Воспоминания

Администрация считает, что на сайте необходимо наличие ВСЕХ воспоминаний о Ленине его современников, в том числе и тех, с чьим мнением мы не согласны.

В. Анучин

Встреча и переписка с Лениным

Встреча

1

21 февраля (по старому стилю) 1897 года я приехал из Томска в родной Красноярск, где мне нужно было устроить свои дела перед отъездом в Петербург. Здесь я узнал, что на днях ждут приезда видного социал-демократа В. И.Ульянова.

Прибытие политических ссыльных всегда служило праздником для красноярской революционной молодежи: ждали политических новостей и поучительных бесед, а приезд автора всем известной статьи «По вопросу о рынках»1 взволновал публику: ждали острых дискуссий Ульянова с народниками.

Пристанищем для политических ссыльных служили дом и квартира вдовы Поповой; здесь же сам собою образовался и клуб, где собирались молодежь и ссыльные, жившие в Красноярске. Мне до сих пор непонятно: почему этот «клуб» не был разгромлен полицией, но факт тот, что если приезжий ссыльный не знал, где остановиться, то жандармы сами сообщали ему адрес Поповой.

Через несколько дней Валя Попова, в то время гимназистка, сообщила мне, что Ульянов приехал.

— Ну, каков? — спросил я.

— Слишком уж серьёзный... неразговорчивый и не любит народников: Тютчева2 назвал прошлогодним снегом, а иногда, впрочем, становится совсем другим, дурачится с ребятишками, Женьке козу-егозу показывает.

В тот же вечер я пошел к Поповым. Народ еще не собрался, и Владимир Ильич сидел за чайным столом в кругу пяти-шести молодых людей.

Когда меня представили Владимиру Ильичу, он прищурено улыбнулся и сказал:

— Ну, вас нечего спрашивать: како веруеши? У вас на лбу написано, что вы народник.

— Не совсем так, — отвечал я.

— А-а?! Стихи пишете? Поэт?

— Тоже нет.

— А отвечаете вот в рифму?

— Случайность, ваше преосвященство, — ответил я фразой из анекдота.

— Так и запишем, — рассмеялся Владимир Ильич, — случайный поэт.

— Пока... просто революционер.

— Вот так диковинка: просто революционер. Не народник и не социал-демократ?

— Да.

— Любопытно... Революционер без программы? Во имя чего же вы хотите его величество огорчить?.. Это у Салтыкова, помните: мальчик в штанах и мальчик без штанов. Значит, вы мальчик без штанов?

Раздался дружный хохот, а меня разбирала обида.

— Я не хочу ничего принимать на веру. Я хочу сам разобраться, своим умом дойти. Вот учусь пока, — неуклюже протестовал я.

— Это другое дело, — сразу посерьезнел Владимир Ильич, — это другое дело... Извините... Над чем вы теперь работаете?

— Штудирую «Науку логики» Гегеля.

— Гегеля, — вскинул бровями Владимир Ильич.

— Он ведь семинарист бывший, у них философию проходят, — сказал кто-то из сидевших за столом.

— Очень хорошо! Очень хорошо! — суховато откликнулся Владимир Ильич, и улыбка у него погасла.

— Кроме того, он областник, — рекомендовали меня.

— Любопытно, — опять оживился Владимир Ильич, — мы с вами должны поговорить об областничестве, но это потом, а пока скажите только: ваше сибирское областничество — это сепаратизм или федерализм?

— Федерализм.

— Любопытно! Это уже лучше... Обязательно расскажите мне подробности как-нибудь потом, наедине.

— это он же устроил семинарский бунт в Томске, — продолжалась информация обо мне.

— Бунта не было — поправил я, — был жандармский разгром.

— Слышал, слышал — сказал Владимир Ильич, — это же кошмарная история... И даже с человеческими жертвами, как говорят?

И мне пришлось рассказать о событиях в Томской духовной семинарии в 1895— 96 годах, причем Владимир Ильич настойчиво допытывался о деталях эпизода.

— Д-дда! — закончил он нашу беседу, — очень знаменательно! Если уже в духовных семинариях будущие попы читают Чернышевского, Герцена, Маркса и Энгельса, то это хороший показатель общих настроений. Жаль, что все идет стихийно. Организация нужна. Ох, ребятки, как нужна организованность! Иначе пустоцвета много будет.

2

В последующие дни я частенько захода в клуб, но беседовать с Владимиром Ильичом не пришлось — всегда было много народа, зато мне представилась возможность понаблюдать. Владимир Ильич явно сторонился очень принятых в то время споров марксистов с народниками. Чуть бывало затеется такая дискуссия, Владимир Ильич как-то поблекнет; потом начнет потирать кончик носа согнутым указательным пальцем и, наконец, не вытерпев, уйдет из комнаты. Оно и понятно. Наши доморощенные марксисты были подкованы, главным образом, доводами из брошюры самого Владимира Ильича, а народники неизменно тянули нудные акафисты всеисцеляющей общине, но кроме того, они никогда не отличались хорошим знакомством с политической экономией. Но надо было видеть, какое живейшее участие Владимир Ильич принял в прениях по докладу одного молодого красноярца — «Беллетристика при социализме». Владимир Ильич сыпал направляющими вопросами, наводящими репликами; подзадоривал ораторов и втягивал в беседу молчальников.

Скептически настроенный юноша Скорняков3 подпустил ложку дегтя:

— Мечты, мечты! Где ваша сладость!

Владимир Ильич взискрился:

— Да, мечты, молодой человек! Мечты! Без мечты человек превращается в животное. Мечты двигают прогресс. Величайшая мечта — социализм...

— А при социализме мечтать будут?— не унимался Скорняков.

— А вы думаете, что тогда будут чмокать у корыта и радостно хрюкать от изобилия? Осуществленная мечта — социализм — откроет новые грандиозные перспективы для самых смелых мечтаний...

Скорняков: - Я предпочитаю синицу в руки.

Голос. «Оклад, медаль, в полоску брюки».

Взрыв хохота, и разговор вернулся к докладу.

Не переносил он также тех крикливых начетчиков из молодежи, которые, не имея своих мыслей и суждений, барабанили градом цитат из философских книг (тогда было в моде кстати и некстати, а часто и с явными натяжками, цитировать Фейербаха, Гегеля и Маркса), — увидев эту неприязнь Владимира Ильича, я понял, почему он поблек, когда я в первой нашей беседе упомянул о работе над Гегелем: он обеспокоился, что я стану глушить его цитатами. Но Владимир Ильич проявил беспредельную предупредительность, когда я попросил его помощи в уяснении трудно понимаемых мест из того же Гегеля.

Явно недолюбливал Владимир Ильич тех женщин и девушек-революционерок, которые подчеркнуто, щеголяли небрежностью туалета. Подметив такое нерасположение, я как-то сказал, что у нас придумана прибаутка: «волос клоком, юбка боком, чулки штопором». Владимир Ильич пришел в восторг и записал прибаутку себе в памятную книжку, заметив: — А и злоязыкий же народ, сибиряки.

Особенно любил Владимир Ильич хоровое пение. Красноярцы народ певучий, и из молодежи всегда составлялся неплохой хор.

Владимир Ильич очень часто просил нас петь, и его особенно волновала фраза из известной песни, которую он тихонько подпевал: - Ты голову честно сложил...

Рокотание басов на последнем слоге слова «сложил» он сопровождал мерным покачиванием головы в такт песне, а глаза у него при этом были такие, словно он смотрел куда-то вдаль.

3

В те дни Владимир Ильич усиленно работал над материалами для своей книги «Развитие капитализма в России», а в квартире у Поповых постоянные сборища и шум, работать было почти невозможно, — тогда Владимиру Ильичу отвели крохотную, об одном оконце, комнатку в соседнем домике.

Вскоре же Владимир Ильич получил (через доктора В. М. Крутовского) разрешение работать в знаменитой Юдинской библиотеке. Библиотека Г. В. Юдина находилась за городом, на даче, и я взялся провожать туда Владимира Ильича, тем более что и у меня была надобность порыться в некоторых редких книгах.

Весна выдалась холодная, с пронизывающим ветром, а пальто у Владимира Ильича, что называется, па рыбьем меху — тогда одолжились где-то овчинной, городского обихода, шубой-барнаулкой и шапкой-ушанкой из песца.

— Хорошо-то, хорошо, — сказал Владимир Ильич, — только очень уж эскимосисто: собаки лаять будут.

Но мы заверили Владимира Ильича, что красноярские собаки не будут шокированы его одеянием.

Сперва Владимир Ильич осмотрел библиотеку, обшарив буквально все закоулки, на что ушел целый день.

За завтраком (любезный владелец библиотеки или его управляющий позаботился и об этом) Владимир Ильич был в приподнятом настроении.

— Да ведь это же клад! Цены нет такому сокровищу! Д-дда!!. Много грехов простится вашему кабатчику за его библиотеку4. Весь ваш Красноярск не стоит Юдинской библиотеки.

Владимир Ильич с яростью наголодавшегося набросился на книги и изводил невероятное количество тетрадей (простых, школьных) для своих записок.

На обратном пути я решил отомстить за поношение моего города.

— Вот вы, Владимир Ильич, сказали, что весь Красноярск не стоит Юдинской библиотеки?

— А-а!.. Обиделся?! Ну, что же, еще раз скажу: заурядный, тусклый, мещанско-чиновничий городишко.

— Но молодежь мещанско-чиновничьего происхождения, мне кажется, вам не противна?

— Это ловко подвел, бурсак! — улыбнулся Владимир Ильич. — Ладно! На молодежь сделаем скидку. Но и только?

— Нет, не только.

— Ну, хвастайте дальше.

— Кроме Юдинской библиотеки, Красноярск дал художника Сурикова.

— Как? — даже остановился Владимир Ильич. — Наш знаменитый Суриков родился в этой трущобе?.. И что же, сохранились у вас какие-нибудь памятники о его пребывании?

— Дом, в котором он родился и жил, преспокойно стоит на своем месте.

Наш путь лежал как раз мимо дома Суриковых. Осмотрели его снаружи, заглянули со двора, — обычный красноярский дом.

— Д-да! — задумчиво сказал Владимир Ильич, — великие люди не особенно стесняются в выборе места для своего рождения.

4

Всего мне довелось ходить с Владимиром Ильичом в библиотеку три раза. Однажды он, наконец, вспомнил намеченный разговор об областничестве, а я давно ждал его и, надо признаться, имел затаенную надежду распропагандировать Владимира Ильича. Стараний я приложил много, но по лицу собеседника увидел, что моя агитация не имеет никакого успеха. Тогда я решил взять напором.

— Владимир Ильич, с вашими установками партия весьма считается, — скажите определенно ваше мнение.

— Можно!.. Если сибирское областничество имеет хоть какую-нибудь организующую роль, если областничество не партия, а только демократический блок с лозунгом федеративного устройства России, то... то «до Твери нам по пути».

В другой раз шли мы по тому отрезку Садовой улицы, что пролегал от строившихся тогда вокзальных сооружений к городскому саду. Здесь по обе стороны улицы густо расположилось множество кабаков и харчевок самого низшего пошиба.

Неожиданно нам преградил дорогу до неправдоподобия оборванный субъект в позе провинциального трагика, явный пьянчужка.

— Достопочтенные господа социалисты! Снизойдите к горькому положению погибающего таланта. Последний удар роковой судьбы сокрушил мое сердце! Вчера скончалась моя жена, верный спутник мрачной жизни, — и я не имею на что похоронить ее бренные останки. Владимир Ильич достал свое, серенькой замши, портмоне и, подавая пьянчужке серебряный рубль, сказал:

— Вот возьмите. И, пожалуйста, передайте поклон вашей супруге.

