ЛЕНИН КАК ФИЛОСОФ

Под редакцией М. М. РОЗЕНТАЛЯ

 

Книга представляет собой исследование философского наследия В. И. Ленина. В ней раскрывается вклад В. И. Ленина в развитие философии марксизма-ленинизма, значение ленинских идей для развития материалистической философии, для практической деятельности коммунистических партий и рабочего класса. В книге показывается непреходящее значение наиболее актуальных философских проблем, разработанных В. И. Лениным в области диалектического и исторического материализма, методологических вопросов истории философии.

Рассчитана на преподавателей общественных наук, студентов, научных работников, на всех, кто интересуется проблемами философии.

Издательство политической литературы Москва • 1969

 

АКАДЕМИЯ ОБЩЕСТВЕННЫХ НАУК ПРИ ЦК КПСС

Настоящая книга подготовлена и написана в основном работниками кафедры философии Академии общественных наук при ЦК КПСС при участии сотрудников ряда других научных и учебных заведений. Цель книги — показать В. И. Ленина как философа, тот великий вклад, который он внес в развитие и обогащение диалектического и исторического материализма. Книга, разумеется, не претендует на всестороннее и исчерпывающее изложение всех проблем философии марксизма-ленинизма Авторы стремились осветить лишь некоторые, наиболее важные аспекты темы.

Монография написана авторским коллективом в составе: докт. филос. наук Розенталь М. М. (введение, глава IX, Заключение), канд. филос. наук Пантин И. К. (глава I), Поляков А. П. (глава II), докт. филос. наук Корнеева А. И. (глава III), докт. филос. наук Касымжанов А. X. (глава IV), докт. филос. наук Козловский В. Е. (глава V), канд. филос. наук Зотов А. Ф. (глава VI), докт. филос. наук Кузнецов И. В. (главы VII и X), проф. Подосетник В. М. (глава VIII), докт. филос. наук Дудель С. П. (глава XI), докт. филос. наук Чесноков Д. И. (глава XII), канд. филос. наук Арефьева Г. С, канд. филос. наук Лысманкин Е. Н. (глава XIII), докт. филос. наук Глезерман Г. Е. (глава XIV), докт. филос. наук Ковалев С. М. (глава XV), проф. Колбановский В. Н. (глава XVI), докт. филос. наук Гак Г. М. (глава XVII), докт. филос. наук Яковлев М. В. (глава XVIII), докт. филос. наук Ситковский Е. П. (глава XIX), канд. филос. наук Володин А И. (глава XX).

 



 

ВЕЛИКИЙ МЫСЛИТЕЛЬ

Маркс, Энгельс, Ленин... Эти три имени символизируют глубочайший перелом и переворот в жизни современного человечества. Маркс и Энгельс были основоположниками марксистского миросозерцания, учения научного коммунизма, указавшего закономерный путь революционного преобразования капиталистического общества в общество социализма, коммунизма. В. И. Ленин, столетие со дня рождения которого отмечают в 1970 г. международный рабочий класс, трудящиеся всего мира, все прогрессивное человечество, был их великим последователем и продолжателем. Под его руководством, вдохновляясь его идеями, рабочие и крестьяне России осуществили первую победоносную социалистическую революцию, положившую начало новой исторической эре — эре перехода от капитализма к социализму. Вслед за Россией на этот путь встал уже целый ряд народов Европы, Азии и Латинской Америки. Марксизм-ленинизм практически воплощается в жизнь руками и умом сотен миллионов людей.

Жизнь и деятельность Владимира Ильича Ленина представляет собой пример необыкновенной верности и последовательности в осуществлении марксистского учения. Но это не просто верность и последовательность человека, утвердившегося с первых же шагов своего революционного пути в величии марксистских идей и потому повторявшего то, что уже было высказано их провозвестниками. Как никто до него, Ленин сумел понять сущность марксистского учения — учения, являющегося не только системой определенных принципов и положений, но и непревзойденным инструментом развивающегося познания, методом анализа и обобщения нового исторического опыта. Ленин осознал творческий характер этого учения и потому сам подходил к нему как революционер, обогащающий и оплодотворяющий его новыми идеями, новыми гранями и оттенками, соответствующими новым историческим условиям.

Этим объясняется тот огромный вклад, который внес Ленин в сокровищницу марксизма на основе обобщения новой исторической эпохи. Вклад этот настолько значителен и ценен, что мы по праву называем сейчас марксистское учение марксистско-ленинским.

Ленин творчески развил все составные части и стороны марксизма — философию, политическую экономию и научный коммунизм — в их неразрывной связи и слитности. Нельзя выбросить из марксизма хотя бы одну часть, одну сторону, чтобы тем самым не подвергнуть отрицанию его в целом. Речь идет, разумеется, не о тех или иных отдельных положениях, которые со временем не могут в связи с новой исторической практикой не пересматриваться,— Ленин был страстным противником взгляда на марксистское учение как на нечто застывшее и законченное,— а о принципах, устоях, на которых оно зиждется.

Это тем более следует подчеркнуть, что враги марксизма из лагеря буржуазной идеологии и их ревизионистские подголоски пытаются сейчас утверждать, что марксизм есть-де «только» метод познания и что поэтому в новых условиях должны быть пересмотрены все его коренные принципы как уже «устаревшие». Признание марксизма исключительно методом познания (признание лицемерное и фальшивое, поскольку то, что выдается за «марксистский метод», ничего общего не имеет с настоящим методом Маркса, Энгельса и Ленина) в действительности есть лишь уловка, с помощью которой из марксизма выхолащивается его революционная сущность, выбрасывается то, без чего нет марксизма-ленинизма. Ленин неоднократно предупреждал, что невозможно отрицать философские основы марксизма, не отбрасывая тем самым или не ревизуя так или иначе его экономическое и политическое учение, и, наоборот, нельзя нападать на это последнее, не вступая в противоречие с марксистским философским мировоззрением.

Вот почему Ленин как великий марксист, исходя из потребностей развивающейся исторической практики, из потребностей борьбы рабочего класса, развивал все стороны марксистского учения в их связи и единстве. Конечно, конкретные исторические задачи в разные периоды выдвигали на первый план то одну, то другую сторону марксизма, требующую к себе преимущественного внимания. Однако Ленин всегда имел в виду органическое единство всех сторон и принципов марксистского учения, нанося беспощадные удары по малейшей попытке разделить его на несвязанные и механически соединенные друг с другом части. Когда в период борьбы с махизмом кое-кто стремился объявить ее «частным делом», Ленин со всей силой обрушился на это, показав тесную связь между философским и политическим ревизионизмом. Понимая прекрасно, какой непоправимый вред рабочему движению может нанести распространение философского идеализма, Ленин со всей решительностью противился тому, чтобы махисту Богданову предоставить возможность свободной пропаганды в социалистической печати его махистских взглядов. В статье «Об А. Богданове» (1914 г.) Ленин писал, что деятельность Богданова «сводится к попыткам привить сознанию пролетариата подмалеванные идеалистические представления буржуазных философов» и что рабочая газета «должна очищать сознание пролетариата от буржуазно-идеалистических примесей, а не преподносить со своих страниц эту неудобоваримую смесь»1.

Незадолго до этого он специально останавливается в споре с меньшевиком-ликвидатором А. Потресовым на вопросе о связи философии марксизма с практической борьбой рабочего класса. Потресов отрицал большое значение в этом смысле борьбы Ленина и Плеханова против махизма. «Спор о том,— писал Ленин,— что такое философский материализм... чем опасны и реакционны уклонения от него, всегда связан... с «марксистским общественно-политическим течением» — иначе это последнее было бы не марксистским, не общественно-политическим и не течением» 2.

При этом Ленин боролся против упрощения связи философии и практических задач борьбы пролетариата. С примитивной точки зрения Потресова и ему подобных, эта связь должна носить прямой и непосредственный характер. А так как в критике махистских теорий, рассматривающих объективный мир как комплекс ощущений и т. п., подобная связь непосредственно не выступала, то из этого делались выводы о неактуальности борьбы против махистской философии для нужд рабочего движения. Ссылаясь на энгельсовскую критику философии Дюринга, Потресов писал, что «самые, казалось, абстрактные тезисы имели на деле живое конкретное значение для движения немецкого рабочего класса». Ленин зло высмеял это положение о «конкретном значении», которое имело лишь тот смысл, чтобы принизить и обесценить под прикрытием ссылки на Энгельса критику махизма. Попробуйте, говорил Ленин, разъяснить конкретное значение для движения рабочего класса рассуждений Энгельса о пространстве и времени и т. п. Такое вульгарное понимание связи философии с практикой может только привести к позитивистскому, прагматистскому истолкованию роли и значения философии и философских теорий.

И Ленин в нескольких словах раскрывает истинное значение и глубочайший смысл связи философии и практики. «Самые абстрактные тезисы Энгельса,— писал он,— имели то значение, что разъясняли идеологам рабочего класса, в чем ошибочность отступлений от материализма к позитивизму и идеализму» 3. Мысль Ленина заключается в том, что только диалектический материализм как истинно научное философское мировоззрение дает возможность правильно осознавать объективные закономерности общественного развития, цели и задачи рабочего класса, ход и результаты его борьбы, верно, в соответствии с каждым своеобразным этапом движения, определять стратегию и тактику классовой борьбы пролетариата и всех трудящихся и т. д. Философия, по мысли Ленина, не может и не призвана по самой своей сущности давать ответ на каждый конкретный вопрос рабочего движения, скажем проводить ли стачку в такое-то время или нет и т. п. Но, будучи общим учением об объективности явлений мира и закономерностях его развития, о противоречивой сущности и других законах этого развития, она указывает, как правильно понимать и действовать в каждом конкретном случае, предохраняет от субъективизма, учит правильным оценкам событий, методу подхода к явлениям и т. д.

Этим объясняется, почему Ленин на протяжении всей своей деятельности уделял огромное внимание наряду с другими составными частями марксизма дальнейшему развитию марксистской философии. В его трудах с огромной силой и величайшей отчетливостью нашла свое выражение философия новой исторической эпохи, грозовой эпохи пролетарских революций и начала социалистического преобразования мира, эпохи прямого и открытого столкновения двух основных и полярных сил — рабочего класса и буржуазии,— ее дух и устремления.

Иные исследователи пытаются установить, в чем заключается марксизм XX века. Бесспорно, за десятилетия, минувшие со времени смерти Ленина, произошли огромные изменения в жизни общества. Но эти изменения и новые процессы, характеризующие современное общественное развитие, идут в русле, предсказанном ленинизмом, подтверждают, а не отрицают его основные принципы, его сущность, его понимание расстановки основных социальных сил, задач коммунистов, значения и роста роли коммунистической партии в развитии и т. д. и т. п. Ленинизм и есть марксизм XX века. Марксизм-ленинизм — передовая и единственно научная идеология, система идей, представляющих самую мощную движущую силу современного развития.

Противники марксизма пытаются противопоставить марксизм и ленинизм как якобы разные учения, доказать, что ленинизм имеет чисто русское, а не международное значение. Впрочем, и само марксистское учение всякого рода ревизионисты стремятся обескровить под видом «творческого» его применения к разным странам, в результате чего они приходят к тому выводу, что нет марксизма в качестве единого учения, а есть разные «марксизмы», что марксизм может быть только «плюралистическим» учением. Всякую иную точку зрения они провозглашают «догматизмом», «ортодоксией».

Ленин в свое время разоблачал эту иезуитскую манеру под фальшивой вывеской борьбы с «догматизмом» нападать на самые коренные принципы марксизма. «Это нынче в моде,— писал он,— лягать ортодоксию». «Какое это удобное словечко: «догмат»! Достаточно извратить слегка враждебную теорию, прикрыть это извращение жупелом «догмата»,— и готово дело!» 4 Эти слова не в бровь, а в глаз бьют современных лжеборцов против «марксистского догматизма». За «догматизм» они выдают защиту и развитие тех основополагающих принципов, без которых нет и не может быть марксизма. «Догмами» они считают учение о диктатуре пролетариата как коренном вопросе социалистической революции, о руководящей роли авангарда рабочего класса — коммунистической партии и многие другие, столь же кардинальные положения.

И в области философии мы сталкиваемся с подобным же явлением. Здесь также пересмотр и прямая ревизия диалектического и исторического материализма ведется под знаменем «борьбы с догматизмом». Отрицается, например, марксистско-ленинская теория отражения, которую считают «наивной», «натуралистической», «устаревшей» и т. п. Но вся соль этого отрицания заключается в том, чтобы на место материалистической и диалектической теории познания подсунуть какую-нибудь модную экзистенциалистскую или позитивистскую концепцию, восстающую против научного понимания мышления, познания как отражения, воспроизведения в человеческих понятиях объективной реальности. Такова истинная цена борьбы против «догматизма» в этом, как и во многих других случаях. Меньше всего здесь имеется в виду борьба против действительного, а не мнимого догматизма.

Точно такой же антимарксистский смысл имеет утверждение о ленинизме как «чисто русском» явлении, о том, что марксизм вообще должен в принципе быть «плюралистическим». Основанием для такого утверждения служит отрицание единых и всеобщих закономерностей классовой борьбы пролетариата, закономерностей социалистической революции и социалистического преобразования общества. Но если стоять на такой точке зрения, то тогда вообще невозможна никакая — не только общественная, но и естественная — наука, ибо законы любой науки проявляются в многообразных и специфических формах. Тогда невозможен был бы и «Капитал» Маркса, ибо в нем исследуется не французский и английский, не немецкий и американский капитализм, а капитализм, взятый в его обобщенном, идеализированном виде, непосредственно не тождественном ни с каким конкретным капитализмом, но вместе с тем глубоко выражающим сущность любого национального капитализма. Современным критикам и «обновителям» марксизма совершенно чужда и недоступна диалектика общего и особенного, абстрактного и конкретного.

Бесспорно, марксизм не может и не должен применяться в каждой отдельной стране шаблонно, без преломления его коренных принципов через призму конкретных и специфических условий, характерных для нее. Не кто иной, как Ленин, со всей настойчивостью требовал понимания того, что марксизм не есть законченное учение и что его должны развивать, двигать вперед, исходя из особенностей своих стран, коммунисты всех наций. Разве не Ленину принадлежат следующие знаменитые слова: «Все нации придут к социализму, это неизбежно, но все придут не совсем одинаково, каждая внесет своеобразие в ту или иную форму демократии, в ту или иную разновидность диктатуры пролетариата, в тот или иной темп социалистических преобразований разных сторон общественной жизни. Нет ничего более убогого теоретически и более смешного практически, как «во имя исторического материализма» рисовать себе будущее в этом отношении одноцветной сероватой краской: это было бы суздальской мазней, не более того» 5.

Кто из марксистов XX в. с большей силой выразил и сформулировал такое творческое толкование марксизма? Ленин при этом исходил из глубокого понимания философских основ марксизма, из его диалектики — этой величайшей противницы всякого стандарта и шаблона в исторических делах. Но тот же Ленин больше, чем кто-либо другой, боролся против того, чтобы многообразие путей осуществления идеалов марксизма возводить в многообразие «марксизмов», в «национал-марксизм». Какова истинная сущность того или иного «национал-марксизма», показывают различные современные оппортунистические течения.

Да, в работах Ленина много «чисто русского», ибо Ленин работал и боролся в России, возглавлял большевистскую партию России, руководил социалистической революцией в России, благодаря чему она выдвинулась в авангард всего прогрессивного человечества. Ленинизм вошел составной частью в передовую культуру России, врос в нее как ее высшая форма, чем в огромной степени гордятся все народы нашей страны. Однако благодаря опыту русской революции марксизм получил огромный толчок для своего развития, этот опыт приобрел величайшее международное значение. В нем, как солнце в капле воды, отражены и выражены общие принципы марксизма, развитые Лениным применительно к новой исторической эпохе — эпохе крушения капитализма и перехода к социализму. Невозможно было осуществлять революцию в России, не развивая творчески все стороны марксизма как общего учения и мировоззрения рабочего класса. Мы уже не говорим о том, что Ленин обобщал опыт русской революции в неразрывной связи с опытом революционного движения всего международного пролетариата, что он был основателем и руководителем Коммунистического Интернационала, что к Ленину обращались за советом руководители революционных партий пролетариата, получая на свои вопросы ответы, сохранившие актуальность и сегодня. Нет, только враги рабочего класса или те, кто «под чужим флагом» стремится ревизовать марксизм, могут утверждать, что ленинизм не имеет международного значения.

В этом смысле следует оценивать и значение той работы, которую Ленин проделал в области дальнейшего творческого развития марксистской философии.

С именем В. И. Ленина бесспорно связан новый, высший этап в развитии философии марксизма. Сущность этого нового этапа заключается в том, что Ленин дал ответы на те философские вопросы, которые поставила перед человечеством эпоха империализма, пролетарских революций и социалистического преобразования общества, эпоха невиданного развития науки. С первых шагов своей деятельности Ленин видел в философии диалектического материализма могущественное теоретическое оружие в борьбе за освобождение рабочего класса, незаменимый инструмент научного анализа задач стратегии и тактики революционного движения, деятельности авангарда рабочего класса — коммунистической партии. Вот почему в каждый новый переломный период борьбы русского и международного пролетариата Ленин создавал труды, в которых философски обобщал своеобразие той или иной конкретной исторической ситуации, вскрывал диалектические противоречия развития, формулировал на этой основе истинные лозунги борьбы.

Уже в конце прошлого века, определяя стратегию и тактику борьбы за революционно-демократическое преобразование социального строя России, Ленин пишет произведение «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?», в котором дает глубокую и яркую характеристику диалектического материализма и марксистской социологии, показав, что, только руководствуясь этим философским учением, можно понять как задачи, так и средства осуществления революционного преобразования. В период, последовавший за первой русской революцией, когда поражение революции вызвало идеалистические шатания среди неустойчивых марксистов в самой партии, Ленин пишет свой знаменитый философский труд «Материализм и эмпириокритицизм», в котором не только защищает основы марксистского мировоззрения от ревизионистов, но и творчески развивает его основные положения, конкретизируя их применительно к новым условиям общественного развития и последним достижениям науки. Насколько Ленин чувствовал потребность в таком философском выступлении в этот период, свидетельствуют следующие его слова, написанные в 1910 г.: «Не случайно, а неизбежно было то, что после неудачи революции во всех классах общества, среди самых широких народных масс пробудился интерес к глубоким основам всего миросозерцания вплоть до вопросов религии и философии, вплоть до принципов нашего, марксистского учения в целом»6.

