теперь — за самих себя.

В другом углу комнаты висела икона святого Николая, и перед ней мерцала небольшая лампадка.

— Моя жена все еще верующая,— сказал Сартов, как бы оправдываясь.— Она верит в святого и думает, что он убережет меня во время революции. Как будто святой станет помогать большевику,— засмеялся он.— Ну да бог с ней! В этом нет особого вреда. И кто знает, что за народ эти святые. Никогда не угадаешь наперед, что они выкинут...

Его семья устроилась на полу, заставив меня лечь на кровать, потому что я американец. В этой же комнате я обнаружил еще одного американца. При слабом свете лампадки я увидел смотревшее на меня со стены лицо — величавое, знакомое, суровое лицо Авраама Линкольна. Из хижины пионера в лесах Иллинойса он проделал далекий путь в эту лачугу рабочего на берегах Волги. Через полстолетие и на другую половину земного шара перекинулся огонь сердца Линкольна и проник в сердце русского рабочего, ищущего путь к свету.

Подобно тому как жена этого рабочего поклонялась святому Николаю, великому чудотворцу, так он сам преклонялся перед Линкольном, великим освободителем. Портрет Линкольна он повесил на почетном месте в своем доме и сделал удивительную вещь: на отвороте сюртука Линкольна прикрепил бант, большой красный бант, с написанным на нем словом: большевик.

О жизни Линкольна Сартов знал мало. Ему было известно только, что Линкольн боролся против несправедливости, провозгласил освобождение рабов, что его самого подвергали оскорблениям и преследованиям. Для Сартова в этом заключалось сходство Линкольна с большевиками. В виде величайшей дани уважения он украсил Линкольна этой красной эмблемой.

Я увидел, что заводы и бульвары — это два разных мира. Коренное различие их проявлялось и в том, как произносилось слово «большевик». На бульварах его произносили презрительно, с издевкой, в устах же рабочих оно звучало как выражение самой высокой похвалы и уважения.

Большевики не обращали внимания на буржуазию. Они были заняты разъяснением своей программы рабочим. Об этой программе я узнал из первых рук — от делегатов, прибывших на съезд Советов от частей русской армии, находившихся во Франции.

— Наше требование состоит в том, чтобы продолжать не войну, а революцию,— решительно заявили эти большевики.

— Почему вы все говорите о революции? — спросил я, приняв на себя роль защитника дьявола.— Ведь у вас уже была революция, так? Царя и его приспешников больше нет. Как раз этого вы и добивались в течение последнего столетия. Не правда ли?

— Да,— ответили они,— царя больше нет, но революция только началась. Свержение царя — это эпизод. Рабочие не для того вырвали власть из рук одного господствующего класса — монархистов, чтобы отдать ее в руки другого господствующего класса — буржуазии. Как бы ее ни называли, а кабала остается кабалой.

Я заметил, что весь мир считает задачей России в настоящее время создание такой же республики, как во Франции или в Америке, и учреждение в России институтов Запада.

— Именно этого-то мы и не хотим,— ответили они.— Мы не в восторге от ваших институтов и правительств. Нам известно, что у вас есть и бедность, и безработица, и угнетение. С одной стороны — трущобы, с другой — дворцы. С одной стороны — капиталисты, борющиеся с рабочими при помощи локаутов, черных списков, лживой прессы и наемных убийц. С другой — рабочие, отстаивающие свои права забастовками, бойкотами и оружием. Мы хотим положить конец этой войне классов. Мы хотим покончить с нищетой. Только рабочие могут осуществить это, только коммунистический строй. Вот что мы хотим сделать в России.

— Другими словами,— сказал я,— вы хотите обойти законы эволюции. По мановению волшебной палочки вы рассчитываете вмиг превратить Россию из отсталой аграрной страны в высокоорганизованное государство с кооперативным хозяйством. Вы собираетесь перепрыгнуть из восемнадцатого века в двадцать второй.

— Мы хотим создать новый социальный строй,— ответили мне,— но рассчитываем вовсе не на прыжок или волшебство. Мы полагаемся на объединенную силу рабочего класса и крестьянства.

— Но где же вы возьмете такие головы, которые могут сделать это? — прервал я.— Не забывайте о невежестве масс.

— Головы! — горячо воскликнули они.— Не думаете ли вы, что мы преклоняемся перед сильными мира сего? Что может быть более безумным, глупым и преступным, чем эта война? А кто виноват в этом? Не рабочие, а правящие классы всех стран. Безусловно, невежество и неопытность рабочих и крестьян не привели бы к такому положению, какое создали генералы и государственные мужи со всем их умом и культурой. Мы верим в массы. Мы верим в их творческую силу. Так или иначе мы совершим социальную революцию, она неизбежна.