Пьянчужка долго стоял с растерянным видом, держа монету в протянутой руке. Потом догнал нас, подал Владимиру Ильичу его рубль и, уже не ломаясь, сказал:

— Благодарю за урок. На полбутылки, за ваше здоровье, нужно только двадцать копеек. Владимир Ильич с очень серьезным видом обменял ему рубль на двугривенный.

...Владимир Ильич высоко ценил заостренную и меткую мысль. Как-то, будучи в мужской компании, мы сообщили ему несколько терпких с аттическою солью сибирских народных поговорок и прибауток.

— Великолепно! Великолепно! — хлопал себя по колену Владимир Ильич. — Вот где надо учиться нашим писателям. Одной фразой наповал бьет... а знаете что?.. Вам необходимо создать кружок фольклористов и составить большой сборник. Вот будет клад для беллетристов и ораторов.

...Утомившись трехчасовой работой в помощь мне над гегелевскими головоломками, Владимир Ильич по-мальчишески захлопнул книгу.

— Баста. Платите за работу: расскажите что-нибудь о вашем... трижды славном и знаменитом Красноярске.

И я рассказал ему о Мошарихе.

Жил-был в Красноярске крупный золотопромышленник Мошаров. Умер. Его еще молодая, бездетная вдова неожиданно стала пить, чего раньше за нею не водилось, и чем дальше, тем сильнее. Ни дружеские увещания, ни врачебное воздействие не помогают. Пьет. И вот пришел день: Мошариха бросила дом, имущество, бриллианты, парижские наряды, надела рубище, нищенскую суму через плечо к ушла в мир бездомных и голодных.

Весь город знал Мошариху. В грязных отрепьях; на ногах опорки рваные; обрюзгшее от пьянства лицо; живет, собирая милостыню и ночуя под забором. А в банке у нее лежит полмиллиона золотом, и каждый день сюда течет золото с четырех приисков.

Ее считали «во Христе юродивой» и милостыню подавали охотно.

Летом Мошариха обыкновенно жила в шалаше за оградой Старого собора. Она нередко останавливала меня, когда я проходил мимо, идя с рыбалки, и угощала чаем из котелка, кипевшего тут же на костре.

Однажды, видя, что Мошариха совсем трезва, я решился задать ей вопрос, с которым обычно избегали к ней обращаться, так как она всякий раз сильно раздражалась.

— Скажи, тетушка Мошариха, почему ты свои богатства бросила?

После небольшой паузы она хрипло ответила:

— А потому, молодчик, что деньги те душегубные... кровушка на них рабочая, липучая... Сама на приисках была, своими глазаньками видела скотничью жизнь рабочего.

— Какая нелепая, истинно-русская трагедия! — взволнованно сказал Владимир Ильич. — Алмаз, затоптанный в грязь!

Молча, шагает по диагонали комнатушки.

— Д-да! Великая и убогая Русь... А тема-то какая! Огромнейшая глубина и значительность...

В упор остановился передо мною:

— Пишите рассказ: «Мошариха».

— Что вы! Это тема для Достоевского.

— Ну, и что же? Достоевский был у нас первым, но не последним. Нужно захотеть быть Достоевским... Да! Захотеть... Бросьте Гегеля и пишите «Мошариху»4.

...В середине марта я уехал из Красноярска.

Переписка

Моя переписка с Владимиром Ильичом обнимает период с 1903 по 1913 год. Так как Владимир Ильич жил в эти годы заграницей, переписку пришлось вести, используя нелегальные партийные связи.

Кратко определить содержание переписки невозможно. Владимир Ильич был ненасытным в отношении материалов и информации, причем диапазон его интересов был исключительно широк. Поэтому остановлюсь здесь только на нескольких, в то время актуальных вопросах, давших темы для писем.

Социальные идеалы Конфуция. Китайский философ Конфуций (род. в 551 г. до нашей эры) сочинил проект организации «единого мирового государства со Всемирным Советом» во главе. Владимир Ильич неоднократно возвращается в письмах к этому вопросу, требует деталей и интересуется попытками осуществления конфуцианской программы и, в частности, опытом национализации земель в Китае.

Индийская материалистическая философия. В широкой публике было распространено мнение, что индийская философия — исключительно мистическая, а на самом деле в Индии существовала и сильная материалистическая школа с резко выраженным антирелигиозным направлением. Владимир Ильич придавал большое значение изучению этой философии и искал возможности перевода книг на русский язык. Последняя задача, к сожалению, не выполнена и до настоящих дней.

Арабские философы. Владимир Ильич очень заинтересовался работой арабского философа Ибн-Калдуна «Пролегомены», в которой говорится о значении производственных отношений и о роли экономических факторов. Ленин спрашивал: «Нет ли еще таких хороших философов на Востоке?»

«Азия для азиатов». Поражение России в русско-японской войне дало Японии титул «великой державы», и в результате японский империализм стал возрастать головокружительно. Лозунг «Азия для азиатов» имел в виду гегемонию Японии над всей Азией, причем границами этой территории на западе японцы намечали... Уральский и Кавказский хребты.

Эту затею Владимир Ильич считал чистейшей авантюрой, но постоянно требовал информации по данному вопросу и рекомендовал сибирской общественности «быть начеку и зорко посматривать на восток».

«Тихоокеанская эра». Из истории известно, что мировые культурные центры перемещались: Месопотамия, Египет, Греция, Рим, Европа, — отсюда названия: «Средиземноморская эра» и «Европейская эра». Американская пресса, горячо поддержанная японской, стала трубить о конце европейской эры и о наступлении тихоокеанской. Роль творцов новой культуры должна, де, перейти, главным образом, к американцам и, частично, к японцам и жителям Австралии. Владимир Ильич относился к «тихоокеанской эре» юмористически:

— А про вашу-то Сибирь и забыли, что она тоже выходит, хотя и задворками, на Тихий океан!

— Хотят через нашу голову культуру перебросить. Ошибаются! Это не так просто, и не вечно Россия будет на правах «земель кабинета его величества»!

Хотя и в шутливых тонах, но к данному вопросу он возвращался несколько раз.

«Сибирская конституция». Один из крупнейших петрашевцев Н. А. Спешнев (1821—1882). отбыв каторгу, был принят на службу генерал-губернатором Восточной Сибири П. Н. Муравьевым-Амурским. Это тот самый Спешнев, который впервые, если я не ошибаюсь, в России сделал доклад (в Иркутске) о «Манифесте коммунистической партии». Спешнев был оценен Муравьевым и стал ближайшим его сотрудником. В 1857 г. 22 декабря Спешнев доложил генерал-губернатору Муравьеву проект «Генерального положения о Сибирских Соединенных Штатах». Это и была «Сибирская конституция». Не надо удивляться поведению генерал-губернатора. Кроме Муравьева, сибирских сепаратистов поддерживали многие крупные чиновники, присланные из России, в том числе тобольский губернатор Деспот-Зенович, иркутский генерал-губернатор граф Игнатьев, томский губернатор Гондатти и красноярский губернатор Крафт. После событий 1905 г. сепаратистское движение стало угасать и, в конце концов, окончательно слилось с левым крылом сибирского областничества, поставившего лозунг: Федеративная Россия.

Владимир Ильич чрезвычайно интересовался данным вопросом.

На запросы Владимира Ильича мне иногда приходилось отвечать не письмами, а целыми «трактатами», как однажды пошутил А. М. Горький.

Из писем Ленина на злобу дня отмечу два - одно дружески-язвительное — о «богостроительстве» А. В. Луначарского и другое гневное — о Троцком (письмо из Кракова, в конце ноября 1913 г.). Отзыв о Троцком был очень резкий: «человек со свихнувшимися мозгами», «почти несомненный прохвост», «пролаза».

Из писем Владимира Ильича я не делал секрета: они читались в кружках, нередко переписывались, а письмо о Троцком было гектографировано и распространено.

Из переписки взято всего несколько моментов, но и они показывают, какой широтой охвата жизни обладал Ленин, каким зорким был кормчий нашей великой революции.

От редакции журнала: В. И. Анучин — научный работник, писатель. Родился в 1875 г. в с Базаиха, Красноярского края. В 1902 г. Анучин окончил Петербургский Археологический институт по этнолого-географическому отделению и работал в музее Антропологии и Этнографии Академии наук. С 1905 по 1907 гг. проживал в г. Красноярске, затем с 1908 по 1911 гг. — в Петербурге, а с 1911 по 1922 г. — в Томске. В последние годы Анучин состоял профессором по кафедре физической географии Пединститута имени Горького в г. Самарканде. Умер в 1943 г. Литературно-художественные произведения Анучина объединены в сборниках: «Рассказы сибиряка», СПБ, 1899; «Сибирские сказки», СПБ, 1905 г.: «По горам и лесам». Анучину принадлежит много научных трудов. Последние его работы: «Исчезнувшие народы Средней Азии» «Роль географических факторов в жизни человечества».

В. И Анучин был высокообразованным человеком, особенно он имел большую эрудицию в вопросах, касающихся Сибири и Азии. Анучин состоял в длительной переписке с В. И. Лениным — с 1903 по 1913 гг. В этот же период он переписывался с А. М. Горьким (письма Горького к Анучину опубликованы в «Сибирских огнях», 1941 г., № 1). Из 23 писем Горького Анучину в пяти письмах говорится о В. И. Ленине. В письме от 2 июня 1912 г. Горький писал Анучину: «По этому вопросищу (т. е. по вопросу о будущем Сибири. Ред.) Влул (т. е. Вл. Ульянов-Ленин. Ред.) будет Вам писать детально, а Вы к нему прислушайтесь — это человек большого плавания». В другом письме Горький сообщал Анучину, что его письмо к Ленину все-таки дошло и, что Ленин будет писать Анучину подробно с оказией. В письме от 7 июня 1909 г. Горький рассказывал, как Владимир Ильич часто вспоминает о беседах с Анучиным, изображая Анучина, завлекающим его в сибирскую веру. В письме от 4 октября 1912 г. Алексей Максимович писал, что Ленин заинтересовался указанием Анучина на то, что один из первых, кто указал на роль экономических факторов и производственных отношений, был арабский историк XIV века Ибн-Калдун. 7 марта 1913 г. Горький попрекал Анучина за неаккуратность по отношению к Ленину: «Кстати, мне случайно известно, что Вы не ответили на очень важное письмо Ул.— ответ очень нужен, имеет большое значение».

В начале 1941 г. редакция «Сибирских огней» обратилась к В. И. Анучину с предложением написать для журнала свои воспоминания о встрече и переписке с В. И. Лениным. Анучин, поддерживавший тесную связь с «Сибирскими огнями», тотчас же ответил согласием и вскоре прислал статью о своей переписке с Владимиром Ильичом. Воспоминания о встрече им были написаны раньше и опубликованы в журнале «Литературный современник» (1940 г., № 1). Для «Сибирских огней» он собирался их расширить. Начавшаяся вскоре война отвлекла Анучина от этой работы. В 1943 г. внезапная смерть оборвала его жизнь. Мы публикуем воспоминания Анучина о встрече с Лениным в их первом варианте и статью о переписке, как они были присланы «Сибирским огням».

  1. Брошюра В. И. Ленина „По вопросу о рынках", напечатанная на гектографе, была получена в Томске в 1895 году.
  2. Тютчев — ссыльный народник, живший в Красноярске.
  3. Скорняков - впоследствии меньшевик.
  4. Юдин имел водочный завод и сеть кабаков в Красноярске. В течение многих лет он собирал огромную библиотеку с рядом редчайших книг. Царское правительство отказалось купить Юдинскую библиотеку, и она была приобретена библиотекой конгресса Вашингтона.
  5. Владимир Ильич знал, что В. Анучин пишет рассказы.