Накануне и в годы первой мировой войны, означавшей крутой перелом в истории, Ленин специально исследует проблемы материалистической диалектики и диалектической логики, ища в них способы правильного научного подхода к решению новых вопросов, поставленных величайшим в жизни общества поворотным моментом. Результаты этой работы представлены в его «Философских тетрадях». Накануне Октябрьской революции Ленин создает труд «Государство и революция», в котором дает философский и социологический анализ основного вопроса революции — о государстве, о власти, о том, как быть с буржуазным государством, развивает марксистское учение о диктатуре пролетариата, создание которой составляет основное содержание революционного переворота. В первые годы существования социалистического государства Ленин пишет известную статью «О значении воинствующего материализма», которую по праву называют его «философским завещанием» и в которой представлена глубокая, научно обоснованная программа дальнейшего развития диалектического и исторического материализма. В ряде своих выступлений, как, например, по поводу дискуссии о профсоюзах, Ленин снова и снова обращается к философии, к материалистической диалектике как той «душе марксизма», которая позволяет осознать новые после уничтожения капитализма закономерности общественного развития. Однако не только произведения Ленина, посвященные специально философии, но и все его работы по экономическим, политическим, тактическим и прочим проблемам имеют неоценимое философское значение, показывают марксистский метод «в действии», дают классические образцы диалектико-материалистического и социологического анализа.

Развитие Лениным диалектического материализма шло в различных направлениях, главные из которых можно определить следующим образом.

1. Энгельс указывал, что философский материализм принимает новый вид в связи с крупными открытиями в области естествознания. Конец XIX и начало XX в. ознаменовались революционными открытиями в физике, потребовавшими философского осмысления их и дальнейшего развития на их основе коренных принципов диалектического материализма, диалектико-материалистической теории познания. Это было тем более важно, что революция в естествознании породила кризис, связанный с идеалистическим истолкованием новых данных науки. Ленин осуществил эту задачу в труде «Материализм и эмпириокритицизм». Открытия новых видов материи и материального движения он обобщил в сформулированном им философском понятии материи, которое было направлено против любых попыток идеалистического истолкования «диковинных» форм материи, ее строения. В этом же направлении Ленин развил и конкретизировал другие важнейшие философские понятия, такие, как пространство и время, причинность, закономерность и т. д. Он выдвинул положение о неисчерпаемости материи, положение, блестяще и всесторонне подтвержденное современным развитием науки, которая по мере углубления во все более сложную структуру материи теоретически и экспериментально доказывает правоту этого ленинского предвидения.

Ленинский подход к развитию естествознания, его метод философского анализа сложных путей движения научной мысли ко все более глубокому охвату закономерностей природы, его непримиримая борьба против философского идеализма, стремящегося паразитировать на достижениях науки, до сих пор остаются образцом для марксистов-философов, для понимания ими своих задач в этой области.

2.   Развитие науки, новые исторические условия прогресса общества выдвинули на один из первых планов проблемы гносеологии, теории познания диалектического материализма. В основе идеалистических выводов, делавшихся при попытке философски объяснить новые данные науки, лежало как раз неправильное понимание сущности и закономерностей сложного процесса познания. Широко распространившимся идеалистическим и агностическим взглядам на сущность познания Ленин противопоставил материалистическую теорию отражения, разработке которой он уделил много внимания и сил. Ленин сформулировал и глубоко разработал положение о том, что материалистическая диалектика и есть теория познания. Именно применение диалектики к процессу отражения в мышлении внешнего мира позволило ему творчески развить марксистское учение об истине, показать диалектически противоречивый путь движения мысли от относительных истин к абсолютной, вскрыть роль практики как основы и критерия познания объективной истины и т. д.

3.   Велик вклад Ленина в творческое развитие марксистской диалектики, составившее одно из самых важных направлений его работы в области философии. В диалектике он видел то решающее, что позволяет марксизму не утрачивать связи, а, напротив, быть в постоянном соприкосновении с изменяющейся практикой и творчески решать новые вопросы. Диалектику он рассматривал как противоядие против догматизма и окостенелости мышления, против всякого рода софистики и эклектики, используемых ревизионизмом для борьбы против революционного марксизма. Этим объясняется его особое внимание к данной стороне марксистской философии. Ленин раскрыл огромное богатство диалектики как науки, многогранность ее содержания.

Ему принадлежит известное и чрезвычайно плодотворное положение о единстве диалектики, логики и теории познания. В самой диалектике он выделил учение о противоречиях как «ядре», сердцевине марксистского метода. Он противопоставил диалектической концепции развития — единственно научной концепции — метафизическую, упрощающую подлинную суть развития, совершающегося через возникновение и преодоление противоречий, включающего в себя моменты скачков, перерывы постепенности. Самым существенным в диалектическом подходе Ленин считал «конкретный анализ конкретной ситуации», умение установить все историческое своеобразие переживаемого момента, не застревать на абстрактном, а чувствовать и схватывать конкретное во всей его специфичности. Сам он был непревзойденным мастером такого анализа.

4. Ленин постоянно совершенствовал, углублял, конкретизировал материалистическое понимание истории, т. е. марксистскую социологию, исторический материализм. Он высоко оценил значение переворота, совершенного марксизмом в этой области, в которой раньше безгранично господствовал идеализм. «Марксизм,— писал он,— указал путь к всеобъемлющему, всестороннему изучению процесса возникновения, развития и упадка общественно-экономических формаций, рассматривая совокупность всех противоречивых тенденций, сводя их к точно определяемым условиям жизни и производства различных классов общества, устраняя субъективизм и произвол в выборе отдельных «главенствующих» идей или в толковании их, вскрывая корни без исключения всех идей и всех различных тенденций в состоянии материальных производительных сил» 7.

Нет ни одной стороны, ни одного вопроса исторического материализма, которые бы Ленин не углубил и не развил своим гением. Особенно значителен его вклад в разработку новых проблем, связанных с теорией классов и классовой борьбы, революции, государства, соотношения экономики и политики, сущности и роли в историческом развитии таких форм общественного сознания, как религия, искусство, наука и т. д. Ленин был величайшим социальным психологом, великолепно знавшим и чувствовавшим настроения, переживания масс, их движущие мотивы и побуждения. Это давало ему возможность всегда, на каждом повороте истории выдвигать ясные, доходящие до самой души рабочих и крестьян, всех простых людей лозунги, овладевавшие всеми их помыслами, поднимавшие их на борьбу против своих угнетателей, а в годы после Октябрьской революции вдохновлявшие их на строительство новой жизни.

Ленину принадлежит великая заслуга применения и всестороннего развития материалистического понимания истории в период крушения капиталистической формации и становления нового, социалистического общества.

5.  То, что Ленин сделал в истории философии, характеризует его как глубочайшего и оригинальнейшего мыслителя и в данном отношении. Таковы его историко-философские мысли и идеи, высказанные в «Материализме и эмпириокритицизме», «Философских тетрадях» и других произведениях. Ленину принадлежат основополагающие идеи по вопросам истории русской философии и общественной мысли, без учета которых невозможно писать научную историю нашей отечественной философии. Особенно большую ценность имеют его характеристики таких мыслителей и революционеров, как Герцен, Чернышевский. Ленин придавал огромное значение марксистскому исследованию истории философии, обобщению истории человеческой мысли, видя в этом путь к созданию научной системы диалектико-материалистической логики и теории познания.

Отстаивая марксистские методологические принципы историко-философского исследования, Ленин беспощадно развенчивал всякое вульгаризаторство типа «шулятиковщины», сводившееся к обесценению под видом «экономического анализа» великого классического наследия домарксовской философии. Его конспекты произведений Гегеля и других философов прошлого служат образцом подлинно марксистского подхода к домарксовским мыслителям.

6.  Ленин развил положение о партийности философии, отбрасывая всякую мысль о нейтральности философских направлений, о возможности «беспартийной» философии, которая якобы поднимается над материализмом и идеализмом. Он также беспощадно разоблачал идею о философии, свободной от связи с обществом, с классовой борьбой, призывая видеть за различными направлениями те социальные корни, которые в конечном счете обусловливают тип и направление того или иного философского учения. Сам он давал образцы непримиримой, воинственной партийности в вопросах философии, показывая, как нужно бороться против идеализма и его любых разновидностей. Вместе с тем он учил марксистов умению отделять от реакционных идеалистических поползновений то полезное и плодотворное, что может содержаться в тех или иных специальных теориях, развиваемых буржуазными мыслителями.

Таковы лишь некоторые направления, характеризующие Ленина как философа и мыслителя, тот вклад, который им сделан в развитие марксистской философии.

Титанический дух и мысль Ленина, его великие революционные деяния наложили свой могучий отпечаток на всю современную историческую эпоху. Этим духом и мыслью, этими деяниями пропитана новая культура, созидаемая социалистическим обществом. Ленин стоял у колыбели этой культуры. Он определил отношение ее к прошлой культуре, направление и содержание ее развития. Он резко выступил против опасных и вульгаризаторских теорий, проповедовавших строительство некой замкнутой и изолированной от столбовой дороги мировой цивилизации искусственной «пролетарской культуры», культуры, создаваемой на голом месте. «Марксизм,— писал Ленин в 1920 г.,— завоевал себе свое всемирно-историческое значение как идеологии революционного пролетариата тем, что марксизм отнюдь не отбросил ценнейших завоеваний буржуазной эпохи, а, напротив, усвоил и переработал все, что было ценного в более чем двухтысячелетием развитии человеческой мысли и культуры. Только дальнейшая работа... в этом же направлении, одухотворяемая практическим опытом диктатуры пролетариата, как последней борьбы его против всякой эксплуатации, может быть признана развитием действительно пролетарской культуры»8.

Эти слова звучат со всей злободневностью и сегодня, когда те, кто называют себя «марксистами-ленинцами» и «коммунистами», а на деле далеки как небо от земли от марксизма-ленинизма и коммунизма, выдают за «великую пролетарскую культурную революцию» нечто не имеющее ничего общего ни с интересами пролетариата, ни с культурой, ни с революцией. Отрицание ценнейших завоеваний прошлой культуры, выработанной под гнетом эксплуататорских классов, проповедь духовной нищеты, примитивизма, идолопоклонства — трудно представить себе что-либо более чуждое марксизму-ленинизму, впитавшему в себя и критически переработавшему всю духовную цивилизацию прошлого.

Ленин провозгласил идею культурной революции после завоевания пролетариатом власти. Под этой идеей он подразумевал не только необходимость сделать всех трудящихся грамотными, но и приобщение их к мировым духовным завоеваниям, формирование новой интеллигенции из среды рабочих и крестьян, развитие высоких нравственных качеств членов социалистического общества. Именно по этому пути, указанному Лениным, шло и идет советское социалистическое государство, по этому пути идут другие социалистические государства, руководствующиеся ленинской, подлинно коммунистической философией культуры.

Тема ленинизма, ленинского этапа в развитии марксизма в целом и марксистской философии в частности актуальна для современного развития. Она требует постоянного внимания к себе со стороны ученых-марксистов. Несмотря на то что в этом отношении сделано уже немало, она представляет тот предмет научного исследования, который способен обогатить марксистскую науку, марксистскую философию новыми идеями, новыми способами и оттенками подхода к современной действительности. Как философские, так и все остальные труды В. И. Ленина являются бесценной «школой» марксистского научного мышления, без прохождения которой невозможно в наше время ни стать подлинным марксистом-философом, ни развивать учение диалектического и исторического материализма дальше в соответствии с современными задачами.

Примечания:

1 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 339, 340.

2 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 20, стр. 127—128.

3 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 20, стр. 125-126.

4 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 6, стр. 387, 388.

5 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 30, стр. 123.

6 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 20, стр. 58.

7 В. И, Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, стр. 57—58.

8 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 41, стр. 337.

 



 

 

Раздел первый

Основные этапы развития В. И. Лениным марксистской философии

 

ГЛАВА I

БОРЬБА В. И. ЛЕНИНА ПРОТИВ НАРОДНИЧЕСТВА И СТРУВИЗМА ЗА МАРКСИСТСКУЮ ФИЛОСОФИЮ

Когда в конце 1893 г. либерально-народнический журнал «Русское богатство» объявил о предстоящем походе против марксизма, мало кто мог предположить, что через каких-нибудь три-четыре года борьба мелкобуржуазных демократов, или, как они себя называли, «друзей народа», с социал-демократами завершится полнейшим идейным разгромом народничества, что именно в ходе этой борьбы марксизм завоюет себе признание как в кругах демократической интеллигенции, так и среди передовых рабочих России. Конечно, причины поражения народников и роста влияния марксизма коренились прежде всего в глубоких социально-экономических сдвигах, происшедших в стране за последнюю треть века, в подъеме массового рабочего движения, во все более заметной роли, которую играли в нем нелегальные социал-демократические организации. Но немаловажное, а в определенном отношении и решающее значение для преодоления народнической идеологии и поворота русской общественной мысли к теории Маркса и Энгельса имело то обстоятельство, что русское социал-демократическое движение сумело выдвинуть из своей среды теоретиков такого масштаба, как Ленин, первые работы которого — «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» (1894) и «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве» (1894—1895) —появились именно в ходе борьбы с либеральным народничеством.

Первые ленинские работы находятся в общем русле марксистской мысли России. Ленин-марксист середины 90-х годов прошлого века исходит из того лучшего, что дали социалистическое движение и социалистическая мысль на Западе и в России. Опираясь на марксистское мировоззрение, на диалектику, он, как и другие русские социал-демократы, вырабатывает ответы на животрепещущие вопросы русского революционного движения; ведет борьбу с либеральными народниками по проблемам политической экономии, социологии, философии, анализирует русские общественные отношения под углом зрения задач политической борьбы пролетариата. Однако шаг за шагом те изменения и дополнения, которые вносились Лениным в марксистское решение проблем и которые казались современникам всего лишь индивидуальными особенностями Ленина-публициста, накапливаясь, вырастали в систему взглядов, превращались в новый тип мышления, соответствующий новой исторической эпохе. Такой ход развития мысли весьма поучителен. Он свидетельствует о том, что новаторство в марксистской теории неразрывно связано с верностью материалистическому методу, что историческое развитие теории основано на последовательном проведении и продолжении линии марксизма.

Поражает чрезвычайно короткий период, который понадобился молодому Ленину, чтобы овладеть, причем творчески, оригинально, приемами марксистского исследования; в названных работах он выступает уже как вполне сложившийся теоретик-марксист. Более того, точное и глубокое изложение взглядов революционной социал-демократии по вопросам философии, социологии, экономики и политики, блестящий полемический талант обеспечили работам Ленина громадный успех у русских марксистов и выдвинули Ленина в ряды признанных публицистов русского социал-демократического движения.

Со времени выхода в свет первых ленинских произведений прошло три четверти века, причем такого века, как двадцатый. Многое изменилось и в нашем восприятии идейного содержания этих работ, потому что многое изменилось в мире. Потеряли значение некоторые полемические моменты. Скрытый подтекст работ, близкий и понятный современникам, стал предметом изучения специалистов-историков. Но основной костяк мыслей, в особенности философских, сформулированный Лениным в середине 90-х годов прошлого столетия, сохранил свою непреходящую ценность. Общие философские и социологические идеи марксизма, откристаллизовавшиеся в борьбе с либерально-народническим субъективистским извращением диалектико-материалистической теории,— теория диалектики как метода научного изучения общественного процесса, учение об общественно-экономической формации, критика субъективной социологии и объективистского опошления материализма, идея партийности философии и т. д.— не могут устареть, они лежат в самом фундаменте современного марксистского знания, современного научного подхода к действительности.

Развитие марксизма вширь и вглубь, применение его к анализу новых процессов действительности шаг за шагом обогащают диалектико-материалистический метод, а через него и всю общественную науку. Развитие это обусловлено творческим характером философии марксизма, относительно которой Энгельс писал, что она «дает не готовые догмы, а отправные пункты для дальнейшего исследования и метод для этого исследования»1. Но развитие марксизма именно конкретизирует, видоизменяет общие методологические положения, а не отменяет, не зачеркивает их, что упорно пытаются доказать буржуазные идеологи и ревизионисты разных мастей, предлагающие общественной науке то одну, то другую разновидность «новейшей» идеологической методологии. В этом смысле обращение к ленинским работам середины 90-х годов прошлого столетия, которые содержат основополагающие руководящие идеи марксизма, необходимо и полезно не только в целях философской пропедевтики. Конкретные образцы применения Лениным диалектики к анализу важнейших вопросов общественной науки, по которым шла борьба между марксистами и народниками, непримиримость к уклонениям от диалектического материализма и борьба против превращения его в окаменевшую догму дают нам верный ориентир для дальнейшего целенаправленного развития научной теории и борьбы против наших идеологических противников.

Мы рассмотрим три основных вопроса, которые встали перед Лениным в ходе полемики с «друзьями народа» и «легальным марксистом» Струве: 1) характер и направление ленинской критики народничества, 2) проблема диалектики как метода социологического анализа, 3) критика буржуазного объективизма.

1

Народничество как революционно-социалистическая доктрина потерпело идейный крах еще до возникновения массового рабочего движения в России. Единоборство «Народной воли» с самодержавием, достигшее кульминационного пункта в событиях первого марта 1881 г., когда народовольцы привели в исполнение приговор Александру II, с отчетливостью выявило все основные противоречия, все слабости народничества. Крах потерпели не только народнические надежды на инициативу и революционную самостоятельность крестьянства, но и ставка на решающую роль интеллигентского меньшинства, которое своим героизмом и беззаветностью восполняет якобы недостающую энергию народа. Лучшим из народников, и среди них прежде всего Плеханову, становится ясно, что путь к социалистической революции лежит через активную социальную деятельность пролетариата, являющегося субъектом политического преобразования общества.

В противоположность народническому бланкистскому положению о захвате власти кучкой заговорщиков, Плеханов развил марксистское положение о завоевании политической власти пролетариатом и о его диктатуре как высшей форме классовой борьбы. Опираясь на анализ русских общественных отношений, Плеханов показал, что народническое противопоставление России Западу потеряло всякий смысл: страна уже вступила на путь капиталистического развития. Буржуазные отношения утвердились не только в городе, но и проникли в деревню, породив разнообразные формы разложения общины, этого, по мнению народников, «несокрушимого оплота против капитализма».

Вместе с падением традиционного представления об экономической самобытности России рушилась и народническая концепция предстоящей революции, указывавшая на крестьянство как на главный источник и активную силу социального переворота. «Революционное движение в России,— говорил Плеханов,— может восторжествовать только как революционное движение рабочих. Другого выхода у нас нет и быть не может!»2

Плеханов не ограничился критикой политической и экономической сторон народнической идеологии, но и подверг критике философско-социологические основы народничества — идеализм и метафизический метод мышления.