— Но почему? — спросил я.

— Потому, что это следующий шаг в развитии человечества. Когда-то существовало рабство. Оно уступило место феодализму, который в свою очередь уступил место капитализму. А теперь капитализм должен уйти со сцены. Он сослужил свою службу, создав возможность производства в широких масштабах, всемирной индустриализации. Но теперь он должен уйти. Он породил империализм и войну, душит рабочий класс, разрушает цивилизацию. Настала его очередь уступить свое место следующей фазе — коммунистическому строю. На долю рабочего класса выпала историческая миссия создать этот новый социальный строй. Хотя Россия является отсталой страной, мы можем положить начало социальной революции. Дело рабочих других стран — продолжить ее.

Дерзновенная программа — перестроить мир заново!

Не удивительно, что идеи Джемса Дункана, приехавшего в Россию с миссией Рута, показались здесь тривиальными, когда он выступил со скучными рассуждениями о цеховых профсоюзах, цеховой чести и восьмичасовом рабочем дне. Присутствовавшие на его выступлении либо смеялись, либо скучали. Вот что сообщила на следующий день одна из газет о его двухчасовой речи: «Вчера вечером вице-президент Американской федерации труда обратился с речью к Советам. Переплывая Тихий океан, он, очевидно, подготовил две речи: одну для русского народа, другую для невежественных эскимосов. Вчера вечером он, несомненно, думал, что выступает перед эскимосами».

Для большевиков выдвинуть великую революционную программу было одно; заставить же нацию в 160 миллионов человек принять ее — совсем другое, особенно, если учесть, что партия большевиков насчитывала тогда в своих рядах всего лишь около 1502 тысяч членов.

 

ВОЗВРАТИВШИЕСЯ ИЗ АМЕРИКИ БОЛЬШЕВИКИ

Многие факторы, однако, содействовали укреплению влияния большевистских идей в народе. Прежде всего, большевики понимали народ. Их влияние было сильным среди более или менее грамотных слоев населения, таких, как матросы, и охватывало в значительной степени ремесленников и городских рабочих. Являясь выходцами из народа, они говорили с народом на одном и том же языке, делили с ним горе и радости, жили его заботами.

Но мало сказать, что большевики понимали народ. Они сами были народом. Поэтому им доверяли. Русский рабочий, которого так долго обманывали правящие классы, питал доверие только к своим.

В этом отношении примечателен случаи, происшедший с моим знакомым Краснощековым, председателем Дальсовнаркома. После окончания в эмиграции Чикагского университета он организовал там же рабочий университет и руководил им, став борцом за дело рабочих. Как способного и красноречивого человека, после возвращения из эмиграции его избрали председателем городского Совета в Никольске-Уссурийском. Буржуазная газета сразу же обрушилась на Краснощекова, называя его «иммигрантом без определенных занятий».

«Граждане великой России, не испытываете ли вы стыда,— спрашивала газета,— от того, что вами правит носильщик, мойщик окон из Чикаго?»

Краснощеков написал резкий ответ, в котором указал, что в Америке он работал юристом и педагогом. По пути в редакцию со своей статьей он зашел в Совет, чтобы узнать, насколько этот выпад подорвал его авторитет в глазах рабочих.

Как только он открыл дверь, кто-то выкрикнул:

— Товарищ Краснощеков!

Все повскакали со своих мест, радостно восклицая «Наш! Наш!» и пожимая ему руку.

— Мы только что прочитали газету, товарищ. Это сообщение всех нас обрадовало. Вы всегда нравились нам, хотя мы думали, что вы из буржуазии. Теперь мы узнали, что вы из наших, настоящий рабочий человек, и мы любим вас. Мы для вас сделаем все.

Подавляющее большинство в партии большевиков составляли рабочие. Конечно, партия имела прослойку интеллигенции, не происходившей непосредственно из пролетариев. Но многие из них жили, как и Ленин, на крайне скудные средства, и поэтому знали думы и чаяния бедняков.

Большевики были преимущественно молодыми людьми, не боявшимися ответственности, не страшившимися смерти. В противоположность имущим классам, они не боялись труда. Многие из них стали моими друзьями.