Сибирские огни 1947 № 2

Благодарим за предоставленный материал Геннадия Нестерова

На сайте есть другой вариант воспоминаний автора:

https://leninism.su/memory/3527-shkola-na-vsyu-zhizn.html

А. Тарасов

Работа в Кремле

Наказ сибирякам

Видеть и слышать Ильича мне довелось в 1921 — 1922 годах. Тогда Центральный Комитет партии придавал особенное значение подготовке кадров партийных и советских работников. Кремль в то время был для них подлинным университетом. Многие прибывали сюда прямо с фронтов гражданской войны, они и учились и лечились. Меня командировали в Москву из Сибири в 1921 году. Предложили работу в Кремле одним из секретарей Малого Совнаркома. Надо ли говорить, что это означало для меня, молодого партийца! Видеть Ленина, работать бок о бок с ним...

Обаяние ленинской мысли, силу его зажигающего слова я испытывал на себе уже не раз. Это было, например, в 1918 году, когда я работал в Омске в органах связи. Через связистов и связисток, этих в своем роде политинформаторов, «с телеграфной ленты» потекли тогда во все уголки необъятной России, в том числе и в Сибирь, потрясавшие мир ленинские призывы. Телеграфная лента сообщила нам о ленинском плане спасения революционного народа России от голода. В этом плане немалое место было отведено Сибири.

В то время немецкими оккупантами была занята Украина. Объединенная российская контрреволюция предпринимала отчаянные усилия для того, чтобы отторгнуть от Советской России и вторую житницу — Сибирь. Контрреволюция, опираясь на сибирское кулачество и реакционную верхушку казачества, стремилась нарушить связь, парализовать транспорт, чтобы помешать перевозкам сибирского хлеба в революционные центры — Питер, Москву. С помощью кадетско-эсеровских и меньшевистских элементов городская буржуазия и чиновничество пытались организовать саботаж и забастовки на транспорте, в финансовых учреждениях и в органах связи под фальшивыми политическими лозунгами борьбы «за Учредительное собрание», «за свободу для всех». Но большевистский Омский Совет поставил на службу пролетарской революции хлебные запасы Сибири. На элеваторах и заготпунктах накопилось много готового к отправке хлеба. У сибирских богатеев годами стояли немолоченными многочисленные скирды. Был хлеб и у поселенцев, готовых продать его рабоче-крестьянской власти. В помощь сибирякам из Питера прибыли продотряды с маршрутами-поездами, с товарами и деньгами.

Момент был опасный для революции и для страны, на рубежах которой стояли полчища немецких империалистов. Небольшая группа омских связистов чувствовала политическую ответственность за обеспечение связи с Москвой — с Лениным, с Цюрупой — Наркомом продовольствия. Переговоры с центром тогда были крайне затруднены. На промежуточных станциях саботажники нередко «забивали» разговор, изощрялись в ругани. В. И. Ленин придавал большое значение регулярной связи с периферией. В Кремле, в здании Правительства, в помещении, смежном с квартирой Владимира Ильича, были оборудованы телеграф и телефон — всегда бодрствующая ленинская «будка», через которую в любое время можно было вызвать Ильича. Директивы, указания Ленина передавались в Омск довольно часто. Помню, как однажды я прочитал ленту вызванному к проводу товарищу из Омского Совета. Слова Ленина навсегда врезались в память: «У аппарата Ленин... Сибиряки-коммунисты должны прорвать блокаду голода, дать хлеб революционным воинам, рабочим Питера и Москвы, служащим, преданным революции, в том числе работникам транспорта, почты и телеграфа. Доведите это до сознания каждого рабочего, каждого служащего, каждого бедняка, трудового крестьянина». Приятно было сознавать, что Ленин стремился приобщить к великому делу революции буквально всех «маленьких людей». Вскоре по поручению большевистского комитета я выступил на собрании делегатов от бастующих служащих разного рода учреждений, — транспорта, связи, банковских и торговых предприятий. И там я прочел этот ленинский наказ сибирякам. Он возымел огромное действие: участники собрания отвергли свое прежнее решение, призывающее продлить забастовку.

Этот эпизод еще больше укрепил во мне веру в великую силу ленинского слова. И вот теперь мне представилась возможность видеть и слышать Ленина. Не скрою — я колебался. Опасался, что окажусь беспомощным, работая там, где работает Ленин. Когда я поделился своими сомнениями со старшими товарищами, то в ответ услышал ободряющие слова: «Не бойтесь, в Кремле вас подучат».

Воспитание правдой

Через сотрудников секретариата и управления делами Совнаркома, часто встречавшихся с Владимиром Ильичом, мне стали известны характерные черты ленинского стиля руководства советским и партийным аппаратом. Это, во-первых, жесткая требовательность — «знать дело», требовательность, как-то возвышающая сотрудника в собственных глазах, ибо она сочеталась у В. И. Ленина с указаниями, советами, ободрениями. Это, во-вторых, поразительная осведомленность Ленина об интересах, положении и быте трудящихся. Ильич никому не прощал «забывчивости» в делах, касающихся интересов трудящихся. К Владимиру Ильичу нельзя было являться на доклад с неточными сведениями или не вполне проверенными фактами и документами. «Отписок» на жалобы трудящихся он не терпел совершенно.

В памяти одно из поручений Владимира Ильича: проверить поступившее на его имя письмо от рабочих московского Миусского трамвайного парка. Трамвайщики сетовали на плохое продовольственное снабжение их через заводской распределитель. Мне было поручено выяснить, в чем причина: недополучение продуктов по нормам, и без того тогда скудным, или непорядки в распределителе. В мотоциклетке самокатчик Кремля отвез меня на Лесную улицу, остановился за один-два квартала от парка, чтобы не обращать особого внимания миусцев на наше появление. Позже выяснилось, что детвора дозналась-таки, откуда мотоциклетка и пассажир. О результатах проверки работники секретариата доложили Ленину. О последовавших распоряжениях Ильича мне не было известно. Но вот трамвайщики прислали Владимиру Ильичу второе письмо. Они благодарили его за внимание и заботу, а вместе с тем заявляли дорогому вождю о своей готовности пойти на любые трудности и жертвы. Они выражали это в таких трогательных словах: «Мы теперь знаем, что тебе, дорогой Ильич, положение дел со снабжением нас продовольствием известно, и если что можно сделать для улучшения, то будет сделано. А рабочие Миусского парка выполнят свой долг в любых условиях». Подобных писем В. И. Ленин получал очень много.

Случай на приеме

После стажировки меня определили на работу секретарем Малого Совнаркома. На всем, что вижу, слышу, делаю, я ощущаю глаз и руку Ленина. За 1921 — 1922 годы мне довелось не раз встречаться с Владимиром Ильичом, бывать на приеме с протоколами Малого Совнаркома, неоднократно присутствовать на заседаниях Совета Народных Комиссаров, исполнять текущие поручения Владимира Ильича. Я наблюдал, как В. И. Ленин работал, усваивал его требования, выслушивал замечания, пожелания и советы — словом, учился хорошей, толковой секретарской работе. Однажды произошел такой случай. Из кабинета Ильича вышел знакомый сибирский работник. Увидев меня в приемной, земляк выразил удивление и спросил, как я очутился здесь. Не успел я ответить, как личный секретарь В. И. Ленина, Лидия Александровна Фотиева, предложила мне войти в кабинет. Прощаясь с земляком, я открываю дверь кабинета, шагаю и, забыв впопыхах про ступеньку лесенки, спотыкаюсь. Из моих рук сыплются бумаги, приготовленные для доклада и подписи Владимиру Ильичу. Я растерялся и смущенно посмотрел в сторону Ленина. Но то, что я увидел, сразу вернуло мне самообладание. Владимир Ильич с улыбкой смотрел на рассыпанные бумаги. Чтобы ободрить меня, развеять мое смущение, он спросил: — Откуда вы знаете этого сибиряка?

Когда я тоже назвался сибиряком, Ильич сказал: — Сибиряки народ упорный. Учиться, будете — из вас толк будет...

Эти слова я не раз потом вспоминал. Они укрепляли во мне веру в свои силы. В такие минуты В. И. Ленин особенно ярко представал как простой, сердечный русский человек. И в то же время, эти черты еще ярче оттеняли его величие как вождя и учителя трудящихся. Общение с Лениным приучало нас, работников секретариата, относиться к порученному делу, к учебе с особой ответственностью.

„Без всяких если“

В ленинской записке в Малый Совнарком давалось задание предоставить помещение для иностранной торговой фирмы «Хаммер», с которой наше правительство заключило договор. Ленин требовал сделать это точно в срок, «без всяких если». Мне поручили подыскать помещение в трехдневный срок. Это было в субботу. Срок исполнения записали — вторник. Когда я позвонил в существовавшую тогда «Комиссию по разгрузке города Москвы», ведавшую учрежденческим жилым фондом, то обнаружил свой «просчет». Из этих трех дней один был воскресным. Сначала я расстроился. Смогу ли я за два дня выполнить поручение? Но когда я вторично прочитал ленинскую записку, то понял: мне предоставлялось право требовать исполнения в срок от имени Владимира Ильича. И достаточно было сказать жилищным работникам, что задание и сроки исполнения исходят от Ленина, как весь аппарат комиссии был приведен в движение. Помещение подыскали, освободили и передали фирме. Когда я докладывал Владимиру Ильичу о «хорошем исполнении», он с какой-то, ему одному свойственной теплотой, улыбнулся с хитринкой и справился: — Как это вы сумели побороть учрежденческую волокиту? — Вашим именем, Владимир Ильич, — ответил я. Справедливость требует сказать, что в обстановке того трудного времени мы далеко не всегда радовали учителя «хорошим исполнением».

Урок на заседании

Владимир Ильич уделял немало внимания культуре секретарского обслуживания заседаний правительства и его комиссий: организации вызовов докладчиков, подготовке материалов (документов) к заседаниям, проверке исполнения решений правительства. Каждое заседание, которым руководил Ленин, было и остается школой для всех. Один такой урок, полученный от Ильича, на всю жизнь запечатлелся в моей памяти. На заседании Совнаркома обсуждался проект Положения о Наркомате рабоче-крестьянской инспекции, подготовленный и внесенный Малым Совнаркомом на рассмотрение правительства. Вокруг этого проекта разгорелись споры, к проекту поступило много поправок и замечаний. Дело запутывалось и осложнялось тем, что докладчиками и представителями заинтересованных сторон неточно воспроизводились заключения их ведомств или в ходе обсуждения менялись позиции, занимаемые представителями ведомств в подготовительной комиссии. Словом, получилось «разночтение», как мы тогда это называли. Наркома РКП, товарища Сталина, на заседании не было. Владимиру Ильичу приходилось сопоставлять, взвешивать предлагаемые формулировки поправок к проекту. В момент горячей «перепалки» Владимир Ильич неожиданно задал вопрос: — А что, здесь секретарь Малого Совнаркома? Когда я отозвался, Владимир Ильич предложил присутствующим: — Давайте послушаем, что нам скажет секретарь Малого Совнаркома, изучавший все эти документы.

Я высказал свое мнение. Но с ним многие не согласились. Обсуждение проекта было отложено. Владимир Ильич обязал секретариат представить к следующему заседанию Совнаркома письменную справку, «сугубо строго проверив отзывы ведомств». А после заседания Владимир Ильич подозвал меня и предупредил: «У нас, дорогой товарищ, знать, уметь и работать надо». Когда я стал уверять Владимира Ильича в своей правоте, он на прощанье оказал: — Вот проверочка нам все покажет.