Конечно, борьба марксистов с народниками 90-х годов опиралась на традицию плехановской критики, воспроизводя основные аргументы марксизма против «самобытнических» теорий русского экономического развития и «субъективного метода в социологии». Социализм и политическая борьба, положение о рабочем классе как борце за политическую свободу и социализм, роль социалистической интеллигенции — эти и многие другие идеи прочно вошли в идейный арсенал нового поколения русских марксистов, вступивших в революционное движение в 90-х годах прошлого века — в эпоху соединения научного социализма с массовым рабочим движением. Вместе с тем новый фазис борьбы революционного марксизма с народничеством имел и свои специфические особенности.

Прежде всего изменилось, претерпело существенную эволюцию само народничество.

Кризис народовольчества дал толчок для идейной эволюции народничества в направлении либерализма. Разуверившись в народе, идеологи народничества стали возлагать свои надежды на земство и даже на государственную власть, которые-де под давлением необходимости должны будут защищать «народное производство». Утратив сильные стороны старого народничества, идеологи либерального народничества восприняли и углубили одну из его самых крупных ошибок — непонимание классового антагонизма внутри крестьянства. В этом смысле характерна распространенная среди либеральных народников теория Воронцова о противоположности мелкого «народного производства» капитализму.

Под напором фактов часть народников (Михайловский, Кривенко, Даниельсон и др.) были вынуждены признать капиталистическую эволюцию страны и расслоение крестьянства. Однако это признание сопровождалось всякого рода утопическими и реакционными прожектами насчет помощи «народному производству». Как указывал Ленин, народники надевали «себе на глаза шапку иллюзий и мечтаний, чтобы не видеть неприятной действительности...»3.

Явно оппортунистический характер взглядов Воронцова, Кривенко заставил Михайловского отмежеваться от них. Но порывая с ними, он не рвал и не мог порвать с народничеством как с системой взглядов: воззрения на русский капитализм, на крестьянскую общину, на всесилие «общества» оставались у него старые и непоколебленные. Вот почему Ленин специально подчеркивал, что для марксистов важно опровергнуть не то, что отличает одного народника от другого, а то, в чем они солидарны,— «их отношение к капиталистической эволюции России, их обсуждение вопросов экономических и публицистических с точки зрения мелкого производителя, их непонимание социального (или исторического) материализма» 4.

Теоретическая и практическая деятельность Плеханова и группы «Освобождение труда» была ответом на проклятый для русской революционной интеллигенции вопрос — что делать? — вопрос, вставший с предельной остротой после крушения народничества и народовольчества. Нужна была большая политическая честность и действительно серьезное отношение к социализму, чтобы в эпоху продолжавшейся борьбы «Народной воли» против царского правительства объявить о своем разрыве с народническо-интеллигентской идеологией и перейти на позиции марксизма. Выбор был сделан, разрыв революционеров с народнической традицией положил начало марксизму в России.

В 90-х годах XIX в., на этапе слияния русской социал-демократии с пробуждающимся рабочим движением, борьба марксизма с народничеством приобретала объективно иной поворот, иное политическое содержание. Речь шла уже не только о том, чтобы утвердить марксизм как господствующее направление в русском социалистическом движении,— эта задача безусловно стояла и перед марксистами 90-х годов,— но она уже не исчерпывала всего содержания полемики.

Чем дальше развертывалась борьба с народничеством, тем явственнее выступала на первый план новая, более высокая теоретическая задача — осмысление роли пролетариата как гегемона приближающейся буржуазно-демократической революции, как силы, способной просветить, организовать и повести за собой все элементы, оппозиционные старому строю. Поэтому, полемизируя с мещанскими идеями в социализме, критикуя утопизм народнического миросозерцания, Ленин не просто отбрасывает народническую программу, он выделяет в ней демократическое ядро, подчеркивает необходимость выработки «прочной программы демократических требований», которая бы покончила «с предрассудками старого русского самобытничества». В ходе критики народничества, в результате ее шаг за шагом осознавалась новая историческая перспектива преобразования русского общества силами и средствами пролетариата, идущего во главе демократического движения. И Ленин не случайно заканчивал свою первую крупную работу против народничества — «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» — знаменательными словами о том, что «русский РАБОЧИЙ, поднявшись во главе всех демократических элементов, свалит абсолютизм и поведет РУССКИЙ ПРОЛЕТАРИАТ (рядом с пролетариатом ВСЕХ СТРАН) прямой дорогой открытой политической борьбы к ПОБЕДОНОСНОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ» 5.

Настоятельная необходимость полного и окончательного разрыва с идеями мелкобуржуазных демократов выступает для Ленина как обязательная предпосылка не только социалистического просвещения рабочего класса, но и его политического воспитания в качестве руководителя освободительного движения. От силы, сознательности, организованности самостоятельной классовой борьбы пролетариата, доказывает Ленин, зависит пробуждение всех оппозиционных абсолютизму слоев населения, и в первую очередь крестьянства, размах борьбы за политическую свободу и демократию. Народничество, именно потому что оно было проводником мелкобуржуазного влияния на пролетариат, обрекало рабочий класс на идейную зависимость от буржуазии и тем самым вольно или невольно ослабляло силу массового, демократического натиска на самодержавие.

«Только один пролетариат,— писал Ленин,— может быть — и, по своему классовому положению, не может не быть — последовательным до конца демократом, решительным врагом абсолютизма, неспособным ни на какие уступки, компромиссы»6. Вот почему рабочий класс не должен сливать свою политическую деятельность с движением других классов и групп, даже способных к демократическому действию, ибо такое слияние ослабило бы силу политической борьбы пролетариата, составляющего ядро современной демократии.

Самостоятельность в политике предполагает развитое теоретическое сознание. В связи с этим преодоление народнических иллюзий «самобытничества» приобретало еще одно огромное по важности значение: оно позволяло молодому рабочему движению России опереться на опыт западноевропейского пролетариата, социалистического движения передовых в этом отношении стран и таким образом гигантски ускорить идейное и политическое созревание русского рабочего класса в лице его сознательного авангарда — революционной социал-демократии. В борьбе с народничеством решался вопрос о том, по какому пути пойдет рабочее движение России — по пути «естественного» развития, проб и ошибок, при котором политическое просвещение достигается ценою громадной растраты сил и мучительных кризисов, или оно будет складываться сразу по самому высокому образцу, вбирая в себя в форме теории богатейший опыт борьбы европейского социалистического пролетариата.

Верность марксизму для Ленина отнюдь не означала простого копирования исторических схем и образцов. Наоборот, быть верным марксизму в ленинском понимании — это значит на каждом этапе, в каждых данных условиях действительности определять те особенные специфические формы, в которых реализуются общие закономерности исторического развития, общие законы социалистической революции7. «Мы,— писал Ленин,— вовсе не смотрим на теорию Маркса как на нечто законченное и неприкосновенное; мы убеждены, напротив, что она положила только краеугольные камни той науки, которую социалисты должны двигать дальше во всех направлениях, если они не хотят отстать от жизни. Мы думаем, что для русских социалистов особенно необходима самостоятельная разработка теории Маркса, ибо эта теория дает лишь общие руководящие положения, которые применяются в частности к Англии иначе, чем к Франции, к Франции иначе, чем к Германии, к Германии иначе, чем к России» 8.

Ленин был решительным противником сведения марксизма к абстрактным положениям и образцам, не меняющимся с развитием науки и революционной практики, а также связанного с ним стремления ограничить изучение исторических фактов поиском подтверждения заранее сформулированных схем, чем в немалой степени грешил Плеханов. Не механическое «приложение» формул, снятых с исторического развития стран Западной Европы, а анализ «конкретной, исторически особой действительности», понимание своеобразного развития России с точки зрения общих критериев марксизма — вот что Ленин считал необходимым условием успешной борьбы с народничеством.

Как и Плеханов, Ленин в 90-х годах исходит в борьбе с народничеством из факта капиталистического развития России. При всем своеобразии экономического и политического строя (позже, на основе опыта революции 1905—1907. гг., Ленин осмысливает это своеобразие как определенный, прусско-юнкерский, «октябристский» тип развития капитализма), отсталости в степени, темпе буржуазных преобразований Россия, доказывал Ленин, движется в том же самом направлении, что и страны Западной Европы и Северной Америки. Вместе с тем он уже видел, что проводить водораздел между марксизмом и народничеством по линии признания или непризнания буржуазного развития в 90-х годах недостаточно.

Либеральные народники не отрицали капиталистической эволюции страны. Наоборот, обсуждение противоречий капиталистического пути России стало главной темой либерально-народнических теоретических трудов. Так, Николай — он (Даниельсон), один из главных народнических экономистов, в своей работе «Очерки нашего пореформенного общественного хозяйства» специально занимался анализом того пути капитализма, которым шла Россия. Однако задача, которую он и другие народнические идеологи ставили при этом, коренным образом отличалась от подхода к капитализму со стороны марксистов. Основным мотивом работ народников было доказательство несостоятельности капиталистического развития страны, его «искусственности», обреченности вследствие разрушения им самим собственного внутреннего рынка. Народническое мышление во всех его разновидностях и оттенках не могло признать основного — глубокой закономерности капиталистической эволюции в России, обусловленной всем предшествующим ходом социально-экономического развития, ее необходимого, вытекавшего из сути процесса характера. Буржуазное развитие оставалось для народников не более как исторической случайностью, уклонением с пути, порождением ошибочной политики и т. п. «Всякое... дело рук человеческих,— писал народник Южаков в одной из своих «Хроник внутренней жизни»,— может быть и переделано этими руками. Это слишком быстро забывают, трактуя общественные вопросы. Законы природы не могут быть изменены человеком, исторические законы общественной жизни подлежат воздействию человека... От силы и направления человеческой энергии зависит дальнейшее развитие общественных явлений, лишь отчасти предрешаемое их современным состоянием. Весь вопрос, пожелаем ли мы воздействовать? И как сильно пожелаем? И сколько пожелаем?»9

Имея в виду эту распространенную среди народников манеру мышления и рассуждения об общественных вопросах, Ленин писал: «Народник рассуждает всегда о том, какой путь для отечества должны «мы» избрать, какие бедствия встретятся, если «мы» направим отечество на такой-то путь, какие выходы могли бы «мы» себе обеспечить, если бы миновали опасностей пути, которым пошла старуха-Европа, если бы «взяли хорошее» и из Европы, и из нашей исконной общинности и т. д. и т. п.» 10 Характерными чертами этого способа мышления являлись: 1) полное пренебрежение «к самостоятельным тенденциям отдельных общественных классов, творящих историю сообразно с их интересами»11; 2) социальное прожектерство; 3) воззрение на трудящиеся классы как на объект тех или других социальных мероприятий, как на материал, подлежащий направлению на тот или иной путь.

Ленин первый из русских марксистов установил и детально проанализировал глубокую внутреннюю связь, существовавшую между экономической доктриной народничества и всем строем его социологического мышления. Народничество в его работах предстает не просто как экономическая или политическая доктрина, но как система мышления, определенное философское миросозерцание, которому необходимо противопоставить систему диалектико-материалистического понимания действительности. Ленин углубляет плехановскую критику исследованием народнического теоретического построения в целом, рассмотрением приемов философского анализа и сложившихся абстракций. Критикуя народнические представления о русской социально-экономической действительности, он не только сличает их с фактами и отвергает, как ложные, но пересматривает под углом зрения более высокого теоретического построения сам метод описания и анализа фактов, используемый народниками, формулирует заново, оригинально задачу научного исследования.

2

В центре философской проблематики ленинских работ середины 90-х годов, направленных против народничества, стоит проблема диалектики как метода социологического анализа действительности.

В литературе 90-х годов, особенно либеральных народников и народничествующих либералов, было широко распространено представление о марксизме как о жесткой детерминистской схеме, подгоняющей историю под «диалектическую» триаду: тезис — антитезис — синтез. «И в этой «схеме»,— возмущался Ленин,— с серьезным видом полагают все содержание марксизма, минуя все особенности его социологического метода, минуя учение о классовой борьбе, минуя прямую цель исследования — вскрыть все формы антагонизма и эксплуатации, чтобы помочь пролетариату сбросить их» 12.

Социологический метод Маркса исходит из детерминизма. Однако признание детерминизма, согласно Ленину, еще не составляет специфики исторического материализма и диалектики. Диалектический метод Маркса возник только тогда, когда была понята роль практически-критической деятельности людей в общественном процессе. Пока материалисты рассматривали мир лишь в одном-единственном отношении — как действительность, не зависящую от человека и человеческой деятельности, т. е. рассматривали ее в форме объекта созерцания, а не в форме практики, до тех пор невозможно было создать надлежащего метода в социологии, который был бы одновременно и объективным, и критическим. Поскольку материалисты критиковали историческую действительность, постольку они брали критерии для своей критики вне реального общественного процесса, в сфере идеологии. Только диалектика Маркса благодаря постижению роли материальной практики в историческом процессе открыла объективный принцип самокритики, которую общество осуществляет по отношению к самому себе в процессе своего собственного имманентного развития. Именно в этом смысле Ленин определяет диалектический метод Маркса как объективный метод в социологии. «Диалектическим методом — в противоположность метафизическому,— писал он,— Маркс и Энгельс называли не что иное, как научный метод в социологии, состоящий в том, что общество рассматривается как живой, находящийся в постоянном развитии организм (а не как нечто механически сцепленное и допускающее поэтому всякие произвольные комбинации отдельных общественных элементов), для изучения которого необходим объективный анализ производственных отношений, образующих данную общественную формацию, исследование законов ее функционирования и развития»13.

Благодаря открытию диалектики социологическая теория перестала быть субъективной критикой общества, рассматривающей явления извне, с точки зрения заданного наперед идеала. Исходным пунктом теоретической критики общества служила теперь не идея, а научный анализ действительности. Задача философии заключалась отныне уже не в конструировании будущего, а в том, чтобы на основе тенденций, заключенных в самой действительности, наметить пути преобразования мира.

Этого специфического характера марксовой диалектики не смог и не хотел понять народник Михайловский. Для него, как для метафизика, закономерность исторического процесса выступала неким линейным ходом событий, сравнимым по своему автоматизму и неумолимости с законами механики или химии. Вот почему отказ от объективной, детерминистской точки зрения представлялся ему самоочевидной предпосылкой критики существующего. Критический метод, по Михайловскому, не может опираться на объективную общественную закономерность, равно как и идея исторической необходимости не может быть «исключительной руководительницей» в «непосредственном приложении к текущей жизни».

«...Он опустил,— отмечал Ленин,— все фактическое содержание теории, всю ее суть и выставил дело в таком свете, как будто бы вся теория сводится к одному слову «необходимость» («на нее одну нельзя ссылаться в сложных практических делах»), как будто доказательство этой теории состоит в том, что так требует историческая необходимость» 14.

Диалектике, в понимании Маркса и Ленина, совершенно чужда трактовка исторического закона как некоего абсолюта, действующего в одном, наперед заданном направлении. Фаталистическому объективизму старого причинно-следственного объяснения мира она противопоставляет воззрение на действительность с позиций ее преобразования, с позиций внутренних потенций, заключенных в существующей ситуации. Диалектика не ограничивается простой констатацией наличных условий и отношений. В позитивное понимание существующего она включает его отрицание, «доказывая необходимость настоящего строя, доказывает вместе с тем и необходимость другого строя, который неизбежно должен вырасти из предыдущего,— все равно, верят ли люди в это или не верят, сознают ли они это или не сознают» 15.

Диалектика как метод социологического мышления связана, для Ленина, прежде всего с рассмотрением общественного развития в качестве естественноисторического процесса, развертывающегося объективно, независимо от целей и намерений людей, и подчиняющегося своим внутренним механизмам и законам. «Маркс,— писал Ленин,— рассматривает общественное движение как естественноисторический процесс, подчиняющийся законам, не только не зависящим от воли, сознания и намерений людей, а, напротив, определяющим их волю, сознание и намерения» 16. Основу исторического движения марксизм усматривает не в идеологических, а в материальных отношениях; последние представляют собой необходимую структуру, форму человеческой деятельности, направленной на удовлетворение жизненных интересов людей. Поскольку люди существуют, постольку они должны производить материальные блага и тем самым вступать в не зависящие от их воли и сознания производственные отношения. В этом смысле — и только в этом — производственные отношения являются главными, первичными, порождающими политико-юридические учреждения и идеологию данного общества.

Ленин прекрасно понимал и неоднократно это подчеркивал, что экономическая структура общества не представляет собой основы, автоматически определяющей учреждения, законы, обычаи, разного рода идеологические образования. Процесс перехода от базиса к соответствующей надстройке является сложным, извилистым. Лишь в конечном счете причины, определяющие общественные изменения, т. е. изменившиеся экономические условия, заставляют людей нащупывать надлежащие политические учреждения и правовые формы и соответствующие им взгляды.

Говоря о подчиненной роли сознательного элемента в социальной эволюции, Ленин вовсе не отрицал значения воли и субъективной деятельности людей, ему важно другое — понять социальный организм как естественный и самодовлеющий комплекс отношений и условий, источник движения которого заключен в нем самом, в противоречивой общественной практике. Отношения и связи, соответствующие способу производства и воспроизводства непосредственной жизни, не поддаются исправлению согласно субъективным человеческим намерениям и целям. Общество идет своим путем, и задача заключается в том, чтобы выявить законы и направление его движения и действовать в соответствии с ними.

Марксистский историзм не ограничивается доказательством объективного характера законов общественного развития: в концепции Маркса, подчеркивает Ленин, важен ее исторически-конкретный характер, то обстоятельство, что «каждый исторический Период имеет свои собственные законы»17.

Если производство и воспроизводство непосредственной жизни определяют характер общественных отношений людей, все виды их социальной деятельности, то научное изучение общества заключается прежде всего в том, чтобы выяснить особые исторические условия, в которых протекает деятельность людей, а также законы, регулирующие движение данного социального организма. Понятие общественно-экономической формации как раз и позволяет рассматривать общество, с одной стороны, «как живой, находящийся в постоянном развитии организм», а с другой — как определенное звено в цепи исторического развития, как ступень в закономерно обусловленном прогрессе человечества. В этом смысле, подчеркивал Ленин, Маркс и Энгельс рассматривали социальную эволюцию «как естественно-исторический процесс развития общественно-экономических формаций»18.