Среди них был Янышев, который сделался, как говорится, рабочим мира. Десять лет назад он вынужден был бежать из России после попытки поднять односельчан против царя. Он гнул спину в доках Гамбурга, добывал уголь в шахтах Австрии и разливал сталь в литейных Франции. В Америке он продубился у чанов на кожевенных предприятиях, отбелился на текстильных фабриках и не раз во время забастовок по его спине прогуливалась дубинка полицейского. Во время скитаний он изучил четыре языка и проникся горячей верой в большевизм. Бывший крестьянин стал теперь промышленным пролетарием.

Однажды кто-то сказал, что пролетарий — это разглагольствующий рабочий. Янышев по своей натуре не был разговорчив. Но теперь он не мог не заговорить. Требования стремившихся к свету миллионов его собратьев по труду делали его красноречивым, и он выступал на шахтах и фабриках так, как не смог бы никакой интеллигент. Трудился он день и ночь, а в середине лета отправился к себе в деревню и взял меня с собой в столь памятную для меня поездку.

Другим моим другом был Восков, бывший деятель Нью-Йоркского профсоюза плотников, а теперь член рабочего комитета, который управлял оружейным заводом в Сестрорецке. Моим другом был также Володарский, неутомимо работавший для Советской власти и безумно счастливый. Хочу еще сказать о Нейбуте. Он всегда таскал с собой книги и с увлечением читал на английском языке сочинение Брейлсфорда «Война стали и золота». В методы пропаганды большевиков эти иммигранты привносили живость и новые способы. Эти молодые приверженцы большевизма проявляли удивительное знание дела, трудолюбие и энергию.

Центром большевистской деятельности был Петроград. Какая тонкая ирония в этом! Город был гордостью и славой царя Петра Великого. Он пришел сюда на болота и создал великолепную столицу. Чтобы заложить фундамент для города, он затопил в этой трясине целые леса и горы камня. Этот город — грандиозный памятник железной воле Петра и в то же время памятник страшной жестокости, потому что город построен не только на миллионах бревен, но и на миллионах человеческих костей.

Как скот, сгоняли на эти болота трудовой люд, и он погибал от холода, голода и цинги. По мере того как болота поглощали несчастных, на их место пригоняли других. Люди рыли землю голыми руками и палками, носили ее в шапках и фартуках. Под стук молотков, щелканье бича и стоны умирающих воздвигался город Петра, подобно пирамидам, выросшим на муках и страданиях рабов.

Теперь потомки этих рабов восстали. Петроград стал во главе революции. Каждый день он рассылал своих посланцев в длительные походы за правду, выпускал целые кипы и даже горы большевистской литературы. В июне в Петрограде издавались в миллионах экземпляров газеты «Правда», «Солдат», «Деревенская беднота». «Все это делается на германские деньги»,— вопили наблюдатели от союзников и, уподобясь страусу, который трусливо прячет голову в песок, скрывались в бульварных кафе, веря в то, во что им хотелось верить. Но если бы они заглянули за угол, то увидели бы людей, выстаивающих длинные очереди возле продавцов газет, чтобы сделать свой посильный взнос: десять копеек, десять рублей, а то и сто рублей. Это стояли рабочие, солдаты и даже крестьяне, стремившиеся сделать вклад в поддержку большевистской печати.

Чем больших успехов добивались большевики, тем громче становились крики и вой их недоброжелателей. Превознося до небес разумность и умеренность других партий, буржуазная пресса призывала железной рукой разделаться с большевиками. В то время как Керенскому и другим предоставили царские палаты в Зимнем дворце, большевиков бросали в тюрьмы.

В прошлом все партии подвергались гонениям за свои принципы. Теперь же страдали главным образом большевики. Они стали мучениками сегодняшнего дня. Это поднимало их престиж. Преследования способствовали росту их популярности. Массы, внимательно относящиеся теперь к большевистскому учению, считают, что оно близко им и соответствует их стремлениям.

Но не только самоотверженность и энтузиазм большевиков окончательно привели массы под их знамена. На них работали могущественные союзники, и главный из них — нужда, тройная нужда масс: в хлебе, мире и земле.

В сельских Советах после Февральской революции вновь выдвигается требование крестьян: «Земля принадлежит богу и народу». Городские рабочие отбросили бога и выставляют требование: «Заводы принадлежат рабочим». На фронте солдаты провозглашают: «Война — это дьявольское дело. Мы не хотим иметь с ней ничего общего. Нам нужен мир».

В массах происходило сильное брожение. Оно привело их к организации крестьянских, фабрично-заводских и солдатских комитетов, вызвало потребность говорить. И Россия превратилась в страну с миллионами ораторов. Всех потянуло на улицу. Происходили грандиозные массовые демонстрации.