«Проверочка» доказала мою правоту, и я был вознагражден за волнения тем, что Владимир Ильич остался доволен «толково составленной оправкой» и рекомендовал секретариату Совнаркома на будущее составлять такие справки для членов правительства. Такие предметные уроки, даваемые Владимиром Ильичом, учили вникать в существо, в детали дела. Каждый стремился не быть застигнутым врасплох вопросом Владимира Ильича: — А вы это точно знаете, проверили? Назидания, получаемые от Ленина, никогда не принижали работника, а всегда подталкивали, двигали вперед, воспитывали страстную тягу к учебе, к совершенствованию в работе.

«Сибирские огни» 1958 год № 4

 

От авторов сайта: эти воспоминания есть на сайте,

https://leninism.su/memory/199-sokolov.html

но !!!! воспоминания на сайте это версия 1990 года издания, Политиздат, Москва и отличаются  от приведенной ниже версии из журнала "Сибирские огни" 1960 года издания. Яркая иллюстрация, что идеологическая верхушка СССР совсем прогнила в перестройку. В 1960 г. еще не боялись упоминать имя Сталина и плохо отзываться о Бухарине, это автор назвал его Петушком. Полезно прочитать оба варианта воспоминаний и сравнить изменения в советской цензуре.

В.Н. Соколов

В. И. Соколов — автор публикуемых воспоминаний о Владимире Ильиче Ленине —
профессиональный революционер. Он уже в 1898 году официально связал свою жизнь с РСДРП. В 1905— 1906 гг. Василий Николаевич Соколов заведовал подпольной типографией ЦК РСДРП, которая находилась на Лесной улице в Москве. После революции В.Н. Соколов работал в Сибири, был членом Сибревкома. К этому периоду и относятся его воспоминания о встречах с В. И. Лениным

 

ДРУЖБА НАРОДОВ

Год 1920-й. Кремль. Солнечное летнее утро. Вместе со своим товарищем, иртышским казаком, Гамидовым я тороплюсь на заседание. Знаю, что времени до начала еще много, и все-таки тороплюсь... Юная Казахская республика выделена в автономную государственную единицу. Сегодня предстоит уточнить ее национальные границы. Вопрос сложный и деликатный. В царское время эти рубежи нарушались и ломались, о чем свидетельствует и приготовленная к совещанию карта, на которой выделены освоенные русскими переселенцами участки казахской степи. Совещание должно решить запутанный историей вопрос: в чьи государственные границы должны быть включены эти земли. Останутся ли они в границах Сибири или же отойдут к Казахстану. И ожидаются жестокие споры.

Сибирский ревком, уполномоченным которого я приехал, против передачи новой республике прииртышской казачьей и переселенческой территории. А представитель центра в Казахском ревкоме, наоборот, — за отчуждение от Сибири земель, которые когда-то были казахскими. Вчера в подготовительной комиссии эти разногласия уже столкнулись и остались неразрешенными. Но мое волнение вызвано не этим.

Сегодня в работе совещания будет участвовать Владимир Ильич Ленин. Вот и дверь комнаты, где назначено собраться. Мы с Гамидовым невольно замешкались возле нее. Неожиданно дверь открылась, и мы увидели Ленина. Он пришел раньше всех и сейчас приветливо, просто пригласил:

— Пожалуйста, товарищи!

Комната, в которую мы не очень уверенно входим, небольшая. Посредине стол, покрытый малиновым сукном. Вокруг стулья. Канцелярский шкаф, жесткий диван. На стене часы и карта Сибири и Средней Азии.

— Присаживайтесь! — снова приглашает Владимир Ильич.

Но сам не садится, а неспешно двигается — от стола к карте, потом — к двери. Плотная сбитая фигура, поношенный пиджак, наскоро повязанный галстук. Пытливый, проникающий взгляд и дружеская приветливость придают встрече отпечаток неофициальности и даже домашности.

— Из Сибири? Как добрались? Хорошо ли вас устроили?

Речь стремительная и быстрая. Но слова произносятся четко и ясно, укладываются плотно — к ответу сейчас же новый вопрос. Таковы же жесты и движения: не резки, но точны и быстры— без всяких признаков суетливости. Собранность и целеустремленность во всем. И эта легкая в говоре картавость, скрадывающая резкие звуки слов... Она как бы смягчает (на слух собеседника) и резкость смысла ленинской речи.

— Вы — против нашего проекта. Почему вы хотите обидеть этот хороший народ?

Это «вы» звучит у Ленина не как индивидуальное обращение ко мне, а явно подразумевает и тех, кем я послан и кого представляю. Я был удивлен и обрадован. Ведь знал же, что совещание пойдет под председательством Ленина, но все представлялось совсем иначе. Совсем не ожидал встретить его здесь раньше всех прочих участников. И откуда Ленину известна моя точка зрения? Как по-товарищески просто Ленин говорит о ней!

На месте, в Сибири, мне дали строгий наказ: блюсти целостность «сибирской державы». Поэтому сейчас же изготовился к бою:

— Обидеть? Нет, Владимир Ильич... Мы хотим предупредить возможность острой национальной вражды между казахами и сибирскими казаками.

— Поэтому предлагаете утвердить между ними шовинистические рогатки? — оживляется Ленин. — Но ведь это как раз и есть источник острейшей национальной вражды! Вы не находите?

Ленин останавливается и круто оборачивается ко мне. Твердый, пронизывающий и одновременно иронический взгляд смягчается дружеской благодушной усмешкой. Этот живой, не портретный взгляд Ленина, такой новый и близкий, смущает, и я не сразу нахожу ответ. И вопрос вдруг встает передо мной как-то по-новому, с иной стороны — не от Омска, а от Москвы. И без полемики, не формально, а по живому. И все-таки я все еще упорствую на своей «наказной» позиции.

— Историческая земельная распря заставляет предполагать...

— Какой вздор! Переверните вопрос — обнаружится сибирское великодержавие. Это же куда опаснее!

Ленин смотрит с веселым прищуром, как будто хочет сказать: «как же так, братец мой, ты этого не заметил?» И тон, и усмешка те же — благодушно-приветливые. Но слова по серьезному точны. И эта точность требует такой же точности в ответе. Она ломает готовую защитную схему, заставляет меня иначе, по-новому, подходить к делу.

И Ленин, словно угадывая мои не высказанные мысли и внутреннее смятение, говорит все так же по-дружески мягко:

— Не с сибирской вышки посмотреть надо... И даже не с Ивана Великого. А может быть с Гималаев? Разумеется, не с английскими окулярами.

И эти «английские окуляры», намекающие на двухвековое английское владычество в Индии, открывают какую-то новую брешь в сознании. Я опять не сразу нахожу нужный ответ. Комната начинает наполняться — один за другим подходят участники совещания. Зная обыкновение председателя, они тоже поспешают до срока — более серьезные и подтянутые, чем обычно. Деловито занимают места и обмениваются негромкими фразами. Состав совещания почти тот же, вчерашний, — представители наркоматов и мест. Новый в совещании лишь председатель. И другая — меньше и проще — комната. Ленин одинаково внимательно встречает каждого. С некоторыми, как и со мной, перекидывается двумя-тремя короткими фразами по сегодняшнему вопросу: как будто хочет проверить себя или их. Вот он быстро отметил взглядом молодого человека с черной густой шевелюрой и в круглых очках. Это Кантаров, сторонник левейшей позиции, главный «противник» нашей сибирской точки зрения.

Какой-то момент Ленин как бы любуется им, схоронив под усами усмешку. И сразу что называется в лоб атакует вопросом:

— Как вы сегодня насчет Иртыша?

Кантаров — не казах. Но он известен своим проектом, предусматривающим принудительное выселение из Казахстана всех русских насельщиков.

— Иртыш? — тотчас отвечает Кантаров.— Разумеется, освободить и передать: исстари казахские земли.

— А переселенцы? А русские казаки?

— На Алтай — там много всяких земель!

—...исстари принадлежавших другим народностям? — перехватывает Ленин. Он не скрывает своей иронии — она звучит в словах и брызжет из глаз. За столом с интересом прислушиваются. Кантаров остается невозмутимым.

— Историческая справедливость, — настаивает он, — должна быть восстановлена.

— Справедливость — это из головы, — замечает Ленин. — А реально — это новое насилие над массами, вам не кажется?

Такие острые вопросы отнюдь никого не обижают, не ставят в неловкое положение. Наоборот — люди сразу вводятся в курс дела как его активные исполнители, имеющие право на собственное суждение.

Ленин берет на себя непосредственное руководство совещанием. И хотя сегодня многолюднее, чем было вчера, — сутолоки меньше, больше порядка, деловитости. Как будто уплотняется в присутствии Ленина самое дело и даже время.

В дверь заглядывает и осторожно боком проходит казах. Не молод, смуглолиц, широкоскул, следы оспы на лице, небольшие опасливые глаза. Но одет в европейский скромный костюм — видимо, давно отошел от кочевых навыков. За ним также осторожно, но уверенно входит другой — в национальном халате и лисьем малахае. Это Галим Тажибаев. Ленин оживленно приветствует их:

— Ага, вот и они — именинники наши! Здравствуйте! И скажите нам, пожалуйста, для начала: что хуже — казаки над вами, или вы над казаками?

Галим Тажибаев чуть трогает малахай, оглядывает собрание и недоуменно разводит руками. Но, взглянув на Ленина, расцветает широкой улыбкой: — Не знай... Оба плохая! Я так думаю: зачем «над», зачем «под»?.. Вместе нада!

Ленин, довольный, смеется. Он находит меня взглядом, переводит глаза на Кантарова. В глазах — смешливые искры.

— И учиться надо, правда? Учиться управлять... и уживаться с друзьями?

Посмотрел на часы. — Кажется, все подошли? Приступим, товарищи?

... Сразу затихли негромкие разговоры. Никто не заметил, как мы с Кантаровым переглянулись. Вчера мы добросовестно сражались друг с другом. И теперь взглядами как будто спрашивали один другого: ну, как сегодня?..

— За кем доклад? — открывает заседание Ленин. — Товарищ Серго... Пожалуйста! Коротенько — самую суть.

Председательские часы перемещаются из жилетного кармана на стол: старые навыки нелегальных собраний, когда каждая минута на строгом учете.

Почти все, кроме приезжих, знают ленинское «коротенько». Оно отнюдь не означает спешки и торопливости обсуждения. В нем — призыв к сосредоточенности внимания, к точности мысли. И совет — не расплываться в словесных украшениях. Я пододвинулся к Гамидову. Он мой единомышленник. В Москву мы приехали вместе и с одним и тем же наказом — защищать неотрывность Иртыша от Сибири. Немногословный Гамидов, более привычный к сибирским степным просторам, чем к заседаниям, сейчас явно чувствует себя связанным. Вообще я заметил, что в последние дни он колеблется... Докладчик сжато изложил суть дела. История вопроса, как он полагал, была достаточно всем известна. Царское правительство отнимало земли у слабых народностей. На эти земли выбрасывались из России многие тысячи переселенцев.

— Ненависть казахов к царизму, — говорит докладчик, — отводилась царскими сатрапами на русских насельщиков — крестьян и казаков. Национальная вражда стала завесой и защитой для угнетателей, громоотводом от народного гнева.

Серго — представитель Наркомата по делам национальностей. Непокорный завиток волос над круглым, высоким лбом, черные, как сливы, глаза, густые усы. Строй его речи и логика обличают в нем опытного работника революционного подполья. А сама его речь — простая, горячая, искренняя — привлекает внимание.