Материалистическое понимание истории связано для Ленина с формированием принципиально нового предмета исследования. Народническая социология выдвигала и отстаивала нечто по видимости реальное и конкретное — действия «живых личностей», которые «ставят себе цели» и «двигают события». Историю делает, по мысли Михайловского, «живая личность со всеми своими помыслами и чувствами». Однако такой, по видимости реалистический, подход к истории является по существу глубоко ошибочным и идеалистическим. Он ориентирован на сведение сложного общественного явления к сумме каких-то «простых», неразложимых далее единиц, или «клеточек». Историческое целое на этом пути низводится до созерцания эмпирических данных индивидов, «помыслы и чувства» которых постулируются тем или иным образом. «Социолог-субъективист,— констатирует Ленин,— начиная свое рассуждение якобы с «живых личностей», на самом деле начинает с того, что вкладывает в эти личности такие «помыслы и чувства», которые он считает рациональными (потому что, изолируя своих «личностей» от конкретной общественной обстановки, он тем самым отнял у себя возможность изучить действительные их помыслы и чувства), т. е. «начинает с утопии», как это и пришлось признать г-ну Михайловскому»19. Естественно, что в контексте такого рассмотрения индивидов общество по отношению к индивидам выступает только как «среда», «сфера», т. е. как нечто лишь внешним образом связанное с ними. Общественные (производственные) отношения людей, их структура, генезис — все это оставалось вне поля зрения субъективной социологии.

Этому своеобразному, «атомистическому» пониманию предмета социальной науки Ленин противопоставляет материалистический анализ общества как системы производственных отношений. Ход движения мысли здесь обратный: не от личности к пониманию общества, а от общества, вернее, общественных отношений, к личности. «...Социолог-материалист, делающий предметом своего изучения определенные общественные отношения людей, тем самым уже изучает и реальных личностей, из действий которых и слагаются эти отношения»20. Социологический анализ в историческом материализме, марксистская, т. е. подлинно научная социология дает знания о той системе, внутри которой в качестве элементов существуют индивиды.

Исторический материализм впервые намечает путь материалистического анализа общества, вырабатывая научные приемы социологического изучения. Одним из главных таких приемов является сведение индивидуального к социальному. Действия отдельных лиц, бесконечно разнообразные, не поддающиеся в качестве индивидуальных никакому учету, «были обобщены и сведены к действиям групп личностей, различавшихся между собою по роли, которую они играли в системе производственных отношений, по условиям производства н, следовательно, но условиям их жизненной обстановки, по тем интересам, которые определялись этой обстановкой,— одним словом, к действиям классов, борьба которых определяла развитие общества» 21.

Переход к изображению общественных действий масс, социальных процессов, институтов позволил «снять» кажущуюся неповторимость общественных ситуаций и состояний, возведенную Михайловским, а затем Риккертом в теорию о принципиальной невозможности применять объективные методы анализа к познанию социально-исторического объекта. Трудность преодолевалась благодаря тому, что были открыты законы действия социальных индивидуумов, выявлены специфические законы зарождения, развития общественно-экономических формаций, их перехода в высшую форму развития. Тем самым, подчеркивал Ленин, возможность подведения индивидуальностей под определенные общие диалектические законы, давным-давно доказанные для естествознания, была установлена и для общественных паук.

Введение в общественную науку понятия общественно-экономической формации позволило Марксу доказать как необходимость данного строя производственных отношений, так и логику их изменений, перехода в высшую форму, т. е. необходимость другого строя, который неизбежно должен вырасти из предыдущего. Поэтому, когда Михайловский резко протестовал против сближения социологических законов с естественнонаучными и направлял этот протест против марксизма, он боролся с ветряными мельницами. Марксизм не только не формулирует законов, подобных законам физики и химии, но, наоборот, настаивает на исторической обусловленности законов социологии, отрицая, что законы социальной жизни одинаковы и для прошлого и для настоящего. Исторический материализм, по Ленину, настолько объективное и «жесткое» учение, что выступает противником всех и всяческих форм субъективизма, но он и достаточно гибкая и развивающаяся теория и не строит всеобъемлющих абстрактных схем исторического развития, пригодных для всех времен и всех эпох. Конкретный анализ конкретных обстоятельств, цель которого, выражаясь словами Ленина, «правильно и точно изобразить действительный исторический процесс»22, составляет содержание и метод исторического материализма.

Если теория Маркса претендует на объяснение только одной капиталистической общественной организации, то каким образом стало возможным создание нового понимания всей истории? Отвечая на этот вопрос Михайловского, Ленин прежде всего отмежевывается от его метафизического изображения хода исторического познания, согласно которому социолог начинает с абстракции «общество вообще», «прогресс вообще». «...Начинать с вопросов, что такое общество, что такое прогресс? — значит начинать с конца,— доказывает Ленин.— Откуда возьмете вы понятие об обществе и прогрессе вообще, когда вы не изучили еще ни одной общественной формации в частности, не сумели даже установить этого понятия, не сумели даже подойти к серьезному фактическому изучению, к объективному анализу каких бы то ни было общественных отношений? Это самый наглядный признак метафизики, с которой начинала всякая наука: пока не умели приняться за изучение фактов, всегда сочиняли a priori общие теории, всегда остававшиеся бесплодными»23. Громадную заслугу Маркса Ленин и усматривает как раз в том, что он покончил со всеми этими рассуждениями об обществе и прогрессе вообще и «дал научный анализ одного общества и одного прогресса — капиталистического» 24. Этот анализ подвинул общественную науку гораздо дальше, чем все прошлые теории, ибо он поставил на научную почву понимание действительных фактов и тем самым сделал реальный шаг вперед в исследовании основного закона, определяющего движение и развитие человеческой истории.

Поскольку капитализм вырос из предшествующих этому этапов общества, «сняв», преобразовав в универсальную и антагонистическую форму все прежние типы и виды производственных отношений, постольку изучение исторического движения этой формации включает в себя основные моменты всемирной истории. Однако анализ капиталистического общества явился ключом к пониманию предшествующих форм не просто в силу генетической связи, но прежде всего в результате выработки Марксом в ходе анализа развитого объекта основных приемов, понятий и категорий, образующих в совокупности логическую модель социального целого. И подобно тому, отмечал Ленин, «как трансформизм претендует совсем не на то, чтобы объяснить «всю» историю образования видов, а только на то, чтобы поставить приемы этого объяснения на научную высоту, точно так же и материализм в истории никогда не претендовал на то, чтобы все объяснить, а только на то, чтобы указать «единственно научный», по выражению Маркса («Капитал»), прием объяснения истории»25. Именно благодаря разработке на основе изучения капитализма (самого развитого для своего времени исторического объекта) научного метода социального исследования теория, которая «претендует только на объяснение одной капиталистической общественной организации и никакой другой» 26, явилась вместе с тем и открытием материалистического понимания всей предшествующей истории, начиная с возникновения человека и общества.

Конечно, исторический материализм никогда не претендовал на то, чтобы «все объяснить», найти «ключ ко всем историческим замкам», как это приписывал ему Михайловский. Специальное фактическое изучение и детальный анализ основных этапов общественной эволюции — дело ученых не одного поколения. Исторический же материализм, и только он, заложил основы социальной науки, сформулировал ее общую методологию. Понятия, зафиксировавшие необходимый характер, закономерность развития человеческого общества, отразившие его внутреннюю структуру в каждый данный момент,— способ производства, общественно-экономическая формация, соответствие производственных отношений характеру производительных сил, базис и надстройка, классы и классовая борьба, социальная революция и т. п.— впервые дали возможность ориентироваться в хаосе видимых случайностей, в сложном, норою запутанном переплетении причин и следствий, выступающих на поверхности общественной жизни. И то обстоятельство, что эти понятия были выработаны в ходе материалистического анализа капиталистического общества и его надстроек, никоим образом не отменяет их всеобщего значения как орудий исследования других обществ. «Теперь,— писал Ленин,— со времени появления «Капитала» — материалистическое понимание истории уже не гипотеза, а научно доказанное положение, и пока мы не будем иметь другой попытки научно объяснить функционирование и развитие какой-нибудь общественной формации — именно общественной формации, а не быта какой-нибудь страны пли народа, или даже класса и т. п.— другой попытки, которая бы точно так же сумела ...дать живую картину известной формации при строго научном объяснении ее,— до тех пор материалистическое понимание истории будет синонимом общественной науки»27.

3

Для общественных сил, которые хотят действовать не просто в рамках данной действительности, а стремятся превзойти ее, пересоздать в соответствии со своей программой, первостепенное значение приобретает знание действительности не только «как она есть», но как она «должна быть».

Проблема отношения идеалов к реальной действительности как проблема гносеологическая в русской литературе одними из первых была поставлена народниками. Однако их позиция заключалась в провозглашении того, что идеал, как нечто должное, не может быть отражением действительности. Говорить об истинности идеала, субъективного по своей природе, с точки зрения Михайловского, можно лишь в смысле его соответствия (или несоответствия) уровню «современной науки и современных нравственных идей». Стремление выработать идеал, соответствующий действительности, представлялось народникам не более не менее как оправданием «существующего беспорядка», желанием жить «под диктовку действительности», примирением с фактами.

В борьбе с народниками Ленин дает блестящий материалистический анализ проблемы отношения идеала и действительности. В противоположность субъективной школе в социологии Ленин исходит из того, что в общественных идеалах своеобразно отражается и преломляется противоречивая действительность. Поэтому идеалы могут быть проверены фактами, могут сводиться к фактам. Рациональность идеалов социализма («эти идеалы чрезвычайно ценны для марксиста; он только на их почве и полемизирует с народничеством, он полемизирует исключительно по вопросу о построении этих идеалов и осуществлении их» 28) основывается отнюдь не на доводах рефлектирующего разума или требованиях нравственности. Как научная теория и цель движения пролетариата социализм представляет собой выражение созревшей в недрах буржуазного общества тенденции, объективной и неустранимой, пока существует капитализм. Когда марксисты говорят о неизбежности смены капитализма социализмом, то они исходят из того, что «долженствование» обусловлено всем механизмом развития современного способа производства, в недрах которого сформировались материальные предпосылки более высокого строя, а также социальные силы, способные реализовать назревшую историческую необходимость. Обосновывая социалистический идеал, марксист «сличает его не с «современной наукой и современными нравственными идеями», а с существующими классовыми противоречиями, и формулирует его поэтому не как требование «науки», а как требование такого-то класса, порождаемое такими-то общественными отношениями (которые подлежат объективному исследованию) и достижимое лишь так-то вследствие таких-то свойств этих отношений» 29.

Как программа, требующая своего осуществления, социализм базируется, конечно, прежде всего на изучении законов развития капиталистическою общества, условий и законов его перехода в высшую форму развития. В этом смысле Ленин выступал решительным противником всякого рода субъективных построений, привнесения в анализ предвзятых схем и критериев. Однако Ленин критиковал народнический субъективизм не с позиций объективизма, а с точки зрения материализма и теории классовой борьбы. «Если я скажу: новую Россию надо построить вот так-то с точки зрения, положим, истины, справедливости, трудовой уравнительности и т. п., это будет субъективизм, который заведет меня в область химер,— писал Ленин, разъясняя позицию материализма.— На деле борьба классов, а не мои наилучшие пожелания, определит построение повой России. Мои идеалы построения новой России будут нехимеричны лишь тогда, когда они выражают интересы действительно существующего класса, которого условия жизни заставляют действовать в определенном направлении»30.

Идеи объективизма в русской литературе, представленные целым направлением, развивали так называемые «легальные марксисты» — буржуазные либералы во главе с П. Струве, выступавшие от имени выхолощенного и искаженного учения Маркса. Струвистское извращение марксизма заключалось прежде всего в попытке затушевать наличие классовой борьбы в буржуазном обществе, представить исторический процесс изолированным от активной практической деятельности людей, от борьбы классов и партий.

В ленинском понимании материализм так же несовместим с субъективизмом, как и с объективистским принятием всего существующего в качестве необходимого. Будучи формой метафизического мышления, струвизм не способен выйти за рамки простой констатации многосторонности исторического процесса, не способен вскрыть реальный механизм противоречивого движения общества. Провозглашаемая объективизмом позиция равноправия сторон ведет к затушевыванию классовых антагонизмов.

В реальной действительности нет равенства прогрессивной и реакционной тенденций. Вот почему в отличие от объективизма марксизм обязывает к определенной партийной позиции в отношении борющихся сил. Выводы марксизма всегда партийны, «пристрастны», отнесены к интересам и целям борьбы пролетариата, всегда являются составным элементом борьбы за обновление общества. Но это не «пристрастность» субъективизма, не подгонка исторической действительности под заранее заданные схемы и идеалы. Марксизм впервые сливает воедино объективность и партийность науки, потому что он выражает точку зрения класса, интересы которого совпадают с потребностями громадного большинства человечества, с потребностями общественного развития.

В обществе, разделенном на классы с противоположными интересами, не может быть нейтральной истины. Социальная наука всегда партийна, идеологична, всегда зависит от общественного бытия и порождаемых им реальных потребностей и интересов. Провозглашение «деидеологизации» исторического знания, притязания на аполитичность прикрывают в конечном счете подчинение теории политике господствующих эксплуататорских классов.

Ленин отмечал впоследствии, что в 1894—1895 гг., когда писались работы «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» и «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве», было еще очень трудно показать коренное отличие марксистского метода от объективизма: и Струве и русские социал-демократы боролись против общего врага — народничества. Либерально-буржуазный характер взглядов «легальных марксистов» «приходилось доказывать на основании небольших сравнительно уклонений того или иного писателя от марксизма...»31. Однако уже тогда Ленин видит основной порок метода Струве и других «легальных марксистов» в буржуазном оправдании действительности, противопоставляет их апологетике существующего материализм, позиции классовой борьбы.

Для буржуазного идеолога связь марксистской философии с классовой точкой зрения пролетариата является свидетельством ее односторонности, необъективности, неистинности. Он считает, что нужно говорить об «исторической необходимости» вообще, не связывая ее с действиями определенных классов. Материализм не имеет ничего общего с подобной интерпретацией действительности. Марксистско-ленинское понимание истории учитывает, что действительность всегда есть результат приложения воли к совокупности вещей, воли не отдельных личностей, а общественных классов, результат господства одних общественных групп над другими. Поэтому материалист не ограничивается указанием на необходимость процесса, а выясняет, какой класс данного общества определяет эту необходимость.

В гносеологическом плане струвистское извращение марксизма базировалось на абстрактном, оторванном от практики классовой борьбы толковании детерминизма в истории. Струве молчаливо принимал, что исследование социальной системы строится точно так же, как исследование в естественных науках, т. е. вне связи законов общественного целого с практикой определенных классов. Конечно, научное рассмотрение общественных явлений основано на признании объективного процесса развития, который не является результатом нашей воли и не зависит от нашего желания. Идея необходимости, строгой обусловленности общественного развития является предпосылкой научного анализа социально-исторических объектов. Однако доказательство необходимости процесса не есть еще материалистическое понимание истории. Ленин был одним из первых среди русских хмарксистов, кто обратил внимание на то, какому «безобразному сужению и искажению подвергается марксизм», когда его пытаются свести к простой теории законосообразности общественных событий, когда «к марксистам относят людей, понятия не имеющих о борьбе классов, о необходимом антагонизме, присущем капиталистическому обществу, и о развитии этого антагонизма, людей, ие имеющих представления о революционной роли пролетариата...»32.

Как всякая научная теория, исторический материализм включает объясняемое явление в логическую систему таким образом, чтобы это явление выступало необходимым следствием общих положений и принципов теории. Но при этом совершенно неправильно игнорировать тот специфический способ, каким знание об объекте существует в общественном мышлении. Отыскивая корни социальных явлений в производственных отношениях, сводя их к интересам определенных классов, материалист рассматривает то или иное явление не «само по себе», а под углом зрения целей и задач классовой борьбы пролетариата. Такой способ детерминации не только не противоречит объективному анализу исторических событий, но, наоборот, впервые дает возможность адекватно отобразить объективную действительность в ее движении, развитии, указать в ней самой глубинные источники и силы к преобразованию. Характеристика исторического процесса через присущую ему форму классового антагонизма, формулировка своих исходных принципов как пожеланий «таких-то общественных элементов», встречающих «противодействие таких-то других элементов и классов» 33, позволяет марксисту поставить свое понимание вещей на историческую почву: в теории классовой борьбы фаталистическая неизбежность данного хода событий преодолевается и снимается, общественная закономерность предстает в ясном и рациональном виде как историческая деятельность классов, порожденная определенной системой производственных отношений.

Таким образом, и объективист и материалист исходят из реальной действительности. Но если для первого «исходить из действительности» означает лишь оправдание ее, «узкий объективизм, ограничивающийся доказательством неизбежности и необходимости процесса»34, то для второго понимание исторической реальности совпадает с характеристикой антагонистических классов, из борьбы которых складывается ход событий, с поиском сил и средств, способных изменить процесс. Необходимость трактуется здесь уже не в абстрактном, а в конкретно-историческом смысле, как деятельность определенных классов, преобразующих мир сообразно своим интересам.

В этой связи коренным образом меняется отношение теории к политической практике. Помогая общественным силам, заинтересованным по своему жизненному положению в уничтожении капиталистического строя, определить их линию поведения, стратегию и тактику, марксистская теория перестает быть простым истолкованием действительности, она становится программой борющегося пролетариата, лозунгом его борьбы и, следовательно, элементом исторического движения, необходимость которого марксизм научно предвидит и доказывает. Теория становится «реальной», превращаясь в революционную практику.

Глубокая разработка этих вопросов остается до настоящего времени огромной заслугой В. И. Ленина. Она и сейчас помогает бороться как против откровенных буржуазных идеологов, так и против современных «друзей народа», мнимых последователей марксизма, которые партийность отождествляют с ненаучностью, а всякое подлинно объективное исследование общественного развития, рассматриваемого в качестве естественноисторического процесса, преследуют, как «чересчур научное», несовместимое с фактом человеческой деятельности, с признанием сознательных стремлений человека, воли и т. п.

Работы, написанные В. И. Лениным в самом начале его теоретической и революционной деятельности, и сегодня находятся в боевом строю, разят новейшие разновидности субъективизма и объективизма.

Примечания:

1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 352.

2 Г. В. Плеханов. Соч., т. IV. М., 1922, стр. 54.

3 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 16, стр. 294.

4 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 2, стр. 545.

5 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 312.

6 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 2, стр. 454

7 См. об этом М. Я. Гефтер, В. Л. Мальков. Ответ американскому ученому. «Вопросы истории», 1966, № 10.

8 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 4, стр. 184.

9 «Русское богатство», 1893, № 3, отд. 2, стр. 122.

10 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 2, стр. 539.

11 Там же.

12 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 339,

13 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 165.

14 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 157.

15 Там же, стр. 166.

16 Там же.

17 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 167.

18 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 166.

19 Там же, стр. 424.

20 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 424.

21 Там же, стр. 430.

22 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 164.

23 Там же, стр. 141.

24 Там же, стр. 143.

25 В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 1, стр. 144.

26 Там же, стр. 143.

27 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 139—140.

28 В. П. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 435.

29 Там же, стр. 430.

30 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 22, стр. 101.

31 В. И, Ленин, Полн. собр. соч., т. 16, стр. 96.

32 В. И. Ленин. Полн. Coбp., соч., т. 1, стр. 339, 340.

33 Там же, стр. 532.

34 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 526.

 



 

ГЛАВА II

КРИТИКА В. И. ЛЕНИНЫМ МАХИЗМА, БОГОИСКАТЕЛЬСТВА И БОГОСТРОИТЕЛЬСТВА

1. Ренессанс или декадентство?

Нет ничего удивительного в том, что духовная эволюция различных классов и слоев России начала XX в., одни и те же социальные, и идейные явления этого времени получили и получают противоположную интерпретацию в марксистско-ленинской и буржуазной литературе. Во введении к вышедшей не так давно на Западе антологии по истории русской философии ее составитель, веховец и религиозный метафизик, С. Франк1 пишет: «...на пороге 19-го и 20-го вв. (и особенно после 1905 года...) совершается существенный перелом в умственном настроении русского общества». Природу такого перелома он усматривает в том, что в интеллектуальных кругах России якобы наступила «эпоха возрождения... религиозной мысли» 2, доминировавшей в среде русских мыслителей в 30-е и 40-е годы XIX в., а затем оттесненной позитивизмом и материализмом. Назвав эпоху начала XX в. в России «культурным ренессансом», религиозный экзистенциалист Н. Бердяев отмечает такие его характерные черты, как пробуждение «самостоятельной», т. е. религиозно-идеалистической, философии, обострение эстетической чувствительности, необычайный интерес к мистике и оккультизму и т. д.

И Франк и Бердяев только подчеркивают (хотя и справедливо) факт оживления оккультных настроений и усиленного интереса у части интеллигенции к религиозно-философской проблематике, но ни тот, ни другой не пытаются проанализировать его конкретную социальную обусловленность. В лучшем случае философы-мистики констатируют изменения, происходящие параллельно в социально-политической и идеологической сферах, старательно избегая вопроса об истоках, определяющем факторе эволюции русской духовной культуры. Например, в написанной В. Зеньковским с теологических позиций «Истории русской философии» следующим образом говорится о событиях, предшествующих Октябрьской революции: «С другой стороны, одновременно с ярким развитием революционных течений в России, началось очень сильное, все разгоравшееся с годами религиозно-философское движение» 3. Следуя Бердяеву и Франку, Зеньковский называет идейную атмосферу России начала века «религиозно-философским ренессансом». Однако вопрос о том, откуда взялся подобный «ренессанс» и почему он обозначился в первое десятилетие века, т. е. вопрос о социально-экономических его предпосылках, он, как и упомянутые авторы (взятые нами не случайно, ибо они активные участники теоретической и политической борьбы того времени), игнорирует.

Впрочем, на одну из причин оживления религиозной и вообще идеалистической философии они все же указывают. Это — господство долгие годы в русской передовой идеологии материализма и необходимость, с их точки зрения, его преодоления. «Наш ренессанс,— писал Бердяев в «Русской идее»,— имел несколько истоков и относился к разным сторонам культуры. Но по всем линиям нужно было преодолеть материализм, позитивизм, утилитаризм, от которых не могла освободиться левона-строенная интеллигенция» 4. Указание им на эту причину убедительно демонстрирует классовую суть религиозной философии. Антимарксистская направленность последней очевидна и при оценке религиозно-идеалистическими теоретиками интеллектуальной и духовной жизни рассматриваемой нами эпохи. Ибо именно то, что представители буржуазной мысли считают «ренессансом» культуры, марксистский анализ данного периода, наиболее полно и всесторонне осуществленный в работах В. И. Ленина, оценивает как распад буржуазного сознания, как проявление его декаданса. Поэтому ленинское исследование социальных и духовных процессов предоктябрьского времени актуально уже потому, что дает марксистам методологические принципы для критики буржуазных концепций развития русской общественной и философской мысли.

Характеризуя напряженные социальные отношения в России в 1903—1917 гг., В. И. Ленин писал: «Ни в одно» стране не было сконцентрировано на таком коротком промежутке времени такого богатства форм, оттенков, методов борьбы всех классов современного общества, притом борьбы, которая, в силу отсталости страны и тяжести гнета царизма, особенно быстро созревала...»5. Эта общественная атмосфера, ознаменовавшаяся развитием массового рабочего движения, по-разному отражалась в сознании различных классов и групп. Она способствовала тому, что марксизм стал самым влиятельным течением в обществе, а народничество как целостное и наиболее популярное направление (после работ Г. В. Плеханова и особенно В. И. Ленина) перестало существовать. Она же, эта атмосфера, породила и явления, которые В. И. Ленин характеризовал как кризис, упадок, деморализацию, разброд, развал, иначе говоря, состояние культуры, получившее название «декадентство». Раньше всего оно захватило область искусства и эстетику.

Основатели эстетического декаданса (и символизма) Н. Минский и Дм. Мережковский первыми заговорили о «вечном бытии», «евангельской святыне народа», «мистической потребности современного человека», о ценности «божественного идеализма» и «пошлости» реализма, «научного и нравственного материализма». Индивидуализм и «небывалая» свобода теперь противопоставлялись ими «политическому подвижничеству» передовой русской интеллигенции. Мережковский писал в книге «Не мир, по меч», что русские декаденты, эти первые в образованном обществе России самозародившиеся мистики, «купили свободу, может быть, слишком дорогою ценою: совсем ушли из общественности в последнее одиночество, зарылись в подземную тьму и тишь, спустились в страшное «подполье» Достоевского» 6.

Однако «подземелье» декадентов было не настолько глубоким, чтобы оттуда не слышался их голос. II Минский и Мережковский были инициаторами организации религиозно-философских собраний, открывшихся в Петербурге в 1901 г. Диалог на них между интеллигентами-мистиками и представителями церкви (собрания проходили под председательством епископа Сергия) вылился в поиск универсальных социально-религиозных идеалов, реализация которых в русском обществе должна была привести к преодолению трагических социальных конфликтов между народом и имущими классами. Декаденты — участники собраний издавали журнал «Новый путь», сделав сто программной идеей поиски «правды о боге». Позднее этот журнал под названием «Вопросы жизни» выпускался уже совместно писателями-декадентами и религиозными философами — бывшими «легальными марксистами» Н. Бердяевым, С. Булгаковым, П. Струве, С. Франком и др. Их органом стал и правокадетский журнал «Полярная звезда».

Эволюция к религиозной проблематике — существеннейшая черта кризиса, распада буржуазного сознания. Распад этот, начавшийся в России еще в 90-е годы прошлого века, принял необычные размеры после поражения революции 1905—1907 гг., в ходе которой пролетариат «показал миру свое суровое лицо» (Горький). Как подчеркивал В. И. Ленин, экономические условия революции 1905 г. поставили рабочий класс во враждебные отношения к либеральной буржуазии из-за всех нерешенных политических вопросов. Социальная поляризация вела к поляризации идейно-теоретической. И если в период подъема освободительного движения идеологи либеральной буржуазии еще говорили о прогрессе, подчеркивали свою оппозиционность самодержавию, то сама революция, а затем наступившая реакция отбросили их резко вправо. Анализируя послереволюционную пору, В. И. Ленин специально отмечает: «Усиление тяги к философскому идеализму; мистицизм, как облачение контрреволюционных настроений»7. Это верно в отношении как традиционных, давно существовавших в России течений8, например неокантианства (А. Введенский, позже группа философов — С. Гессен, Ф. Степун, Б. Яковенко и др.— активных сотрудников международного ежегодника «Логос»), неолейбницианства («известный философский черносотенец» М. Лопатин, С. Аскольдов и др.), так и, в особенности, тех либерально-буржуазных философов, которые стремились открыто и целиком строить свои системы на основе религиозных ценностей. Среди них мы не найдем единомыслия в вопросах чисто философских: здесь и представители течения, позднее получившего название экзистенциализма (Н. Бердяев, Л. Шестов), и интуитивисты, близкие к персонализму (Н. Лосский), и последователи «метафизики всеединства» (И. Флоренский, С. Булгаков), разработанной Вл. Соловьевым, и т. д. Но несомненна их общность идеологическая: борьба с демократизмом, с материализмом вообще и марксизмом в особенности, утверждение мистико-идеалистических воззрений.

С большой полнотой политические и теоретические взгляды русских либеральных философов и публицистов — Бердяева, Булгакова, Франка, Струве и др.— воплотились в сборнике «Вехи» (1909). Авторов этой книги В. И. Ленин назвал идейными вождями целого общественного направления, которые дали буквально «энциклопедию по вопросам философии, религии, политики, публицистики, оценки всего освободительного движения и всей истории русской демократии» 9. «Вехи» явились наиболее рельефным выражением консерватизма буржуазных либералов. Веховцы начали яростную войну с материализмом — теоретической основой мировоззрения русской и международной демократии, отреклись от освободительного движения, искаженно изобразив его ход и идеалы, открыто сказали о своих благодарных чувствах по отношению к царской власти и всей старой России вообще. Им более всего претила философия русских демократов. Они называли ее поверхностной и неоригинальной, так как она материалистична, а материализм-де — самая низкая форма философствования. П. Юркевич представляется Бердяеву более глубоким мыслителем, чем Н. Чернышевский, у В. Белинского он не обнаружил философского метода мышления. И вообще вожди демократического и рабочего движения в духовную культуру нации будто бы не внесли ничего существенного. Вполне естественно, пишет В. И. Ленин, что, стоя на такой точке зрения, «Вехи» неустанно громят атеизм демократов, «стремятся со всей решительностью и во всей полноте восстановить религиозное миросозерцание» 10.

«Вехи» сконцентрировали в себе те особенности кадетско-либеральной идеологии, какие она приобрела после поражения революции 1905—1907 гг. Правда, часть либералов (Н. Гредескул, П. Милюков и др.) выступила с критикой «Вех», но их критика была тактической, а не принципиальной. Они полемизировали с веховцами с позиций, близких к позитивизму, и в то же время признавали церковь и религию едва ли не основным фактором развития духовной культуры и национальности, а главное, соглашались с ними в том, что революционные выступления народа, «особенно в конце 1905 г. (имеется в виду Декабрьское вооруженное восстание.— Авт.), весьма сильно повредили делу государственного преобразования» 11.

В письме М. Горькому В. И. Ленин назвал касавшийся деталей спор либералов-позитивистов с веховцами квазиполемикой. Милюков и его последователи, писал он, недовольны «только грубостью и прямолинейностью веховцев, только тем, что веховцы портят их дипломатию, мешают им водить за нос отсталые элементы массы. Милюков — практический политик, Струве — доктринер либерализма, но их мирное сожительство в одной партии не случайность, а необходимое явление...»12.

У мелкобуржуазных революционеров (эсеры и др.) настроение пессимизма, вызванное поражением первой русской революции, сочеталось с разочарованием в массовом движении, с неверием в способность народа радикально изменить существующие порядки. Они полагали, что только «инициативное меньшинство», одухотворенное новыми идеалами, может совершить в России политический переворот. «...Теоретические вопросы, философия, научный социализм,— отмечал В. И. Ленин в работе «О некоторых чертах современного распада»,— это все пустяки, по мнению «новых» социально-революционных обскурантов» 13. Временная победа реакции была для них достаточным основанием, чтобы признать «неистинность» и «нежизненность» учения К. Маркса.

Тяжелую пору переживало и рабочее движение. «Распад партийных организаций,— писал В. И. Ленин,— почти повальное бегство из них интеллигенции, разброд и шатания среди оставшихся верными социал-демократии, уныние и апатия среди довольно широких слоев передового пролетариата, неуверенность в том, где путь выхода из этого положения,— таковы те черты, которыми отличается современное положение» 14. Политический индифферентизм части рабочего класса, отход под воздействием репрессий от революции различных слоев мелкой буржуазии, присоединившихся к ней в период подъема, способствовали возникновению и некоторому успеху отзовизма и ликвидаторства. Появилась тенденция к переоценке морально-политических и теоретических основоположений миросозерцания демократических сил, обычно сопровождающая социальные потрясения. Пересмотру подверглись и философские основы марксизма. Люди, не освободившиеся от мелкобуржуазных представлений, усвоившие марксистскую теорию поверхностно и догматически, а потому не сумевшие переварить резкую смену (революция — реакция) исторических условий, оказались весьма «пластичными» для того, чтобы воспринять идеи некоторых идеалистических течений. В. И. Ленин подчеркивал, что влияние буржуазной философии сказалось «в махистском поветрии среди марксистов». Борьба «за основы марксизма» в целом встала на очередь дня, а на первое место «в области науки, философии, искусства выдвинулась борьба марксистов с махистами»16. В это время В. И. Ленин выступает с рядом работ, в которых не только отстаивает материалистическую традицию в русской философии и теоретические основы марксизма от нападок буржуазных литераторов и ревизионистов, но и обогащает диалектический и исторический материализм новыми идеями.

2. Ленинская критика махизма

Позитивизм в России как философское течение к началу XX в. имел уже известную традицию. Конечно, роль таких последователей О. Конта, как Г. Вырубов и Е. Де-Роберти, в развитии социальной мысли нельзя считать значительной. Однако позитивистской концепции в ее общем виде придерживались и весьма влиятельные идеологи либерального народничества, представители субъективного метода в социологии — П. Лавров, Н. Михайловский, Н. Кареев. Из пользовавшихся известностью либерально-буржуазных историков-позитивистов можно назвать хотя бы М. Ковалевского и П. Милюкова («увидевшего» в А. Радищеве первого русского эмпириокритика). Позитивистские идеи привлекали внимание и многих естествоиспытателей. Если до 90-х годов XIX в. эти идеи черпаются в основном из учений О. Копта, Дж. Милля и Г. Спенсера, то затем они начинают питаться появившимся на арене идеологической борьбы так называемым «вторым» позитивизмом, или эмпириокритицизмом. В. И. Ленин говорил о широком течении позитивизма, «внутри которого находятся и Ог. Конт, и Г. Спенсер, и Михайловский, и ряд неокантианцев, и Мах с Авенариусом» 17. Активным пропагандистом махизма еще в 1891 г. выступил первый и крупнейший, по словам В. И. Ленина, русский эмпирпокритик В. Лесевич. В работе «Что такое научная философия?» он подробно наложил взгляды Э. Маха, Р. Авенариуса и И. Петцольдта. Позднее в статье «От Конта к Авенариусу» (1904) он отмечал, что об эмпириокритицизме в Европе начинают говорить все чаще, и сожалел, что в России философия «чистого опыта» еще совсем непопулярна.

Но после революции 1905—1907 гг. ситуация резко изменилась, и В. И. Ленин уже в 1908 г. писал о том, что махисты предприняли настоящий поход против диалектического материализма. Он имел в виду прежде всего деятельность группы русских социал-демократов (меньшевиков и неустойчивых большевиков), выпустивших ряд идеалистических работ, и в частности сборник «Очерки по философии марксизма» (1908)17 — книгу, по словам Ленина, вредную, филистерскую, поповскую всю, «от начала до конца, от ветвей до корня, до Маха и Авенариуса». В этих работах они доказывали необходимость соединения «естественно-научной философии социальной жизни», т. е. марксизма, с махизмом, называя последний «философией современного естествознания», а самого Маха — наиболее «крупным в настоящее время философом вообще» (Богданов).

На самом же деле интерес к эмпириокритицизму, претендовавшему на решение многих логических и методологических трудностей науки, возрос среди передовых естествоиспытателей потому, что традиционная физическая картина мира пришла в явное противоречие с новейшими достижениями естествознания. Такие естественнонаучные открытия, как второе начало термодинамики, квантовая теория Планка, опыт Майкельсона и несостоятельность гипотезы эфира, радиоактивность, электрон и его свойства и т. д., не укладывались в понятийный и методологический аппарат классической физики. Отсюда — интерес естественников к гносеологическим и мировоззренческим аспектам конкретных наук. И здесь они прямо-таки «натыкались» на махизм, тем более что многие из них в силу «очень важных житейских соображений» (Ленин), обстоятельств психологического и социального порядка питали предубеждение к материалистическому миросозерцанию и предрасположение к иной системе идей. Им импонировало и то, что Мах был видным физиком (даже А. Эйнштейн по этой причине некоторое время сочувственно относился к его взглядам), что махизм, объявив себя «научной философией», претендовал на преодоление «крайностей» материализма и спиритуализма. Но, как показал В. И. Ленин, махизм «созрел» в условиях кризиса, возникшего в естествознании на рубеже столетий. Если большинство ученых искали пути преодоления методологических трудностей, оставаясь естественноисторическими материалистами, то нашлось немало и таких, кто из факта математизации физических знаний, «под влиянием ломки старых теорий великими открытиями последних лет, под влиянием кризиса новой физики, особенно наглядно показавшего относительность наших знаний, скатились, в силу незнания диалектики, через релятивизм к идеализму»18. Махизм и был тесно связан с той группой естественников, «физических» идеалистов, которые из новейших открытий науки, заключили об исчезновении объективной реальности, о конвенционалистской природе научной теории. Этой связи не поняли не только многие представители конкретных наук, но даже Г. В. Плеханов. Русские махисты, рассматривавшие эмпириокритическую школу как «наиболее типичную представительницу философии современных естествоиспытателей» 19, «наиболее прогрессивное течение современной философской мысли» 20, ее также игнорировали.

В ряде работ, и главным образом в книге «Материализм и эмпириокритицизм», В. И. Ленин дал тщательный разбор всех аспектов махизма. Ленинский анализ устанавливал, что философия Маха и Авенариуса — разновидность субъективного идеализма и потому не выражает действительных теоретико-познавательных потребностей естественных наук. Раскрыв смысл основных методологических понятий махизма — «элементы мира», «интроекция», «принципиальная координация», «опыт», «экономия мышления»,— В. И. Ленин показал идеалистический характер махистского подхода к важнейшим философским вопросам (соотношение материального и идеального, проблема истины, причинности, пространства и времени, свободы и необходимости и др.); одновременно он подверг критике модификации махизма на русской почве (эмпириомонизм, эмпириосимволизм и т. п.).