— Наша задача, — говорит Серго, — воспитать солидарность и взаимную дружбу разноплеменных народных масс. Государственная самостоятельность доселе угнетенных народностей — вернейшая предпосылка дружбы народов...

Подойдя к карте, он коротко набрасывает практическую программу организации территории новой Казахской Советской республики: земли, занятые русскими казаками и переселенцами, оставить за ними. Но нужно включить их в республиканские границы Казахстана. Следует включить в казахстанские рубежи также ближайшие государственные земельные фонды — с находящимся здесь русским и иным населением, административными и культурно-хозяйственными учреждениями, промышленными предприятиями, опытными станциями, племрассадниками, совхозами...

—  Внешние республиканские рубежи, — поясняет докладчик,— уничтожат внутренние национальные перегородки, а с ними и племенную настороженность и вражду. Разноплеменное население на деле окажется в одном и том же правовом положении одного и того же государственного образования. И новые свободные политические взаимоотношения быстро перестроят бытие и сознание людей.

Кончил, как отрубил. Потом молча, отошел от карты и, опустившись на стул, стал приводить в порядок свои бумаги. В. И. Ленин посмотрел в его сторону:

— Все? Прекрасно. Кто желает добавить? Пожалуйста. Коротенько.

Выступающие непроизвольно и согласно подчиняются председательскому призыву. Говорят без предисловий, без нарочитой расцветки, без лишней жестикуляции — коротко, просто, не повторяясь. И с каждым новым высказыванием утверждается великий принцип равноправия всех народов — больших и малых, белых и цветных, разных степеней культуры и знаний. В. И. Ленин, склонившись к столу, редко поднимает глаза. Что-то пишет и чертит на лежащей под рукой бумаге. Однако внимательно ведет собрание. Именно ведет, направляет его. И активнейше в нем участвует сам. Слышит и оценивает каждое слово. И немедленно, в меру и с тактом, реагирует, когда это представляется ему нужным по ходу дела.

— Разрешите мне! — Кантаров проводит рукой по жесткой шевелюре — признак решимости и сдерживаемого волнения.

Ленин на мгновение поднимает голову: — Пожалуйста, ваше слово.

Собрание настораживается.

— Я все-таки должен обратить внимание, — медленно начинает оратор, — на то необоснованное примиренчество с исторической несправедливостью, которое нашло себе место в заслушанном нами докладе.

— Что вы предлагаете? — вскользь замечает председатель, чуть нажимая на местоимение.

— Это я своевременно сформулирую.

— Продолжайте, пожалуйста.

И председатель перебрасывает мне клочок бумажки: «Что вы знаете о влиянии (культ-хоз) переселенцев на казахов... скажете?»

Пока я обдумываю вопрос, Кантаров успевает закруглить свой вывод. Хотя этот вывод мне уже известен — выселение из Казахстана пришлых поселенцев на сибирские земли, — но я прослушал точную формулировку, и теперь обязанность возражать оказывается как бы лишенной конкретной отправной точки.

— Великое переселение народов... Жестоко и никчемно! — вклинивается Сталин: он вошел, когда уже началось заседание. Скромно извинился, что запоздал, и до этого момента молча сидел, не вмешиваясь в ход заседания, но внимательно слушал. — Этот проект изгнания с земли народов, — продолжает он, получив слово, — а равно и сибирский проект присвоения иртышской территории грешат одним и тем же — колонизаторскими замашками.

Говорит неторопливо, спокойно. Но сразу вскрывает суть дела, не останавливаясь перед резкостью слов и характеристик.

— Один оберегает русских в ущерб казахам, другой хочет защитить казахов в ущерб всем прочим. А нам нужно одинаково оберечь и тех, и других, и третьих. И еще нужно научить всех уживаться друг с другом, как равных с равными! Считаю, что докладчик правильно решает этот трудный вопрос: собственные границы Казахстана — первейшее условие как примирения его с русскими, так и уважения к нему со стороны самих русских...

Ленин одобрительно кивает головой и спрашивает: — Кто еще?.. Желательно бы услышать о взаимодействии хозяйственных форм — кто у кого теперь учится?

Вопрос обезличен. И взгляд председателя опять обращен на бумагу и карандаш. Но я сознаю, что этот вопрос Ленина относится именно ко мне.

Я уже понял, как поняли и все другие участники совещания, что словам здесь тесно, что время дорого ценится. Как-то вянут и становятся лишними мысли и соображения, заготовленные еще в Сибири и казавшиеся яркими и неопровержимыми. Но думать об этом сейчас уже поздно — Ленин ждет ответа на свою записку...

— В районах с русскими посельщиками, — отвечаю я, — кочевое хозяйство быстрее становится оседлым и земледельческим. Чем раньше обосновался крестьянский поселок, тем гуще вокруг него оседают казахи-пахари. И тем заметнее рост культурных запросов в казахской юрте.

— А рост казахского батрачества? — быстро вклинивает вопрос председатель.

— Поднимается в равной мере и батрачество, и другие формы кулацкой и торговой эксплуатации казахов.

— Любопытное признание, — говорит Ленин.— И еще один вопрос к вам лично, — обращается он ко мне. — Присоединение этих районов к русской территории (скажем, к Сибири) не окажется ли поощрением и усилением этой эксплуатации?

— Несомненно окажется, — соглашаюсь я. — Это будет ее политическим подкреплением! («А почему ты не видел этого раньше?» — одновременно в мыслях упрекнул я себя.)

— Ну вот, — что и требовалось доказать!.. — Ленин смотрит с добродушной хитрецой и чуть заметной усмешкой.

И только теперь я понял, что, незаметно для себя, сдал свои сибирские «наказные» позиции. Но даже не удивился этому: настолько ненужным показался мне вчерашний словесный бой за иртышские земли. «Сибирская вышка» превратилась в острожек давнего сибирского воеводы. «Где уж тут до Ивана Великого!.. А тем более Гималаев...»

Стало даже неловко. Но эти горькие размышления никого здесь сейчас не занимали. Заседание шло своим порядком. Председатель не задерживал обсуждения. Слово получил Галим Тажибаев, защитник интересов рождающегося Казахстана.

— Тот товарищ, — кивнул он в мою сторону, — правильно говорит: казахи много страдают от русских купцов...

Он заметно волнуется. И это отражается на правильности русской речи, как всякий поспешный перевод своих мыслей на чужой разговорный язык.

— И свои баи тоже не лучше. Баи крепче вяжут бедных казахов. Народ много беднеет. Скот гибнет без корма — хлеба мало получать можно. Надо самим сеять, зимой скот кормить. И учиться надо — у русских крестьян пример брать...

Он обводит глазами собрание, как будто желает проверить, что его поняли так, как он этого хочет.

— Что говорил докладчик — очень правильно: нам не можно без Иртыша!.. И мы не согласны отпускать на Сибирь трудящихся казаков и русских крестьян...

Он останавливается, подыскивая слова. На лице отражается напряжение. Галима Тажибаева подавляет собственное затруднительное молчание и заинтересованное внимание слушателей. Он чувствует их готовность помочь ему. Но это еще больше его смущает.

В. И. Ленин мягко и осторожно напоминает Тажибаеву конец оборванной мысли: — Иртыш вам нужен, чтобы учиться хозяйству?

— Да, да... — обрадовано принимает Галим Тажибаев реплику,— зимой много скота голодом пропадает. Казаки получают сено — у них учиться надо!

— И учителей, хоть и плохи они, — ободряет Ленин, — выселять не желаете?

— Зачем выселять? — оживляется Галим. — Не надо выселять! Надо, чтоб жили, — от них может большая польза казахам!

— Ну вот, это совсем не плохо, — говорит Ленин.

И Галим снова находит уверенность и нужные слова. Он видит и чувствует внимание Ленина и готов теперь говорить, не затрудняясь чужой речью, — так много у него передумано и приготовлено самых убедительных мыслей и слов, которых он еще не успел высказать. Он вопрошающе смотрит на Ленина, как будто ждет его вопроса. Ленин, дружески улыбаясь, кивает ему и жестом руки дает понять, что главное Галимом уже сказано. И эта безмолвная перекличка Ленина с Галимом Тажибаевым для меня и Кантарова словно упрек. А может быть, она действительно предназначалась больше для нас, чем для казахского оратора. Я наклоняюсь к Гамидову: ведь нам обоим на месте наказан единый фронт. До сегодняшнего заседания я за себя и за Гамидова в меру своих сил выполнял наказ. Но сейчас эта двойная ответственность начинает тяготить. Еще не вполне ясны мне ленинские Гималаи. Но я чувствую, что они неизмеримо выше всяких географических Гималаев. Выше, чище... И проще...

— Ну как, — спрашиваю у Гамидова, — продолжаем борьбу или свертываем знамена?..

— Уж и не знаю... — колеблется Гамидов. — Ведь у них, действительно, ни городов, ни фабрик, ни школ. Разбросаны по стойбищам. Ужаты со всех сторон... Нужно им помочь!

— Короче: наше предложение об иртышской территории не ставим?

— Да, я так думаю.

И как будто свалилась обуза с плеч. Заседание подходило к концу. Укладывались в портфели бумаги. Вопрос был выяснен до конца. Ленин, соблюдая порядок, обращается к собранию: — Все ясно, товарищи? Будем голосовать?..

 

НАДО ИЗВОРАЧИВАТЬСЯ

Летом двадцатого года Сибирский ревком решил послать своего представителя в Москву к Ленину. Нужно было просить об отмене распоряжения о выводе из Сибири одной из двух расположенных там дивизий. Для советской Сибири это было трудное время. Японцы хозяйничали в Приморье. В Забайкалье атаманствовал бандит Семенов. Из-за монгольской границы налетали и пакостили унгерновские и им подобные шайки. Из Красноярского концлагеря группами бежали колчаковские офицеры. Одни пробирались к своим домашним очагам, другие (немногие) собирали в притаежных углах банды и пытались взбунтовать сибирское кулачество, недовольное продразверсткой. Опасаться массового выступления против Советской власти, конечно, не приходилось: слишком свеж был в памяти разгром Колчака. Но по поговорке «береженого бог бережет» нужно было сколь возможно обезопасить себя. Тем более что начавшиеся разговоры об отзыве целой дивизии не могли надолго остаться в секрете. И уже одно это обстоятельство должно было активизировать враждебные элементы. Во всяком случае, с двумя дивизиями куда спокойнее, чем с одной. Так думали тогда в Сибирском ревкоме. И хлопоты перед Лениным об оставлении 27-й дивизии в Сибири казались естественными и уместными.

Это поручение было возложено на меня. Я только что объехал почти весь сибирский край и по свежим впечатлениям мог полнее рассказать в Москве о положении в Сибири. Видеться с Лениным и говорить с ним мне предстояло не первый раз. Однако и теперь, готовясь к этому свиданию, я не мог не волноваться. Видеть близко великого человека — редкое, завидное счастье. Разговор с ним — это дата, памятная на всю жизнь. И в то же время рождалась какая-то смутная тревога, опасение: а вдруг свидание не состоится, а что, если я не сумею правильно вести себя... Еще до поездки в Москву я готовился к разговору. Я знал, что Владимир Ильич любил Сибирь и всегда ею интересовался. Даже больше: он проявлял большую государственную заботу об этой богатейшей, но обездоленной «окраине», с особым вниманием относился к сибирским делам и к приезжавшим к нему сибирякам. Это успокаивало и обнадеживало.