Предпосылкой построений эмпириокритиков является положение о том, что окружающие человека сложные объекты состоят из «нейтральных» элементов21. По мнению махистов, вступая в связь с нервной системой индивида, элементы приобретают свойства психического, взятые же вне условий, лежащих внутри человека, они становятся физическими объектами. Однако эмпириокритики считают, что физический и психический ряды элементов не существуют друг без друга, а находятся в границах единого опыта, в систему которого включаются и среда (поскольку она — непосредственно данное) и наблюдатель. Если из опыта, пишет Авенариус, удалить «нечувственный придаток», то «чистый опыт станет как раз... совокупностью простых или чистых ощущений» 22. Итак, сначала данные опыта (среда) разлагаются на элементы (ощущения), а затем из них создается реальность. Не вещи, а ощущения суть настоящие элементы мира 23.

В. И. Ленин без труда доказывает идентичность «нового», эмпириокритического взгляда на мир с возникшим еще в XVIII в. субъективно-идеалистическим учением Дж. Беркли, который в «Трактате о началах человеческого познания» писал, что все видимые и осязаемые человеком вещи суть лишь разнообразные ощущения и чувственные впечатления. Махисты надеялись избежать субъективно-идеалистических выводов посредством термина «элемент». Но что следует понимать под элементом, ставит вопрос Ленин и указывает, что в пределах гносеологии на него может быть дан такой ответ: «Либо «элемент» есть ощущение, как говорят все эмпириокритики... тогда ваша философия, господа, есть идеализм. Либо «элемент» не есть ощущение,— и тогда с вашим «новым» словечком не связано ровно никакой мысли...» 24.

Правда, махисты попытались устранить альтернативу «материализм или идеализм», объявив проблему о соотношении сознания и бытия мнимой. Конкретное ее решение, по их мнению, сопряжено с недопустимой интроекцией, согласно которой индивид «влагает в ближнего» (интроецирует) найденные в опыте восприятия, мысли, чувствования или приписывает их частям окружающей среды. Это приводит к «расщеплению» мира на внутренний и внешний, а затем и к дуализму, который, по Авенариусу, можно преодолеть, лишь рассматривая мышление вне связи с мозгом, а «Я» и «среду» — в качестве равноценных компонентов опыта. В рамках последнего окружающая среда и «Я» нераздельны. Это эмпириокритическая «принципиальная координация», представляющая собой, как показывает В. И. Ленин, всего-навсего языковую модификацию старой идеи Беркли и Фихте о нераздельности субъекта и объекта, заключенных в сферу идеального. «Дуализм опровергнут... Авенариусом,— пишет В. И. Ленин,— лишь постольку, поскольку «опровергнуто» им существование объекта без субъекта, материи без мысли, внешнего мира, независимого от наших ощущений, т. е. опровергнут идеалистически..»25.

Если бы махисты не были эклектиками и строго придерживались принятых ими основоположений, они необходимо пришли бы, подобно имманентам, к солипсизму. Именно на солипсизм, как на основную ошибку Маха, указывал В. И. Ленин. Этой направленности махизма не поняли те русские литераторы, социал-демократы, которые в «элементах», «интроекции», «принципиальной координации» нашли средство преодолеть старинный спор материализма и идеализма, подняться над борьбой партий в философии и придать ей «научную» и «современную» форму. Диалектико-материалистическую концепцию они пытались очистить от всего «трансцендентного» и дополнить «реалистическими» идеями Маха и Авенариуса. Самой влиятельной фигурой среди русских махистов был Богданов. Поэтому не случайно к критике его взглядов В. И. Ленин возвращается в своих трудах не раз26.

Основатели эмпириокритицизма, говорит Богданов, не объясняют, почему в едином по материалу опыте наличествуют две несводимые друг к другу закономерности — физический и психический ряды элементов. От подобного познавательного дуализма 27, по Богданову, можно избавиться, во-первых, через анализ происхождения физического и психического, во-вторых, вскрывая особое значение фактора организации элементов.

Тогда весь мир превращается в генетическую цепь комплексов специфически организованных элементов. Начало цепи — хаос элементов (объективированный кантовский хаос ощущений). Затем возникает простая ассоциативная связь элементов — психическое, или индивидуально-организованный опыт. Наконец, появляется физическое и возникающее из него познание — социально-организованный опыт. С помощью труда, по Богданову, человек гармонизирует действительность, включает низшие (индивидуальные) формы организации в высшие (социальные, коллективные). И теперь нет смысла якобы противопоставлять идеальное и материальное, идеализм и материализм. ««Психическое» исчезает в объединяющих формах, созданных познанием для «физического», но и физическое перестает быть «физическим», как только у него нет его постоянной антитезы — психического. Единый мир опыта выступает, как содержание для единого познания. Это — эмпириомонизм»28.

Особое значение Богданов придает исследованию психики с энергетической точки зрения и всеобщей подстановке, «помогающей» заменить марксистскую теорию отражения идеалистическим учением о познании. Энергетика, «метод количественного описания того, что дано в опыте», способствует выработке равновесия между организмом и средой путем регуляции психической системы, психического подбора, увеличивает «жизнеспособность» и «жизнесохранимость» системы. Здесь отчетливо виден психобиологический, бесплодный, по убеждению В. И. Ленина, в области общественных наук, подход эмпириомонизма к сознательной деятельности человека; он присущ и всему махизму29, игнорирующему философско-исторический анализ сознания. Всеобщая же подстановка означает, что на место непознанного физического факта всегда можно подставить факт психический, и наоборот. Монизм познания, по Богданову, требует подстановки, в которой «психическое есть исходная точка».

В одном из писем Горькому Ленин сообщал, что после знакомства в 1906 г. с последней частью «Эмпириомонизма» он написал специальную работу против богдановской концепции, где доказывал, что тот «идет архиневерным путем, не марксистским». Позднее В. И. Ленин развил свою мысль. Особенность философии Богданова, по его мнению, выражена в попытках «убрать некоторые противоречия махизма, создать подобие объективного идеализма»30. Возможно, эмпириомонизм логичнее концепций Маха и Авенариуса, но гносеологическая природа его от того, что элементы объективируются, не меняется. В схеме Богданова «ничьи ощущения», «ощущения вообще» (т. е. «мертвая идеалистическая абстракция») «подставлены» под физический мир, являются начальным звеном кем-то производимой природы. Отсюда видно, говорит В. И. Ленин, что гегелевский универсальный дух, мировая воля Шопенгауэра и эмпириомонистическая «всеобщая подстановка» психического под физическое — одна и та же идея. И никакое марксистское обрамление не меняет дела. ««Социально-организованный опыт», «коллективный трудовой процесс», все это — слова марксистские, но все это — только слова, прячущие идеалистическую философию...» 31 Таким образом, «синтез» марксизма и махизма у русских эмшхриокритиков вылился в пересмотр принципов диалектико-материалистического учения.

Выступая против материализма, Богданов назвал материю, существующую независимо от опыта, фетишем, невыясненной «вещью в себе»; Базаров писал: «Материя... из живой истины превратилась в труп былой истины» 32; о воззрении, основанном на признании объективной реальности, он говорил как о бессознательном материалистическом мистицизме. Махисты пробовали «исправить» и марксову диалектику. Они не отрицали принципа развития действительности, а сомневались лишь в том, что подобное развитие идет через противоречия. По Юшкевичу, диалектика — продукт анализа понятия непрерывности и, если ее очистить «от метафизического хлама» (т. е. отбросить закон единства и борьбы противоположностей), она вполне может быть отождествлена с теорией эволюции, разработанной в естествознании XIX в. Я. Берман, написавший о диалектике «нелепую книжку», целиком отрицал диалектический метод познания. «Провозглашение противоречия основным принципом мышления...— читаем мы в этой работе,— равняется... акту духовного самоубийства, отказу от мышления» 33.

Материализму русские махисты противопоставили идеалистически истолкованный эмпиризм, диалектике — релятивизм. «И лезут наши эмпириокритики, эмиириомонист и эмпириосимволист34 в болото,— с негодованием писал В. И. Ленин Горькому, познакомившись с первоисточниками их «мудрости».— Уверять читателя, что «вера» в реальность внешнего мира есть «мистика» (Базаров), спутывать самым безобразным образом материализм и кантианство (Базаров и Богданов), проповедовать разновидность агностицизма (эмпириокритицизм) и идеализма (эмпириомонизм)... объявлять мистикой энгельсовское учение о диалектике (Берман)... Подобную вещь нам преподносить как философию марксизма!»35 Когда Горький, сочувственно относившийся в 1908 г. к махистам, заговорил о примирении с ними, В. И. Ленин ему ответил: «Какое же тут «примирение» может быть, милый А. М.? Помилуйте, об этом смешно и заикаться. Бой абсолютно неизбежен... Нейтральности в таком вопросе быть не может и не будет» 36. И здесь же он замечает, что Плеханов всецело прав в споре с русскими последователями Маха, но не хочет или не умеет высказаться конкретно, обстоятельно, просто. «...Я во что бы то ни стало скажу это по-своему». И В. И. Ленин, как известно, сказал это «по-своему» в «Материализме и эмпириокритицизме», раскрыв идеалистическую сущность махизма, включая его русские разновидности.

В. И. Ленин отмечал, что, вследствие исторических обстоятельств, позитивисты вообще и махисты в частности специализировались на теории познания и сравнительно мало выступали по вопросам философии истории. Они перенесли идеи своей биологизированной гносеологии на область общественной жизни. В подходе к обществу, как и в анализе психики, руководящим для них было понятие равновесия, устойчивости. Например, Петцольдт утверждал, что устойчивость есть цель хозяйственных, социально-политических, нравственных и всех других отношений. Это положение явилось лучшим «теоретическим» оправданием практики ревизионистов, отрицавших классовые противоречия.

Русские махисты полагали, что можно быть одновременно последователем исторического материализма и эмпириокритицизма. В. И. Ленин отверг такое эклектическое понимание теории. В целостной философии марксизма, писал он, нельзя пренебречь ни одной существенной частью, не переходя на позиции буржуазной идеологии. Отрицание марксистской гносеологии привело Богданова к отрицанию принципов исторического материализма, например, он отождествлял общественное бытие и общественное сознание, а социальные отношения анализировал посредством таких натуралистических понятий, как «энергия», «равновесие», «общественный подбор» и т. п. Суворов считал, что «развитие форм производства регулируется законом экономии сил» и что Маркс якобы положил этот закон в основу своей социальной теории-. Учение о классовой борьбе также увязывалось им с идеей установления равновесия между борющимися общественными группами. «Как в гносеологии Мах и Авенариус не развивали идеализма, а загромождали старые идеалистические ошибки претенциозным терминологическим вздором («элементы», «принципиальная координация»., «интроекция» и т. д.), так и в социологии эмпириокритицизм ведет, даже при самом искреннем сочувствии к выводам марксизма, к искажению исторического материализма претенциозно-пустой энергетической и биологической словесностью» 37. Вторая половина этого положения относится в особенности к русским эмпириокритикам.

Подвергнув детальному критическому разбору основы махистской философии, сравнив ее принципы с диалектико-материалистическим учением, В. И. Ленин пришел к выводу: «Только при абсолютном невежестве относительно того, что такое философский материализм вообще и что такое диалектический метод Маркса и Энгельса, можно толковать о «соединении» эмпириокритицизма с марксизмом» 38.

Настоящей мистификацией было и намерение эмпириокритиков представить махизм теорией познания современного естествознания. На деле, по выражению В. И. Ленина, он так относится к науке, как поцелуй христианина Пуды относится к Христу. «Мах точно так же предает естествознание фидеизму...»

И вполне закономерно, что одно из религиозно-философских течений в России, богостроительство, было непосредственно связано с философией «чистого опыта».

 

3. В. И. Ленин о социальной сущности богоискательства и богостроительства

После поражения революции 1905—1907 гг., писал В. И. Ленин, «русской буржуазии в ее контрреволюционных целях понадобилось оживить религию, поднять спрос на религию, сочинить религию, привить народу или по-новому укрепить в народе религию»39. Эта мысль не только обнажает социальную подоплеку «возрождения» религиозно-идеалистической философии, она проливает свет на понятие «богоискательство», а также помогает понять место и роль богостроительских теорий в идейной борьбе того времени.

О  том, что объединяет религиозных философов, получивших название богоискателей40, довольно точно сказал Бердяев: «Все мы хотим положить в основу общественного миросозерцания идею личности и идею нации взамен идеи интеллигенции и классов (и «народа» в классовом смысле), которыми всегда вдохновлялась русская интеллигенция»41. Назвав «интеллигентами» мыслителей-материалистов, деятелей русской демократии, неохристиане исказили и подвергли критике их социально-политические воззрения. «Ложь» материалистического социализма они усмотрели в том, что он якобы придает чрезмерное значение внешним, общественным формам устроения жизни и пренебрегает ценностями внутренними — духовными, религиозными, составляющими сущность личности и нации. Учения, сделавшие подобные ценности главным объектом своего внимания и выражавшие «неустанное богоискание» русской души, оказались будто бы не по плечу радикальной интеллигенции России. Искания славянофилов, П. Чаадаев с его предчувствием вселенской церкви и будущей теократии, Вл. Соловьев, примиривший в «свободной» теософии религию, философию и науку, «величайший метафизик» Ф. Достоевский, религиозные замыслы Н. Гоголя, Л. Толстого — все это якобы не было замечено и понято общественностью вследствие засилья «казенщины прогрессивного лагеря». Но без мистики, говорит Бердяев, нет подлинной культуры. Ведь сама «философия есть один из путей объективирования мистики; высшей же и полной формой такого объективирования может быть лишь положительная религия»42. Истина, с его точки зрения, постигается через мистический опыт, связывающий познающего субъекта с трансцендентной областью и примиряющий знание и веру, через иррациональную интуицию.

Выступления богоискателей после революции 1905—1907гг. приобрели в русском обществе значительный резонанс, и поэтому В. И. Ленин считал одной из важных задач теоретической борьбы с представителями «нового религиозного сознания» выявление объективного, классового смысла их идей43. Недаром стержнем реферата об идеологии контрреволюционного либерализма, прочитанного им в Париже в 1909 г., была тема «Успех «Вех» и его общественное значение». Задача эта обусловливалась и другим обстоятельством. Если в философии неохристиане «решились сказать всю правду, раскрыть всю свою программу (война материализму и материалистически толкуемому позитивизму; восстановление мистики и мистического миросозерцания)», то в политике, в публицистике, пишет В. И. Ленин, они «виляют, вертятся, иезуитничают. Они порвали с самыми основными идеями демократии, с самыми элементарными демократическими тенденциями, но делают вид, что рвут только с «интеллигентщиной»» 44.

В свете ложно истолкованной проблемы «интеллигенция и народ» мистики оценивали и прошедшую революцию, которая, по их мнению, показала, что рационализм и социальный фанатизм привели радикальную интеллигенцию к духовному краху. Еще в 1902 г., будучи одним из авторов «Проблем идеализма» — программного сборника русских идеалистов, Булгаков жаловался, что завоевания рабочего движения, руководимого социалистами, убивают религиозные верования, и призывал вернуть человечеству «утраченного им живого бога». После же революции он и его единомышленники начали говорить о глубочайшем расколе между народом-богоносцем и безрелигиозными радикалами. Отсюда такие негативные для Булгакова черты облика интеллигента, как героизм (жертвенность), максимализм (требование коренных перемен в жизни при любых условиях), политический фанатизм. По его мнению, демократы, напрасно поднявшие исстрадавшийся народ на революцию, разбудили в нем инстинкт обиды, зависти к тем, кто обладает внешними благами, забыв про божественные цели и назначение личности. Поэтому поражение революции есть поражение безрелигиозных, в том числе и социалистических, идеалов. «Народное мировоззрение и духовный уклад определяется христианской верой»45. И чтобы сблизиться с народом, вещает Булгаков, интеллигент-демократ должен пройти через нравственно-религиозное чистилище, осознать свою вину, раскаяться в безверии, преодолеть рационализм. Самоусовершенствование, выработка христианского строя души приведут якобы его к отказу от насилия и максимализма, от человекобожества, т. е. от поклонения ложным идолам — пролетариату, крестьянству, народу и т. д. Он тогда поймет, что «понятие революции есть отрицательное», что пафос ее — «ненависть и разрушение» 46.

Все эти слова злобы и неискренних увещеваний, обращенные богоискателем к радикальному интеллигенту, были на деле выражением страха буржуазии перед революционным выступлением народа и одновременно война «против демократического движения масс» 47. Идеи и движения демократии объявлялись неохристианамп не только политически ошибочными и тактически неуместными, но и греховными. ««Бурные речи атеистического левого блока»...— пишет В. И. Ленин,— вот что всего больше запомнилось во II Думе кадету Булгакову, вот что особенно возмутило его» 48.

В. И. Ленин раскрыл смысл сконструированного неохристианами понятия интеллигенции. У них получилось так, что интеллигентами, оторванными от народа, искажавшими «философскую» истину ради своих утилитарно-политических целей, оказывались демократы, представители материалистической традиции в русской философии, последователи же мистико-идеалистической традиции как бы сливались с народом на религиозной почве. В. И. Ленин все поставил на свое место. Богоискатели не только сузили и извратили представление об интеллигенции, но и отношение ее к пароду изобразили вне классового контекста. Действительная роль интеллигенции в общественной борьбе определяется тем, с каким классом идейно и практически она связана. «Или, может быть, по мнению наших умных и образованных авторов,— возражал В. И. Ленин религиозным философам,— настроение Белинского в письме к Гоголю не зависело от настроения крепостных крестьян? История нашей публицистики не зависела от возмущения народных масс остатками крепостнического гнета?»49 Более того, не вызывает сомнения (особенно после 1905—1907 гг.) социальная направленность идеалистических моральных проповедей интеллигентов-неохристиан: они «приносят серьезную пользу, служат деловую службу... землевладельцам и капиталистам... помогают этим достопочтенным людям собирать арсенал оружий для идейно-политической борьбы с демократией и социализмом...» 50.

Богоискатели трагически и со страхом восприняли тот факт, что марксистские идеалы в их революционной форме проникли и распространяются в массах. Поэтому для религиозных философов весьма важно было дискредитировать диалектико-материалистическое миросозерцание, представить в глазах общественности научный социализм как предел и завершение интеллигентского отщепенства. Они отождествляли диалектический материализм с вульгарным (Булгаков), говорили о несовместимости диалектики и материализма, ибо «диалектическую ткань можно соткать из идей, а никак не из материальных вещей» (положение, заимствованное Бердяевым у ревизиониста Э. Бернштейна). Марксистскую социологию богоискатели упрекали в жесткости, в том, что она якобы лишает человека духовности, свободы, основывая последнюю на исторической необходимости. Не социалистический коллектив, а соборность 51, т. е. общение индивидов, скрепленное любовью к богу и друг к другу, формирует, по мнению мистиков, свободного человека, пробуждает в нем творческое начало. На деле идея бога, говорит В. И. Ленин, никогда не объединяла людей, личность с обществом, а «всегда связывала угнетенные классы верой в божественность угнетателей»52. Рассматривать свободу в качестве проблемы религиозной — значит отказываться от прояснения ее действительного содержания, рабство духа превращать в добродетель. «...Идея свободы не обнажается,— указывал В. И. Ленин,— а именно подкрашивается идеализмом у новейших философов буржуазной демократии (Булгаков, Бердяев, Новгородцев и пр. См. «Проблемы идеализма» и «Новый Путь»)» 53.