И вот Москва. В ЦК меня информировали, что Ленин сейчас занят больше обычного. Гораздо больше, чем «сверх головы». Да это было и так ясно. Разбуженная революцией шестая часть мира волновалась от края до края. Перестраивалась вся жизнь России. Отовсюду и всё тянулось к Москве, к Ленину. Именно здесь, именно от него ждали решений, помощи, указаний. Шла война с Польшей и Врангелем. В Москве заседал Коминтерн. В те же дни проходили заседания Политбюро, Совета Труда и Обороны. Вечерами заседал Совнарком, комиссии по всяким неотложным вопросам — международным, национальным, аграрным. И везде требовалось непременное участие Ленина — председательство, доклады, выступления, тезисы, записки, указания... Кроме того, письма партийным организациям, записки наркомам...

Ленин в Москве, как Архимед новейшей эпохи, держал в своих руках революционные рычаги всей планеты. Он знал направление к безошибочному решению всех организационных и идейных вопросов, как будто перед ним были раскрыты все политические карты мира и на десятилетия вперед известны планы мировой революционной борьбы за светлое будущее простых людей. Везде были необходимы зоркий глаз и твердая воля Владимира Ильича.

Приема приходится ждать. Обещают устеречь какую-нибудь «паузу» и протолкнуть в нее наш сибирский вопрос. Нужно быть ежечасно готовым. И нужно быть в курсе всех изменений на фронте. Сейчас в центре внимания — третий поход Антанты на Советы. По выражению Ленина, он был таким же «обломком» старого прогоревшего плана Антанты, как и два первых. Спровоцированный и руководимый теми же американскими и англо-французскими империалистами, этот третий «обломок» уже не обещал его инициаторам больших успехов. Задуманный с опорой на Польшу — с запада и на Врангеля — из Крыма, а также на вовлечение в это совместное наступление еще и Румынии, третий поход был разгадан Лениным раньше, чем приведен в исполнение.

Советская оборона оказалась более решительной, чем думали о ней враги. Они вытолкнули в бой Польшу раньше, чем успели снарядить Врангеля. Польские армии были смяты стремительным контрнаступлением Красной Армии. А когда, оснащенный Антантой, Врангель выскочил из Крыма, то оказался уже не в тылу Красной Армии, как было рассчитано его зарубежными подстрекателями и им самим, а перед ее фронтом. Наступление Красной Армии усиливалось по всему польскому фронту. Одна фронтовая газета отмечала «совершенно исключительное» отношение населения к красноармейцам. Крестьяне делились последним, брали в свои руки санитарное дело целых войсковых соединений. В тылу врага вспыхивали крестьянские восстания...

Эти успехи на фронте укрепляли надежду на удовлетворение сибирского ходатайства. Однако... Вот письмо ЦК, только что разосланное парторганизациям. Оно призывает к освобождению Крыма от Врангеля «во что бы то ни стало» и обязывает организовать отправку коммунистов на Крымский фронт, «хотя бы в ущерб другим фронтам». Письмо передано секретарю ЦК с пометкой Ленина: «Я за немедленную рассылку, как бесспорной вещи».

В свете этого письма наши сибирские ходатайства начинают представляться уже не столь обоснованными и недостаточно продуманными.

Утром позвонили, чтобы немедленно шел на прием. Даже не успел пробежать свежую газету. На улице, перед Кремлем встретился с Петушком — вертким московским газетчиком, всегда начиненным последними новостями. Он и сейчас бежал, размахивая агентскими телеграммами. Остановившись передо мной, скаламбурил под Суворова:

Ура, мамаша, Варшава наша!

— Взяли?

— Пара пустяков — сегодня-завтра возьмем!

Всегда взвинченный, всегда в движении, как бы убегающий от пристального внимания, Петушок считается умницей, хорошим говоруном, талантливым журналистом. Поэтому все мирятся с его нелепыми, «мальчишескими» выходками. Прикрываясь дурашливостью, он как будто прячется от внимательного взора других и даже от себя. А в разговорах серьезных, играя словами, путает их смысл; На мой вопрос: «Так ли уж нам нужна Варшава?!» — он со смехом ответил: — Как телеге пятое колесо... Но это уже Европа!

Но вот — Троицкие ворота, булыжная площадь в Кремле, вход от Чудова в Совнарком...

Вот и кабинет Ильича... Комната с двумя окнами, не особенно просторная. По стенам большие книжные шкафы. Перед ними письменный стол, загроможденный книгами и газетами. К левому углу стола близко приставлена поворачивающаяся рабочая этажерка с книгами. Против стола, по сторонам входной двери, большие географические карты. Здесь работает великий мудрец, всегда озабоченный, думающий обо всем мире, всегда как бы непосредственно осязающий исторические сдвиги народных масс и через все неизбежные их страдания провидящий светлое будущее. За это светлое будущее он всегда был готов к бою. Готов был немедленно и резко стать против всякого, уклоняющегося от борьбы или сомневающегося в победе, — вплоть до самого близкого друга. И удивительное, редчайшее сочетание: он в то же время обыкновенный, простой человек, хорошо знающий повседневные человеческие дела, всегда отзывчивый и внимательный к другим более, чем к себе. Это чувствовалось сразу, как только вы входили к Ленину и он вставал вам навстречу.

— Здравствуйте. Как доехали?

Сразу как не бывало вашего смущения и волнения. Становилось легко, спокойно и как-то по- особому приятно — как будто вы неожиданно нашли то, что долго искали и уже утратили было надежду найти.

— Садитесь, пожалуйста, сюда. Что у вас там делается?

И ни одного слова, ни единого жеста, даже намека на то, что его оторвали от важной работы. Никакого нетерпеливого, досадного взгляда на посетителя — взгляда, заставляющего спешить с докладом, начинать его с конца. Чистосердечно и добросовестно изложил я Владимиру Ильичу наши сибирские нужды-напасти. Он не перебивал, слушал молча. И это отнюдь не стесняло. Заметно похудевшее утомленное лицо Владимира Ильича выражало большую сосредоточенность. Внимание его к тому, что я говорил, было несомненным и отнюдь не пассивным. Время от времени он смотрел в мою сторону, кивал головой. Наконец Владимир Ильич спросил:

— Как настроены партизаны?

— Снарядили кавалерийскую бригаду на фронт и сами снабдили ее провиантом и фуражом.

Я рассказал Владимиру Ильичу о своей поездке по сибирским районам, о непосредственных разговорах с партизанами, о желании их принять более активное участие в обороне страны и делах внутреннего устройства.

— Просят разрешить им какое-либо делегатское совещание — поговорить о положении дел дома и на фронте.

— Что же, может быть, это и не плохо. Может быть, вам следует подумать над этим, поговорить в Сибревкоме?

Тут мне пришлось умолчать о разговоре по поводу этих партизанских пожеланий с «предом» Сибирского ревкома. Ни о каких совещаниях тот не хотел и слышать, заявляя:

— Хотите развязать сибирскую махновщину?

«Пред» никак не хотел понять, что украинская махновщина имела иные социальные корни, иное лицо. Там был южнорусский деревенский кулак, уже втянутый в хлебоэкспортный заграничный торг, и городской мещанско-хулиганский отброс — моральный союзник белых армий. Сибирские же партизаны — это крестьяне, середняки и бедняки, рабочие, побывавшие на фронте и революционизированные Колчаком и интервентами. Это боевые друзья Красной Армии.

Я умолчал об этом нашем сибирском разногласии, чтобы не было похоже на заспинную жалобу на сибирского «преда». Умолчал и смутился. Ленин смотрел на меня так внимательно и серьезно, что я не мог не понять: он угадывал, может быть, даже знал отношение к этому делу нашего «преда» и зорким глазом своим проверял меру моей искренности. И, чтобы отвлечь от себя внимание, я начал рассказывать о посещении (во время той же поездки) Красноярского офицерского концлагеря.

— Скажите, — перебил меня Ленин,— нам не приходилось с вами говорить вот так же близко, — он показал рукой через стол, — в эпоху девятьсот пятого?

— В мае девятьсот шестого, — ответил я, — в квартире Р. на Пименовской. Я вам рассказывал о московской типографии ЦК в подземелье на Лесной.

— Так, так... Вы хотели ее тогда временно убрать, оттуда? Удалось это?

— В полной мере.

— Я перебил вас, извиняюсь. Вы заговорили о лагере. Продолжайте, пожалуйста.

Удивительная память! Встреча на Пименовской 15 лет назад была случайной и короткой. Ленин был тогда в Москве нелегально и совсем «не походил» на себя: рыжие, закрученные кверху усы, круглый гладко выбритый подбородок, синяя суконная поддевка, приказчичий суконный картуз с лаковым козырьком, смазные сапоги. Он торопился на конспиративное собрание и почти на ходу, мельком задал мне два-три коротких вопроса о типографии. Однако в его памяти осталась, по- видимому, какая-то деталь той далекой встречи. И, уточнив теперь эту деталь, Владимир Ильич, не останавливаясь на ней, предложил вернуться к вопросу о лагере колчаковских офицеров.

— Там, вероятно, много мелкой интеллигенции?

— Очень много. Несколько десятков офицеров уже работает в наших учреждениях.

Отличительная особенность сибирской белой армии — слишком слабое ядро офицеров- кадровиков (кроме генералитета). Большинство колчаковских офицеров — это канцеляристы, учителя, агрономы, лесничие, принудительно мобилизованные и выдвинутые в офицеры по своим штатским «командным» должностям. Эти далеко не воинственные кадры после изгнания Колчака из Омска сразу же оказались во власти своих сугубо профессиональных интересов. После созванного в самом лагере митинга среди офицеров было вы явлено значительное количество желающих работать в советских учреждениях. Об этом я и рассказал тогда Ленину.

— И вы уверены, что они будут работать честно? — допытывался Владимир Ильич.

— Нарушений данного ими слова пока не было.

Позднее я бы мог более категорически утверждать это: ни один из таких работников не оказался причастным ни к одному из кулацких выступлений. Наоборот, были случаи перехода из концлагеря в Красную Армию.

И неожиданно быстрый отход от сибирских вопросов.

— Читали сегодняшние газеты? — интересуется Ленин.

— Что у нас на Западном фронте?..

— Встретил Петушка с последними сводками — обещает не сегодня, завтра Варшаву...

Едва заметная тень прошла по лицу Ленина. Он покачал головой и сказал как бы для себя: — Часто забывают, что большее количество приносит новое, иное качество. Оптимизм может обернуться легкомыслием.

Трудно было понять, к чему это относится — к Петушку, к последним сводкам, или к тому и другому. А может быть, к чему-то третьему, не относящемуся к нашему разговору.

— Последнее письмо ЦК в Сиббюро — о коммунистах на Крымский фронт — при вас было получено? — спросил Ленин.

— Нет, после. Я ознакомился с ним здесь.

Владимир Ильич протянул руку, пододвинул к себе газету.

— Вот что скажу вам. — Он взял карандаш и что-то отчеркнул в газете, — Военмора сейчас здесь нет. Поговорите с его замом, как наши дела на западе. А от себя добавлю: надо изворачиваться!..

Я шел из Кремля в военный наркомат, взволнованно вспоминая только что законченную беседу. Вновь и вновь вставало в памяти утомленное, строгое, простое и доброе лицо Владимира Ильича. Припоминалось внимание, с каким он слушал, кивая головой, улыбался, подавляя усталость... Вновь я вдумывался в его слова, улавливая их внутренний смысл, вначале, может быть, не замеченный мною... «Надо изворачиваться!» И вдруг я встал на месте. Сознание простого, ясного смысла этих двух слов поразило меня. Сразу стало жарко от стыда — за то, что не сумел понять этих слов тогда, когда они были сказаны. Разве не ясно, что вопрос Владимира Ильича о положении на фронте и о письме ЦК — это и есть прямой и точный ответ на наши слишком эгоистичные домогательства? Разве не подчеркнуто в нем, в этом ленинском вопросе, что, кроме сибирских интересов, есть также и интересы общероссийские, государственные?..