Реальный марксистский гуманизм неприемлем для богоискателей как раз потому, что он видит путь к освобождению человека труда не в христианской любви, а в классовой борьбе. Бердяев писал: «...спасения следует ждать не от революционно-социалистических идеалов, а от перехода к новой религиозной вере на почве глубокого разочарования в существе всякой человеческой революции»54. Зачем же переходить от старой веры к «новой»? И здесь богоискатели вынуждены признать, что традиционная церковь, тесно связанная с изживающим себя самодержавием, находится в параличе, что между историческим христианством и реальной жизнью образовался провал. Люди изверились совсем или верят в бога формально, материальные интересы вытесняют религию из жизни народа. Нужны якобы новое религиозное сознание и новые верования, иной подход к человеку, к социальным проблемам и ко всей всемирной истории 55. В. И. Ленин подчеркивал взаимозависимость между процессом «обновления» монархии (постепенного ее обуржуазивания, что вполне удовлетворяло идеологов либерализма), «церковной реформацией» — стремлением «культурного» капитала обновить церковь, организовать пропаганду церковных догм среди масс «более тонкими, более усовершенствованными средствами»56, с одной стороны, и философией богоискателей, занимавшихся выработкой «нового религиозного сознания»,— с другой. Теперь мы можем глубже понять смысл ленинских слов о том, зачем буржуазии понадобилось сочинять «новую» религию, укреплять ее в народе.

Перед богоискателями стояли задачи создать такие мифы, которые вытеснили бы из народа идею классовой борьбы, переключили внимание человека с острых общественных вопросов на морально-религиозные и в то же время выглядели бы гуманными (хотя бы в форме христианского социализма57), оппозиционными но отношению к деспотизму самодержавия, социальной неправде и индивидуализму капиталистического общества. Тогда, по замыслу богоискателей, якобы удастся оттеснить марксистский социализм. Минский, например, противопоставил марксизму учение о бесклассовом, всечеловеческом социал-гуманизме, в основе которого лежит христианское понимание «мирового процесса, как мистерии вселенской любви и жертвы» 58. Другой декадент, Мережковский, выдвинул в качестве социального идеала «безгосударственную религиозную общественность», он связывал ее наступление с окончательным воплощением бога в человечестве. Бердяев нашел, по его мнению, «противоядие» от социалистического учения «в идее вселенского религиозного общества, которое увенчает здание общественности личностей» 59, т. е. в том же богочеловечестве, названном им теократией.

Когда богоискатели переходят к вещам практически-политическим, общий замысел их мистических концепций становится намного яснее. Для христианского народа, говорит Булгаков, нормой поведения является «ровность течения», «мерность», «терпение и выносливость». По Бердяеву, изменение форм собственности может происходить только эволюционно, при этом чувства каждого поколения (собственников, надо полагать) «должны щадиться и этическое начало господствовать»; социализация производства — вообще многовековой процесс, «теряющийся в неразгаданной тайне будущего», стачками же нужно пользоваться «осторожно и этично». Это едва завуалированная апология частнособственнических отношений.

В. И. Ленин, конечно, имел в виду и религиозных философов, когда писал, что конкретная деятельность буржуазных партий «будет обосновываться, защищаться, оправдываться всем богатым идеологическим багажом «научных» исследований, «философских» туманностей, политических (или политиканских) пошлостей, «литературно-критических» взвизгиваний (а 1а Бердяев) и т. д., и т. д.»60. Струве, Мережковский, Бердяев, замечает В. И. Ленин, всегда докажут, если нужно, что противники революционной социал-демократии — «святые исполнители воли бога». Обобщающая ленинская характеристика социальной сущности богоискательских рассуждений и махистской философии содержится в статье «Наши упразднители»: «Не случайно, но в силу необходимости вся наша реакция вообще, либеральная (веховская, кадетская) реакция в частности, «бросились» на религию. Одной палки, одного кнута мало; палка все-таки надломана. Веховцы помогают передовой буржуазии обзавестись новейшей идейной палкой, духовной палкой. Махизм, как разновидность идеализма, объективно является орудием реакции, проводником реакции» 61.

Махизм (особенно в форме эмпириомонизма) помог родиться на свет другому религиозному течению того времени — богостроительству, пропагандировавшемуся группой социал-демократических литераторов (Луначарский, Базаров, Юшкевич и др.). Только слепой не видит, писал В. И. Ленин, прямого идейного родства между «обожествлением высших человеческих потенций» у Луначарского и «всеобщей подстановкой» психического под физическое у Богданова. «Это — одна и та же мысль, выраженная в одном случае преимущественно с точки зрения эстетической, в другом — гносеологической»62. Очевидна также связь между идеей строительства бога и эмпириомонистическим положением об универсальности принципа организации опыта.

У В. И. Ленина мы находим и другое сопоставление — «атеистической веры» Булгакова и «религиозного атеизма» Луначарского. Оно помогает выявить еще одни теоретический источник богостроительства. Им является религиозно-мистическая философия. Известно, что богоискатели не только сделали объектом религиозной интуиции космический и исторический процессы, но и саму религию толковали весьма расширительно. В работе «Карл Маркс как религиозный тип» Булгаков писал, что духовная жизнь человека целиком определяется его религией, понимаемой не только в узком, но и в широком смысле слова, т. е. как «высшие и последние ценности, которые признает человек над собою и выше себя... В указанном смысле можно говорить о религии у всякого человека, одинаково и у религиозного, и у сознательно отрицающего всякую определенную форму религиозности»63. Об эсхатологии марксизма, о религиозности научного социализма говорил и Бердяев 64.

Эту богоискательскую мысль, искажавшую существо марксизма, некоторые социал-демократы в измененном виде включили в теорию научного социализма и тем самым попытались соединить социализм с религией. В. И. Ленин резко протестовал против подобного симбиоза. Отвечая Горькому65, пригласившему его на о. Капри (который вскоре приобрел известность как «литераторский центр богостроительства»), В. И. Ленин писал: «...Разговаривать с людьми, пустившимися проповедовать соединение научного социализма с религией, я не могу и не буду»66. А когда в апреле 1908 г., уступая настояниям Горького, Владимир Ильич все же посетил Капри, он объявил Богданову, Базарову и Луначарскому о «безусловном расхождении с ними по философии...» 67.

Если у богоискателей бог — нечто мистическое, трансцендентное, открывающееся миру, то у богостроителей под понятие «бог» подводятся вполне реальные объекты и отношения. Разбирая определение бога как комплекса идей, которые будят и организуют человеческие чувства, В. И. Ленин отмечал, что из него богостроители убрали все то, что исторически и житейски за ним закрепилось (освящение темноты и забитости масс, а также классового гнета и монархии), и вложили в него другое содержание. Не столь важно, какое конкретно это содержание (богом можно назвать народ, высшие творческие потенции коллектива, личности и т. п.), ибо научно оно только тогда, когда в нем фиксируется, отражается «историческая и житейская реальность». Во всех других случаях, по В. И. Ленину, понятие бога, «исправленное» и «улучшенное», украшает духовные цепи, которыми господствующие классы сковывают трудящихся. И теперь уже не имеет значения, ищут ли бога и божественную гармонию или его как «Всезнание, Всеблаженство, Всемогущество, Всеобъемлющую, Вечную жизнь» (Луначарский) создают, строят из потенций человечества. Отвечая тем, кто утверждал, будто по духу своему богостроительские теории более враждебны богоискательским, чем «многие, так называемые, научные миросозерцания, хотя бы, например, догматический материализм»68, В. И. Ленин писал: «Богоискательство отличается от богостроительства или богосозидательства или боготворчества и т. п. ничуть не больше, чем желтый черт отличается от черта синего»69.

Чтобы придать своим построениям убедительность, сторонникам соединения научного социализма с религией пришлось содержание многих терминов, связанных с описанием религиозных понятий, изменить, как, впрочем, и социологическим понятиям приписать несвойственные им аспекты. Прежде всего они отказались от марксистского понимания религии как фантастического отражения человеком господствующих над ним внешних сил, отражения, в котором «земные силы принимают форму неземных». Луначарский вводил определение религии, названное им «биологическим»: «...Религия есть такое мышление о мире и такое мирочувствование, которое психологически разрешает контраст между законами жизни и законами природы» 70. Религия у Луначарского — часть науки об оценках — так называемой биологической эстетики, «включая в понятие биологии и социологию, как ее осложненное проявление». Происхождение религиозного сознания он объяснял из противоречия между человеком и миром. По его мнению, у индивида, задавленного природой, формируется мечта (идеал) о лучшей жизни; религия и выражает связь не освоенной человеком действительности и созданного им идеала. Основание такой связи Луначарский усматривает даже в отношении первичных форм органической жизни к среде; в конечном счете он приходит к заключению, что религия, видоизменяясь, будет жить вечно.

Развитие религии Луначарский представлял следующим образом. Сначала человек верил, что осуществить идеал ему помогут таинственные боги. С развитием знания место богов занимают техника и труд. И объектами веры, поклонения новорелигиозного человека становятся «великие сверхиндивидуальные величины: космос и человечество». Однако противоречия между природой и человеком остаются. Наиболее полно они разрешаются, по мнению Луначарского, с помощью научного социализма. Впервые в центр миросозерцания ставится им коллектив и его труд. С их помощью, являясь органической частицей коллективного целого, индивид ликвидирует свой интеллектуальный и эмоциональный конфликт с законами природы. Вот почему социализм для Луначарского — высшая форма религиозности, историческое завершение всех религиозных систем мира. Тут вполне четко обозначился переход Луначарского на позиции идеализма и фидеизма. В. И. Ленин, подчеркивая немарксистский характер формулы «социализм есть религия», писал, что к ее оценке надо подходить конкретно. Для человека неразвитого, религиозного она нередко оказывается формой перехода от религии к социализму. Если же социализм и религию отождествляет марксистски образованный литератор (вроде Луначарского, Базарова и др.), то неизбежен его переход от социализма к религиозному миросозерцанию. Сборник махистов и богостроителей «Очерки по философии марксизма» В. И. Ленин и назвал «бердяевщиной и поповщиной», а их теории — «социологией и теологией чисто буржуазного типа...» Поэтому «в период контрреволюции,— отмечал В. И. Ленин,— целует и зацеловывает буржуазная пресса богостроителей из среды — шутка сказать! — из среды марксистов и даже из среды «тоже большевиков»»71.

Следует добавить, что Луначарский и религию и научный социализм истолковывал абстрактно, неисторично, фактически игнорировал классово-социальную сущность их. Он, говоря словами Б. И. Ленина, оперировал, подобно всем богостроителям, «огульными, общими, «робинзоновскими» понятиями вообще — а не определенными классами определенной исторической эпохи»72. Потому так просто ему было превратить социалистическое учение в одну из разновидностей религии, религию — в форму социализма, а в философии К, Маркса увидеть итог и синтез всех религиозных исканий прошлого.

Подобно неохристианам, богостроители одну из существенных черт религии видели в том, что она составляет основу коллективных чувств, связывающих людей друг с другом и обществом. «...Например, патриотические чувства, чувства корпоративной чести и пр.,— писал Юшкевич,— неизбежно приобретают известный сакраментальный, религиозный характер»73. Еще Ф. Энгельс, разбирая аналогичную мысль Фейербаха, указывал, что между первоначальным значением слова «религия», т. е. «связь», и его реальным, историческим смыслом ничего общего нет. В действительности, продолжает В. И. Ленин мысль Ф. Энгельса, религия «всегда усыпляла и притупляла «социальные чувства», подменяя живое мертвечиной» 74, культивируя самое безысходное рабство.

Богостроители полагали, что уяснение и выделение в научном социализме религиозных начал должно способствовать развитию в пролетариате «могучих зачатков психологического коллективизма». Однако способствовать «расцвету социалистического религиозного сознания» означало на практике не что иное, как внедрять, укреплять в среде рабочего класса традиционные религиозные воззрения. Ибо тонкая, рафинированная, идейно приукрашенная религия (а таковым и было богостроительство) более цепка, говорил В. И. Ленин, чем религия грубая, привычная, менее поддается разоблачению, осудить ее «хрупкий и жалостно шаткий» обыватель не согласится. «С точки зрения не личной, а общественной, всякое богостроительство есть именно любовное самосозерцание тупого мещанства, хрупкой обывательщины, мечтательного «самооплевания» филистеров и мелких буржуа, «отчаявшихся и уставших»...» 75

Именно политические, общественные аспекты богостроительства и богостроительских тенденций, в корне порывающих с марксизмом, имел в виду В. PL Ленин, когда характеризовал их как ликвидаторство.

* * *

Исторические обстоятельства иногда складываются таким образом, что для пролетарского движения идейно-теоретические, философские вопросы приобретают особое значение. Время после первой русской революции было как раз отмечено этой специфической чертой, связанной с осмыслением «богатых уроков» недавнего прошлого, с отстаиванием диалектико-материалистических воззрений в борьбе с буржуазными и ревизионистскими идеологами. Ленинская критика махизма, богоискательства и богостроительства имела огромное значение прежде всего для большевистской партии, для рабочего движения России. В. И. Ленин выявил полную несостоятельность теорий и аргументации богоискателей, стремившихся подорвать у трудящихся веру в возможность революционного осуществления идеалов научного социализма. Бескомпромиссная, партийная ленинская критика махистов и богостроителей76, развернувших пропаганду своих взглядов среди интеллигенции и передовых слоев пролетариата, привела к тому, что махистские и богостроительские идеи не получили распространения пи в партии, ни в рабочем классе.

Анализ В. И. Лениным эмпириокритицизма приобрел не только национальное, но и международное звучание, поскольку сторонники синтеза исторического материализма и махистской концепции появились и в зарубежных, например в австрийской и германской социал-демократических партиях.

Ленинская критика махизма и религиозной идеологии актуальна и в наше время. Буржуазная философская мысль, с одной стороны, отказывается (в лице неопозитивизма, унаследовавшего махистские традиции) от решения мировоззренческих проблем, фактически зачисляя их в компетенцию религии, с другой,— она сама получает все более четкую религиозную ориентацию, и весьма влиятельными оказываются такие направления, как религиозный экзистенциализм, неотомизм, диалектическая теология и т. д.

Наконец, когда сегодня встречаются глубоко ошибочные утверждения, что между наукой и религией есть не только разрыв, но и преемственность, что марксистский гуманизм может многое заимствовать из «богатого христианского наследия», когда подобные утверждения выдаются за оценку религии марксизмом-ленинизмом, мы должны помнить, с какой страстностью В. И. Ленин восстал против русских богостроителей, пытавшихся соединить религиозные воззрения с научным социализмом.

Примечания:

1 См. оценку взглядов Франка в статье В. И. Ленина «О «Вехах»» (Полн. собр. соч., т. 19, стр. 167—175).

2 «Из истории русской философской мысли конца XIX и начала XX века». Нью-Йорк, 1965, стр. 9, 13.

3 В. В. Зеньковский. История русской философии, т. II. Париж, 1950, стр. 271.

4 И. Бердяев. Русская идея. Париж, 1946, стр. 222; см. также его книгу «Самопознание». Париж, 1949, стр. 148—150.

5 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 41, стр. 3.

6 Д. С. Мережковский. Полн. собр. соч., т. XIII. М., 1914, стр. 83.

7 В. П. Ленин. Полн. собр. соч., т. 41, стр. 10. См. также работу Г. В. Плеханова «O так называемых религиозных исканиях в России» (1900).

8 Рост интереса буржуазных философов к религиозным проблемам хорошо прослеживается на материалах журнала «Вопросы философии и психологии», который с момента своего возникновения (188:) г.) объединял вокруг себя идеалистов различных школ.

9 В. П. Ленин. Полн. собр. соч., т. 19, стр. 167.

10 Там же, стр. 168—169.

11 «Интеллигенция в России». Спб., 1910, стр. 131.

12 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 19, стр. 180.

13 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 17, стр. 141.

14 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 19, стр. 409.

15 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 19, стр. 250.

16 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 214.

17 Авторами сборника были В. Базаров. Л. Богданов, Л. Луначарский, С. Суворов, а также Я. Берман, О. Гельфонд. П. Юшкевич. Они же вместе с Н. Валентиновым и В. Черновым самостоятельно выпустили книги аналогичного теоретического содержания. (Из них лишь Луначарский через несколько лет пересмотрел свои взгляды и перешел на позиции философии марксизма.)

18 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 380.

19 А. Богданов. Философия современного естествоиспытателя. Сб. «Очерки философии коллективизма». Спб., 1909, стр. 44.

20 П. Юшкевич. Материализм и критический реализм. Спб., 1908, стр. 73.

21 См. Э. Мах. Анализ ощущений. М., 1908, стр. 26—27.

22 Р. Авенариус. Человеческое понятие о мире. М., 1909, стр. 5а.

23 См. 9. Мах. Механика. Спб., 1908, стр. 404.

24 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 51.

25 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 88.

26 Об эволюции Богданова от естественноисторического материализма к энергетике В. Оствальда и далее к махизму см. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 243—244.

27 Учение Маха о реальности, состоящей из нейтральных элементов, Богданов рассматривает как монистическое.

28 А. Богданов. Эмпириомонизм, над. 3, кн. I. М-., 1908, стр. 52.

29 В статье «Основные идеи моей естественнонаучной теории познания и отношение к ней моих современников» Мах, полемизируя с М. Планком, писал: «Все полезные процессы познания суть частные случаи или части биологически полезных процессов» («Новые идеи в философии», сб. Л» 2. Спб., 1912, стр. 126).

30 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 243.

31 Там же, стр. 351.

32 «Очерки по философии марксизма». М., 1910, стр. 15; см. также А.Богданов. Приключения одной философской школы. Спб., 1908, стр. 18; П. Юшкевич. Материализм и критический реализм, стр. 31.

33 Я. Берман. Диалектика в свете современной теории познания. М., 1908, стр. 164.