Я шел из Кремля в военный наркомат, взволнованно вспоминая только что законченную беседу. Вновь и вновь вставало в памяти утомленное, строгое, простое и доброе лицо Владимира Ильича. Припоминалось внимание, с каким он слушал, кивая головой, улыбался, подавляя усталость...

Вновь я вдумывался в его слова, улавливая их внутренний смысл, вначале, может быть, не замеченный мною... «Надо изворачиваться!» И вдруг я встал на месте. Сознание простого, ясного смысла этих двух слов поразило меня. Сразу стало жарко от стыда — за то, что не сумел понять этих слов тогда, когда они были сказаны. Разве не ясно, что вопрос Владимира Ильича о положении на фронте и о письме ЦК — это и есть прямой и точный ответ на наши слишком эгоистичные домогательства? Разве не подчеркнуто в нем, в этом ленинском вопросе, что, кроме сибирских интересов, есть также и интересы общероссийские, государственные?..

Моя миссия, хлопоты об оставлении в Сибири дивизии представились в новом свете. Чрезмерное увлечение местными интересами затягивает в болото. Отдаляются и пропадают общие горизонты. Увеличиваются размеры и значение ближайших предметов и перспектив. Наступает неизбежный момент, когда за деревьями не видишь леса, когда люди, сами этого не замечая, утрачивают общую ориентировку и забывают о неразрывной связи ближайшего с отдаленным. Только этим и можно объяснить наши сибирские претензии: перестраховать себя за общий счет. Напряженность положения на фронтах — южном и западном выпала из нашего кругозора. Потускнела и обязанность честно нести свою долю в общих тяготах страны.

Вместо того чтобы жестоко за это нас изругать и призвать к порядку — за узкий эгоизм и за неуменье использовать местные силы и возможности, нам дружески и тактично дают понять о наличии общих государственных интересов и целей...

«Надо изворачиваться!» В двух простых словах вся программа — большая и принципиальная, — и именно для нас, местных работников: ищите силы на местах, и не только для своего укрепления, но и для Советского государства в целом. В этом политический смысл и революционное значение Советской власти. Не забывайте о том, что сейчас дело идет не только о Сибири, хотя она велика и богата, а о защите и укреплении всех Октябрьских завоеваний, об обороне от подлых военных заговоров международного империализма. Надо уметь изворачиваться самим! А как Ленин сказал это скромное «добавляю от себя»... Без нажима, не подчеркивая, а как будто даже испытывая неловкость от необходимости напоминать людям то, что они должны были бы сами знать без напоминаний.

Хорошее «добавление», когда это и есть основная и естественная директива! Какую иную директиву могут нам дать в Военморе? Там тоже приходится изворачиваться, и в неизмеримо большей степени, чем это рекомендуется делать нам на местах. И что они там, в Наркомате, могут добавить к тому, что уже «от себя добавил» Ильич?

Долго стоял я на Знаменке и думал о том, что я мог бы сказать в Военморе в оправдание сибирского ходатайства, какие мог привести доводы, кроме тех, которые были уже приведены Ильичу. Как было бы стыдно сознавать, что я не понял ясного указания Ленина! Я решил не ходить в Военмор. Не удержала меня от этого решения и мысль о возможном недовольстве пославших меня — не выполнил их поручения. Похудевшее и утомленное, но дружеское лицо Ильича и его внимательный взгляд были надежной защитой.

 

Сибирские огни 1960 № 4

 

Благодарим за предоставленный материал Геннадия Нестерова

 

Д. Киселев

На докладе у Ильича

В июле 1918 года красногвардейские отряды и части Красной Армии, в течение полутора месяцев отражавшие натиск чехословацких и белогвардейских войск, вынуждены были оставить Иркутск. 12 июля город заняли белые. Меня, как члена Иркутского губисполкома и военно-революционного комитета, белогвардейский суд приговорил к смертной казни. Приговор был вынесен заочно, так как в это время я был уже на пути в Москву, куда и прибыл в августе 1918 года. Но в Москве мне пришлось быть очень недолго. Я. М. Свердлов отправил меня в нелегальную поездку. Я должен был пробраться в наиболее крупные города Восточной Сибири и Дальнего Востока, установить связь с подпольными партийными организациями*.

Выполнив это партийное поручение, весной 1919 года я вместе с женой возвращался в Москву. Был яркий солнечный день, когда мы в какой-то татарской деревне в районе станции Раевка Самаро-Златоустовской железной дороги миновали колчаковский фронт и очутились в расположении передового полка Красной Армии. Наконец-то мы были у своих! Радостные, незабываемые минуты встречи... Дышится легко, вольготно... Где-то далеко-далеко позади остались все переживания, связанные с нашей долгой и опасной поездкой по колчаковской Сибири...

Командование полка направило нас в штаб дивизии, а оттуда мы проехали в город Бугуруслан Самарской губернии, где тогда находился штаб М. В. Фрунзе — командующего южной группой армий Восточного фронта. М. В. Фрунзе внимательно выслушал мой рассказ о положении в колчаковском тылу, просмотрел несколько белогвардейских газет, которые я вез в Москву. Он был очень доволен привезенными мною из Сибири вестями о начавшемся развале в тылу Колчака, о растущей активности наших подпольных организаций и партизанских отрядов. Мне надо было как можно скорее попасть в Москву, и М. В. Фрунзе предложил ехать до Самары в его служебном вагоне. В пути пришлось без конца повторять рассказ о положении в Сибири командирам и политработникам. Они взяли несколько белогвардейских газет и некоторые из них — наиболее, пожалуй, интересные,— как потом, уже в Самаре, я обнаружил, «зачитали», то есть не вернули мне.

Наконец — Москва. Меня предупредили, что о своей поездке в Сибирь я должен буду докладывать Владимиру Ильичу Ленину. В назначенный день и час я пришел в Кремль. Товарищ, которому было поручено ввести меня в кабинет В. И. Ленина, предупредил:

— У Владимира Ильича весь его рабочий день расписан по минутам,— и показал мне лист бумаги, на котором было точно расписано время для докладчиков: кому 20, а кому 30 минут, не более.

— Вам Владимир Ильич дал для доклада целый час,— сказал товарищ и снова предупредил:

— Вы должны уложиться в этот час... Следите за временем по вашим часам...

И вот я у Владимира Ильича. Он сидел за письменным столом и что-то быстро писал. Приветливо взглянув на меня, Владимир Ильич спросил:

— Вы — товарищ Киселев? — и, услышав мой утвердительный ответ, пригласил меня сесть в кресло возле письменного стола. Необычная для меня обстановка — Кремль, встреча с великим вождем и учителем, большая значимость предстоящей беседы — все это волновало и смущало. Но исключительная простота Владимира Ильича, его добрая, располагающая к себе улыбка — вскоре успокоили меня, и я стал докладывать о поездке.

Доклада в обычном представлении, у меня, собственно говоря, не получилось. Это была беседа, во время которой Владимир Ильич буквально засыпал меня вопросами. Он интересовался всем, что касалось положения дел в Сибири: взаимоотношениями Колчака с иностранными интервентами— его хозяевами, боеспособностью колчаковской армии, ее вооружением и снабжением.

Однако помню, особое значение Владимир Ильич придавал вопросу, какую власть устанавливают сибирские рабочие и крестьяне там, где им удается освободиться от колчаковщины. Я, не задумываясь, ответил, что в таких случаях восстанавливаются Советы.

Но Владимир Ильич переспросил меня: — А, может быть, сибирские крестьяне восстанавливают и земские управы? Ведь Колчак преследует не только коммунистов, но и некоторых земских деятелей...

Тогда я вынул из своего портфеля пачку привезенных из Сибири колчаковских газет и отдал их Владимиру Ильичу. В этих газетах было немало сообщений о революционных восстаниях рабочих и крестьян в Сибири, о действиях партизан. Владимир Ильич быстро просмотрел газеты и остался очень доволен — сообщения газет свидетельствовали о том, что сибирский крестьянин, испытав на себе кровавую диктатуру Колчака, поднялся против нее, стал бороться за Советы.

— Хорошие вести вы, товарищ Киселев, привезли нам из Сибири! — сказал Владимир Ильич.

Ободренный похвалой Ильича, я стал более подробно рассказывать ему о партизанском движении в Сибири, в частности о действиях партизан в Енисейской губернии, где за все время владычества Колчака в Сибири не переставали существовать очаги Советской власти. Я сообщил Владимиру Ильичу и о том, что мощное партизанское движение разрастается на Амуре и в Приморье. Наконец я пересказал содержание некоторых заметок и статей из тех номеров колчаковских газет, которые были «зачитаны» штабными работниками в вагоне М. В. Фрунзе. Помню, Владимира Ильича особенно заинтересовало отношение разного рода атаманов (Семенова, Калмыкова) к Колчаку. Я рассказал, что в одной из «зачитанных» у меня газет сообщалось о крупном конфликте Колчака с атаманом Семеновым, не признававшим власти омского «верховного правителя». Однако основой «конфликта» между ними были не столько какие-либо политические разногласия, сколько задержка и присвоение атаманом Семеновым грузов, предназначавшихся для армии Колчака. Как потом стало известно, все эти «конфликты» не помешали Колчаку, после своего вынужденного отречения от верховной власти, назначить Семенова «верховным главнокомандующим».

С большой теплотой Владимир Ильич расспрашивал меня об отдельных товарищах — активных участниках революционной борьбы с Колчаком и иностранными интервентами в Сибири и на Дальнем Востоке. В конце нашей беседы Владимир Ильич коснулся предстоявшей мне новой поездки в колчаковскую Сибирь.

— Сейчас вы, товарищ Киселев, отдохните в Москве, а потом будет оформлена ваша секретная командировка... Желаю успеха!

Я посмотрел на часы. Время истекало. Я встал, чтобы проститься с Владимиром Ильичем. Он тоже поднялся, вышел из-за стола и, возвращая мне пачку белогвардейских газет, попросил: — Передайте, пожалуйста, эти газеты в «Правду», Марии Ильиничне...

Владимир Ильич проводил меня до двери кабинета и здесь, пожимая мне руку, попросил передать привет товарищам — сибирякам, боровшимся в колчаковском тылу.

Мой доклад В. И. Ленину о положении в Сибири был в середине июня 1919 года. А в июле я снова, в четвертый раз, перешел колчаковский фронт. Много лет спустя я узнал еще один дополнительный штрих, характеризующий Владимира Ильича. Случилось это так. В апреле 1941 года я отдыхал в санатории старых большевиков «Кратово», под Москвой. Кто-то из отдыхающих спросил меня: — А не тот ли вы Киселев, который весной 1919 года ехал в вагоне М. В. Фрунзе в Самару? Услышав утвердительный ответ, этот товарищ (к сожалению, я запамятовал его фамилию) рассказал мне следующее: — Я был комендантом поезда, на котором вы ехали. Вскоре после вашего отъезда меня вызвал к себе М. В. Фрунзе и сказал, что Владимир Ильич Ленин, разговаривая с ним по прямому проводу, между прочим просил разыскать «зачитанные» газеты, которые вы везли из колчаковской Сибири, и выслать их в Москву. М. В. Фрунзе приказал мне найти эти газеты, но поиски, к сожалению, ни к чему не привели — газеты пропали.

Этот рассказ товарища лишний раз подтверждает, какое важное значение Владимир Ильич придавал информации о положении в Сибири. В частности, он хотел подробно знать, что происходит в стане врагов, потому что это помогало более успешно вести борьбу с ними, ускорить окончательную победу.

«Сибирские огни» 1960 № 4

*Прим. редакции. В день 80-летия Дмитрия Дмитриевича Киселева, старого члена партии, ныне персонального пенсионера, его товарищи по подпольной работе в Сибири в своем приветствии писали; «Мы вспоминаем вашу поездку зимой 1918— 1919 года по городам Сибири и Дальнего Востока, когда вы по поручению партии посетили крупнейшие подпольные партийные комитеты разных областей и передали указания о развертывании партизанского движения и усилении борьбы против интервентов» («Вечерний Новосибирск», № 213, 9 сентября 1959 г.). О поездке Д. Д. Киселева по Сибири говорится также в книге М. Губельмана «Лазо», изд. «Молодая гвардия». М., 1956.

Благодарим за предоставленный материал Геннадия Нестерова

Вл. Крутовский

 «В одном вагоне с Ильичем»

В своих воспоминаниях о совместной поездке в Сибирь с Владимиром Ильичем Ульяновым- Лениным я ничего не усматриваю особенного, но, уступая просьбе редакции «Сибирских Огней», даю описание этого нашего совместного путешествия. Зиму 1896 и 1897 г. я с семьей жил в Петербурге. Здесь пришлось вращаться, главным образом, среди группы литераторов редакции «Русского Богатства» и среди крупных общественных деятелей. В числе последних с нами была хорошо знакома и бывала у нас известная по своей литературной и педагогической деятельности Александра Михайловна Калмыкова. В конце февраля 1897 г. я собрался обратно в Красноярск, оставляя семью в Петербурге. Как-то раз приходит Калмыкова и сообщает, что на-днях из тюрьмы выходит ее хороший знакомый, товарищ Струве, Владимир Ильич Ульянов, который высылается в административную ссылку в Енисейскую губернию на три года. Ульянову разрешено ехать по проходному свидетельству, и было бы хорошо, если бы мы отправились совместно — в одном поезде. Она же просит меня похлопотать в Красноярске, чтоб Ульянова не законопатили куда-нибудь в отдаленные места Енисейской губ., например, в Туруханский край. Я, конечно, очень охотно согласился исполнить ее просьбу. Мы условились о дне выезда и о поезде.

В условленный день и час, в первых числах марта, — точно не помню, — я был на Николаевском вокзале и искал на перроне Калмыкову с ее протеже. Но сколько я ни смотрел, сколько ни искал, я найти их не мог, и заключил, что, вероятно, отправка Ильича с этим поездом не могла состояться. Поехал один. Но вот, начиная уже от Тулы, я на каждой остановке поезда вижу молодого человека небольшого роста, довольно худощавого, с маленькой клинообразной бородкой, очень живого и подвижного, который все ссорится с железнодорожным начальством, указывая на ужасное переполнение поезда, и требует прицепки лишнего вагона. Действительно, поезд был перегружен до невозможности. Но, конечно, по обычаю того времени, на протесты и заявления пассажира железнодорожное начальство не обращало никакого внимания.

Так мы прибыли в Самару, где тогда поезд стоял час. Здесь на перроне разыгрывается более бурная сцена, собравшая толпу пассажиров. Тот же маленький пассажир горячо настаивал перед стоявшими перед ним начальником станции, начальником движения, жандармом и составителем поездов о необходимости прицепить лишний вагон, и хоть несколько разгрузить тесноту. Спор был очень горячий. Окружающая толпа пассажиров поддерживала требование маленького пассажира. Наконец, начальство о чем-то пошепталось между собой, и начальник станции, обращаясь к составителю поездов, изрек; «Ну его к чорту! Прицепите вагон». Все успокоились, а я, зная хорошо порядки наших железных дорог, подумал, должно быть, незаурядный человек этот маленький пассажир, если мог добиться того, чтобы начальство уступило и согласилось прицепить еще вагон. После этой сцены я пошел в буфет, сел к отдельному столику и заказал чай. Вдруг к моему же столику подсаживается маленький пассажир, просит лакея подать ему чернил и перо, а затем пишет адрес на конверте: Петербург. А. М. Калмыковой. Тогда я сразу сообразил, кто это, и, обращаясь к В. И., сказал:

— Значит, вы — Ульянов? Очень рад познакомиться.

В. И. вскочил со стула, руки не протянул и сердитым голосом ответил: — Вы что сыщик?

— Совсем нет. По адресу я вижу, что вы Ульянов, который едет в Красноярск и о котором мне говорила А. М. Калмыкова. Я давно вас высматриваю в поезде и вот сейчас случайно только наткнулся на вас, а то мы вместе доехали бы до Красноярска, не зная друг друга.

В. И. успокоился. Мы познакомились, разговорились, напились чайку и разошлись по вагонам. Я ему указал свой вагон, а он мне, в свою очередь, тот, в котором он ехал. До отхода поезда оставалось минут 10. Вдруг вбегает ко мне В. И. и сообщает, что прицеплен новенький вагон, что он в нем занял двухместное купе, и предлагает мне к нему переселиться. Я, конечно, сейчас же согласился, и мы совместно перетащили в свое новое помещение его и мои вещи. Действительно, вагончик был совсем новенький и удобный. В нем мы и доехали до Красноярска. Багаж В. И. состоял, главным образом, из книг и газет — целый чемодан. Я вез с собой тоже много книг. Но наши библиотеки были совсем разного содержания. У В. И., главным образом, и даже преимущественно марксистская литература, у меня литература кружка «Русск. Богатства». Как раз в эту зиму разгорелся ожесточенный спор между марксистами и народовольцами (кружок «Русск. Бог.»), и яблоком раздора и горячих схваток послужила книга Струве «Критические заметки». Неудачная фраза Струве в конце книги: «Пойдем на выучку к капитализму» у всех была на устах. Я вращался в кружке «Русск. Богат.», был в дружеских отношениях с Н. К. Михайловским, с Н. Ф. Анненским, с П.Ф. Якубовичем, с В. Г. Короленко, с А. И. Иванчиным-Писаревым и др. и, естественно в своих взглядах примыкал к этим народникам, разделял их миросозерцание и был на их стороне в возникшем споре. В. И., понятно, был их ярым противником и Михайловского авторитетом не считал. На этой почве всю дорогу до Красноярска мы спорили с В. И., и иногда дело доходило до горячих схваток, хотя все кончалось мирно, и мы принимались или за чаепитие, или за чтение. В. И. имел с собой, между прочим, все вышедшие номера самарской газеты. Теперь не помню ее названия, но знаю, что это была первая марксистская газета в России*. Конечно, в споре между марксистами и народниками она приняла самое живое участие, и в ней печатались передовые статьи и фельетоны, направленные против Михайловского и его кружка. Статьи были талантливо и хлестко написаны, но уже чересчур с молодым задором и полным неуважением к авторитетам. В. И. давал мне читать эту газету и указывал даже статьи, на которые я должен обратить особенное внимание. Как-то раз он мне указал на фельетон, в котором автор под орех разделывал Михайловского. Я читал и хохотал. В. И. все посматривал на меня и вдруг спросил: «Что же тут смешного?» Я отвечаю: «Мне этот фельетон напоминает басню Крылова «Слон и Моська»,— «Ай, Моська, знать она сильна, что лает на слона!» В. И. соскочил с койки и разразился целой речью в защиту фельетона и страстно нападал на Михайловского. Долго мы спорили, но и опять-таки спор наш окончился чаепитием и мирной беседой. Вот так, проводя время в спорах, много читая, распивая чай и на остановках гуляя по перрону, мы ехали до Красноярска. С другими пассажирами мы не знакомились и не якшались. Подъезжая к Красноярску, перед нами выплыли два вопроса. Первый — где остановиться в Красноярске В. И., и второй — куда его в ссылку назначит губернатор. Моя квартира была свободна, так как семья осталась в Петербурге и на весну должна была выехать в Крым. У меня жил только один — тоже административно-ссыльный — П. Е. Кулаков. Однако, В. И. отклонил мое предложение остановиться у меня, считая это для меня, как для чиновника, неудобным.

Тогда я указал ему квартиру Клавдии Гаврииловны Поповой, заезжий дом, так сказать, для всех политических. В. И. согласился и с вокзала же поехал к Поповой, у которой даже нашлась отдельная маленькая комнатка, где В. И. и поселился. Другой вопрос был о месте ссылки. Я научил В. И. подать губернатору прошение о болезни и об освидетельствовании состояния его здоровья. Сам же взял на себя хлопоты провести это дело в благоприятном смысле. Мне это было легко сделать, так как губернатор был со мной знаком, а сам я состоял членом врачебного отделения, которое должно было произвести освидетельствование, причем остальные члены были моими хорошими товарищами. В. И. так и поступил. Губернатор приказал врачебному отделению освидетельствовать В. И. Мы нашли туберкулезный процесс в легких и необходимость назначить местом ссылки южную часть губернии, т.е. Минусинский уезд. Так и вышло. Губернатор назначил местом ссылки для В. И. Минусинский уезд, в распоряжение минусинского исправника. Мы приехали в Красноярск, помнится, 9 марта. Была распутица, и губернатор разрешил остаться В. И. в Красноярске до первых пароходов. Таким образом, В. И. прожил в Красноярске более двух месяцев и здесь не тратил даром времени.

В Красноярске имелась роскошная и редкая библиотека у купца Юдина**. Она находилась у него на даче в особом доме, и он книг из нее не выдавал никому. Чтобы пользоваться этой библиотекой, требовалось особое разрешение, которое Юдин выдавал по ходатайству лиц, хорошо ему знакомых. Вот как раз я и был таким лицом. Я написал Юдину письмо, потом просил его лично, и Юдин тогда разрешил В. И. заниматься в библиотеке***. В. И. каждый день с утра уходил к Юдину. От города до библиотеки было не менее трех верст. Сидел, занимался там целыми днями и только к вечеру возвращался домой. Время у него, таким образом, было занято, а потому он в городе мало где и показывался. К нам с Кулаковым он заходил. Большею частью он оставался с Кулаковым, так как я, занятый службой, практикой и общественными делами, редко бывал дома. В. И. прожил в Красноярске до первого парохода, а затем уехал Минусинск. Когда через три года В. И. возвращался из ссылки, меня в Красноярске не было, и больше мы с ним не встречались.

 

* Это была газета «Самарский Вестник», которая в 1856 г. издаваясь в Самаре под редакцией П. Маслова и Гвоздева. — Прим . Ред.

** Библиотека Г. В. Юдина, некогда крупнейшего в Сибири виноторговца - откупщика, насчитывала свыше 100 000 книг. Среди них было много рукописных. Библиотека вообще была богата редкими и ценными изданиями. В дореволюционное время наследники Юдина продали, почти за бесценок, эту библиотеку в Америку, и сейчас она служит украшением Вашингтона. — Прим ред.

*** Это письмо, найденное в архиве Юдина, сейчас хранится в музее приенисейского края (в Красноярске). Вот полный текст этого письма «Милостивый Государь Геннадий Васильевич. Некто г-н Ульянов (*) — мой знакомый, очень хотел бы осмотреть вашу интересную библиотеку и узнать условия, на которых вы допускаете возможность заниматься в ней. Он поэтому просил меня дать к вам рекомендацию, и вы сделаете мне большое одолжение исполнением его желания. Всегда готовый к вашим услугам Вл. Крутовский. 7 марта 97 года». На верхнем правом углу письма рукою Юдина сделана чернилами пометка: «9 марта 1897 года». (*) К звездочке, поставленной к слову «Ульянова», Юдин внизу письма сделал карандашом сноску: «Владимир Ильич». — Прим ред.

«Сибирские огни» 1925 год № 2

 

Благодарим за предоставленный материал Геннадия Нестерова