34 На идее символического характера знания, взятой у Пуанкаре, Маха, Дюгема, Юшкевич попытался создать свою разновидность махизма — эмпириосимволизм, согласно которому мир — это совокупность нейтральных в отношении истины и заблуждения символов (таких, как «материя», «пространство», «время» и т. д.), призванных систематизировать, координировать и объединять данные опыта.— Ред.

35 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 47, стр. 142—143.

36 Там же, стр. 151.

37 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 349—350.

38 Там же, стр. 379.

39 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 19, стр. 90.

40 К богоискателям, многие из которых называли себя представителями «нового религиозного сознания», обычно причисляют Н. Бердяева, С. Булгакова, Д. Мережковского, Н. Минского, Д. Философова, 3. Гиппиус и др. Здесь уже знакомые нам ведущие авторы «Вех» и «эстетические» декаденты. К ним была близка большая группа мистиков и философов культуры: Е. Трубецкой, Л. Шестов, С. Франк, П. Струве, В. Эрн, Вяч. Иванов, Г. Чулков и др.

41 Н. Бердяев. Духовный кризис интеллигенции. Статьи по общественной и религиозной психологии (1907—1909 гг.). Спб., 1910, стр. 2.

42 «Вехи». Сборник статей о русской интеллигенции, изд. 5. М., 1910, стр. 21. (Позднее, в «Философии свободного духа», в «Опыте эсхатологической метафизики» и других работах Бердяев развивал мысль о том, что любая форма объективирования, отождествляемого им с областью господства необходимости и детерминизма, враждебна свободе, духовности и творчеству.)

43 Но и за несколько лет до революции В. И. Ленин, наблюдая из-за рубежа за литературной деятельностью представителей «нового русского идеализма», писал Г. В. Плеханову: «Из России пишут, что публика страшно увлекается Бердяевым. Вот кого надо бы разнести не только в специально-философской области!» (Полн. собр. соч., т. 46, стр. 135.)

44 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 19, стр. 170.

45 «Вехи», стр. 62.

46 Там же, стр. 43.

47 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 19, стр. 171.

48 Там же, стр. 172.

49 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 19, стр. 169.

50 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 20, стр. 117.

51 О соборности много писал А. Хомяков, оказавший значительное влияние на неохристиан.

52 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 48, стр. 232.

53 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 9, стр. 187.

54 Н. Бердяев. Новое религиозное сознание и общественность. Спб., 1907, стр. 129.

55 На космический и исторический процесс богоискатели смотрели «как на божественное откровение, как на интимное взаимодействие между человечеством и божеством» (Я. Бердяев. Sub specie aelornitatis. Опыты философские, социальные и литературные (1900—1906 гг.). Спб., 1907, стр. 342). В этом плане теодицея является главной задачей религиозной философии.

56 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 17, стр. 435.

57 «Глубочайше-реакционную», христианско-социалистическую точку зрения «постоянно развивают,— замечает В. И. Ленин,— наши кадеты и кадетоподобные» (Полн. собр. соч., т. 22, стр. 367). Здесь уместно вспомнить слова В. И. Ленина о том, что партия кадетов есть партия «Вех».

58 Н. Минский. На общественные темы. Спб„ 1909, стр. 53, 62.

59 Н. Бердяев. Новое религиозное сознание и общественность, стр. 96.

60 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 12, стр. 303.

61 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 20, стр. 129.

62 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 367.

63 С. Булгаков. Два града, т. I. M., 1911, стр. 09.

64 Разумеется, представление о своеобразной «светской» религии отнюдь не ново, оно встречается, например, у О. Копта, Л. Фейербаха и др.

65 Одно время Горький примыкал к богостроителям; их идеи нашли отражение в ряде его статей и в повести «Исповедь». Позже под воздействием В. И. Ленина он порвал с богостроительством. (Подробнее о богостроительстве, об отношении к нему Горького говорится в книге М. И. Шахновича «Ленин и проблемы атеизма (Критика религии в трудах В. И. Ленина)». М,—Л., 1961.)

66 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 47, стр. 155.

67 Там же, стр. 198.

68 В. Базаров. Богоискательство и богостроительство. Сб. «Вершины», кн. первая. Спб., 1909, стр. 355. (Догматическим материализмом махисты и богостроители называли диалектический материализм.)

69 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 48, стр. 226.

70 А. Луначарский. Религия и социализм, часть первая. Спб., 1908, стр. 40.

71 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 19, стр. 91.

72 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 48, стр. 232.

73 «Литературный распад». Спб., 1908, стр. 102.

74 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 48, стр. 232.

75 Там же, стр. 227.

76 Махисты и богостроители были одновременно отзовистами и ультиматистами. Их политические и философские взгляды были осуждены на Совещании расширенной редакции большевистской газеты «Пролетарий», созванном по инициативе В. И. Ленина в июне 1909 г. Позже махисты и богостроители активно участвовали в организации антибольшевистской, антипартийной группы «Вперед», фактически распавшейся в 1913 г.

 

 



 

ГЛАВА III

КНИГА В. И. ЛЕНИНА «МАТЕРИАЛИЗМ И ЭМПИРИОКРИТИЦИЗМ», ЕЕ ИСТОРИЧЕСКОЕ И СОВРЕМЕННОЕ ЗНАЧЕНИЕ

Чем больше проходит времени со дня появления в свет ленинской работы «Материализм и эмпириокритицизм», тем глубже и полнее развивающаяся наука и практика позволяют осознавать тот выдающийся вклад, который сделан В. И. Лениным данным трудом в разработку философских проблем марксизма, и оценивать его значение для борьбы против идеализма и религии. Мы попытаемся в этой связи рассмотреть лишь три вопроса.

1. Основной вопрос философии и его методологическое значение

Через всю книгу «Материализм и эмпириокритицизм» проходит мысль о том, что в условиях постоянной борьбы материализма и идеализма правильно осмыслить суть и характер развития науки можно только на основе сформулированного марксизмом основного вопроса философии.

В. И. Ленин убедительно доказывает, что коренными проблемами, на которые философы и ученые непременно (в одних случаях сознательно, а в других бессознательно) дают ответ, являются вопросы: 1) что принимается за первичное — материя или сознание; 2) признается ли возможность правильно познать окружающий человека мир. В научных обобщениях всегда сказывается мировоззрение исследователя. Оно накладывает так или иначе печать на научные выводы ученого. Только анализ их с позиций основного вопроса философии позволяет выяснить причины, заставившие его облечь ценнейшие научные результаты в ту или другую философскую оболочку. Именно потому, что основной вопрос философии имеет огромное мировоззренческое и методологическое значение, идеологические противники марксизма стремятся показать его несостоятельность.

Например, известный католический философ Г. Веттер затрачивает много усилий для доказательства того, что якобы марксисты все свои рассуждения относительно основного вопроса философии и его значения строят на «обмане». Суть рассуждений Веттера сводится к мысли, что будто бы Энгельс при формулировании основного вопроса философии неправомерно отождествил природу с бытием, а мышление с духом. Согласно Веттеру, этого делать нельзя по той причине, что отождествление природы с бытием ведет к признанию природы единственным видом бытия. В такой же мере отождествление духа с мышлением, по мнению Веттера, обедняет дух, ибо мышление лишь одно из свойств духа.

Вторая ошибка Энгельса, по мнению Веттера, состоит в том, что он незаконно приравнивает «эпистемологический реализм» к материализму. Ученый, пишет Веттер, может быть эпистемологическим реалистом, т. е. признавать существование природы независимо от мышления, но это совсем не означает принятия им материалистической точки зрения в том смысле, что материя является единственной реальностью, давшей начало духовному. Однако, отмечает Веттер, советские философы пользуются таким приравниванием для того, чтобы цитировать ученых для обоснования материалистического миропонимания и для вовлечения их в сети материализма. Таким образом, делает вывод Веттер, «из-за тактического отождествления бытия и природы вопрос о том, является ли первичной природа или дух, уже заранее решается в пользу природы; и путем приравнивания понятий «реализм» и «материализм» с помощью человеческих естественных реалистических предположений может быть легко приведен в действие убедительный дешевый обман, который используется для того, чтобы привлекать их на свои позиции»1.

В действительности все обстоит иначе, чем это представил Веттер. В. И. Ленин глубоким исследованием происходившей на рубеже двух столетий философской борьбы показал, что основной вопрос философии действительно является основным и его формулировка Энгельсом есть результат обобщения многовековой борьбы между материализмом и идеализмом, которая происходила не изолированно от развития науки, от естествознания.

Всем анализом «новейших» философских направлений В. И. Ленин показал, что разобраться в сложных, порой весьма туманных рассуждениях философов, понять, что в действительности кроется за новыми вывесками той или другой философской школы, можно только посредством выяснения, как эти философы решают основной вопрос философии. Уже во введении к книге «Материализм и эмпириокритицизм» Ленин отмечает, что сторонники епископа Беркли называют его философию «естественным реализмом». Эту же подделку, пишет Ленин, повторяют «позитивисты», «новейшие позитивисты». И Беркли, и «новейшие позитивисты» на словах не отрицают существования реальных вещей, не отрицают естествознания. Однако при постановке вопроса, что же для них является первичным — материя или дух, сразу выясняется, что внешний мир, природу они рассматривают как совокупность, комплекс, комбинацию ощущений. Следовательно, сквозь все их рассуждения явственно проступает идеализм.

С позиций основного вопроса философии В. И. Ленин ведет критику и всех тех, кто под видом усовершенствования марксизма стремится заменить его махизмом. На основе анализа работ Маха, Авенариуса и их последователей Ленин делает вывод о том, что «различие между материализмом и «махизмом» сводится... по данному вопросу к следующему. Материализм в полном согласии с естествознанием берет за первичное данное материю, считая вторичным сознание, мышление, ощущение, ибо в ясно выраженной форме ощущение связано только с высшими формами материи... Махизм стоит на противоположной, идеалистической, точке зрения и сразу приводит к бессмыслице, ибо, во-1-х, за первичное берется ощущение вопреки тому, что оно связано лишь с определенными процессами в определенным образом организованной материи; а, во-2-х, основная посылка, что тела суть комплексы ощущений, нарушается предположением о существовании других живых существ и вообще других «комплексов», кроме данного великого Я»2.

Как видим, только постановка вопроса, что же в конечном итоге философ берет за первичное, дает возможность за всеми новыми терминами, наукообразными фразами увидеть его подлинное лицо, раскрыть философское существо его взглядов.

Если теперь вернуться к приведенным рассуждениям Веттера и проанализировать их, то не остается сомнений в том, что его борьба против основного вопроса философии является защитой идеализма. В самом деле, если, по его мнению, нельзя отождествлять природу с бытием, мышление с духом по той причине, что понятия «бытие» и «дух» шире, чем понятия «природа» и «мышление», то, спрашивается, что же входит в эти более широкие понятия и как они соотносятся между собой, что из них первично?

Веттер ясно отвечает на это. Он пишет, что можно принимать бытие внешнего мира, природы независимым от познающего сознания и в то же самое время настаивать на том, что природа не дала начало духу, а, наоборот, сама является творением какого-то идеального начала. «Следовало бы потребовать от критической философской мысли способности понимать, что из признания существования внешнего мира, независимого от человеческого сознания, определенно не следует, что материя представляет первоначальный порядок бытия vis-a-vis дух и что материальный мир не обязан своим началом никакому трансцендентному принципу»3.

В этом ответе ясно выражена точка зрения идеалиста. Веттер защищает не просто объективно идеалистическую философию, а позицию, согласно которой бог является началом всего. В его рассуждениях хорошо прослеживается стремление заменить диалектический материализм «реализмом», под который можно подвести идеализм и религию.

Эта уловка Веттера не является чем-то новым. В свое время Маркс, Энгельс, а затем Ленин разоблачали подобные приемы идеалистов. Как уже отмечалось выше, Ленин обратил внимание на то, что один из последователей епископа Беркли, английский философ Фрейзер, называл учение Беркли «естественным реализмом», хотя Беркли защищал идеализм и религию. Именно поэтому Маркс, Энгельс и Ленин предпочитали употреблять только термин «материализм», ибо слово «реализм» давно уже захватано идеалистами. В попытке Веттера «защитить» ученых от Энгельса, показать, что они, будучи «эпистемологическими реалистами», совсем не являются материалистами, хорошо видно страстное желание посредством употребления двусмысленных понятий, софистики создать у естественников впечатление о несостоятельности диалектического материализма.

Энгельс и Ленин, формулируя и анализируя основной вопрос философии, показывают, что он имеет две стороны, ибо в нем выясняется не только то, что берется за первичное, но и как относятся наши мысли об окружающем нас мире к самому миру. Ленин во второй главе «Материализма и эмпириокритицизма» прослеживает, как же решают эту другую сторону основного вопроса материалисты и идеалисты. Он убедительно доказывает, что и здесь выясняется, к какому философскому лагерю принадлежит тот или иной мыслитель, потому что в конечном итоге никто из них не может уклониться от решения вопроса о том, каков предмет его исследования.

Что же касается позиции естествоиспытателей, которые, принимая природу за предмет познания, не выясняют, является ли она единственным бытием, то это происходит либо потому, что они обычно стоят на позициях естественноисторического материализма, либо потому, что социально-политические условия не позволяют им высказать свои материалистические взгляды. Характерными в этом отношении являются рассуждения М. Борна. Во многих своих выступлениях он доказывает, что предмет познания макрофизики и микрофизики составляет природа, различные ее уровни и что принципиального различия в характере познания их нет. Однако он уходит от ответа на вопрос о том, является ли природа первичной. Причина этому — его боязнь быть причисленным к материализму или позитивизму. Логический позитивизм он считает несостоятельной философией, материализм — устаревшим в силу его механицизма, диалектический же материализм для него неприемлем по социальным причинам. И даже тогда, когда Борн рассматривает проблемы космологии, где решается вопрос о конечности или бесконечности вселенной, он пишет: «Что же было тогда до начала мира? Имеет ли вообще смысл этот вопрос? Вероятно, нет... Здесь мы наталкиваемся на границу нашей физической картины мира, которая настолько превосходит наше воображение, что нам лучше держаться от нее подальше»4.

Марксистская философия четким формулированием основного вопроса философии дает ученым возможность ясно видеть два борющихся лагеря, понимать, что их разделяет, и со знанием дела определять свое отношение к ним. Осознание естественниками сущности основного вопроса философии позволяет вести более глубокий научный анализ объективной реальности, указывает направление поисков объективной истины. Примечательным является то, что многие естествоиспытатели стихийно руководствуются основным вопросом философии в своих исследованиях, в анализе истории развития науки. Известно, например, что Луи де Бройль благодаря такому подходу в оценке роли А. Пуанкаре в подготовке и создании теории относительности сделал правильный вывод о том, что этот ученый, имея возможность сформулировать теорию относительности, из-за своих идеалистических взглядов упустил ее. «Если эта точка зрения верна,— пишет Луи де Бройль,— то именно эта философская склонность его ума к «номиналистскому удобству» помешала Пуанкаре понять значение идеи относительности во всей ее грандиозности!»5.

Методологическая сущность основного вопроса философии видна и в том, что, только исходя из его правильного решения, можно дать научное определение материи. Как известно, имевшееся в домарксовском материализме понятие материи было узким, ограниченным, связанным только с понятием вещественности и давало повод противникам материализма широко использовать этот недостаток для критики материализма, для зачисления в свои ряды маститых ученых. В ленинском определении: «Материя есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них»6,— глубоко выражено материалистическое решение основного вопроса философии. В нем нет попытки дать характеристику структуры конкретных видов материи, так как эту задачу должны решать ученые при всестороннем исследовании природы.

Ленин делает вывод о том, что данное понимание материи никогда не может устареть, как не может устареть борьба материализма и идеализма. Сформулированное Лениным определение материи позволило доказать полную несостоятельность идеалистических спекуляций на положении «материя исчезла», которое принималось некоторыми учеными. Ленин разъяснил, что ранее ученые все свои исследования природы сводили к трем понятиям: материя, электричество, эфир. При этом под материей они разумели вещество. Когда же был открыт электрон и была признана электронная структура вещества, то они сделали вывод о том, что материю можно свести к электричеству. Из новейших достижений естествознания того времени вытекал вывод о единстве материи, а не об исчезновении ее Утверждение, что материя исчезает, означает лишь, что наше знание идет глубже и ряд свойств материи, которые казались раньше абсолютными, обнаруживаются как относительные.

Ленинское определение материи и сделанные на его основе разъяснения относительно соотношения этого понятия с конкретными результатами научных исследований выбили из рук идеалистов их излюбленное оружие в борьбе против материализма — под видом критики устаревающих понятий о строении материи отрицать материалистическую философию.

В наше время, когда идеологическая борьба обострилась и усложнилась, когда форма преподнесения реакционных взглядов стала еще более наукообразной, а критики марксизма все чаще выступают под личиной друзей, советующих, как «улучшить» марксизм, очень важно и ценно использовать ленинский метод критического анализа философских теорий, в основе которого лежит решение основного вопроса философии.

В. И. Ленин неоднократно обращал внимание на то, что противопоставление материи и сознания весьма относительно, что оно имеет смысл только в пределах решения основного вопроса философии, когда требуется разграничить основные философские направления. В определении материи такое противопоставление неизбежно, потому что именно здесь показывается основное отличие материализма от идеализма. Отвечая на критику Богданова, Ленин писал, что такие предельно широкие понятия, как «материя», «дух», могут быть выражены только одно через другое, лишь указанием, какое из них является первичным и какое — вторичным. «Это — предельно широкие, самые широкие понятия, дальше которых по сути дела... не пошла до сих пор гносеология. Только шарлатанство или крайнее скудоумие может требовать такого «определения» этих двух «рядов» предельно широких понятий, которое бы не состояло в «простом повторении»: то или другое берется за первичное»7. Напоминая рассуждения Авенариуса, Маха, Пирсона, которые идут от психического, или «Я», к физическому, от ощущения к материи, Ленин спрашивает: могли ли они дать определение основных понятий как-то иначе, без указания направления их философской линии, и отвечает: «Достаточно ясно поставить вопрос, чтобы понять, какую величайшую бессмыслицу говорят махисты, когда они требуют от материалистов такого определения материи, которое бы не сводилось к повторению того, что материя, природа, бытие, физическое есть первичное, а дух, сознание, ощущение, психическое — вторичное» 8.

Примером того, как ошибочные методологические установки приводят к неправильным философским выводам, могут служить рассуждения югославского философа И. Супека, который пишет следующее: «По традиции материю ищут «вне» человека, как досягаемую его рукой и расширенную в бесконечность всем тем, что связывается с доступными предметами, во взаимодействии. Определенная таким образом материя представляет собой объективную сторону в труде или исследовании человека, противопоставленную субъективной стороне, то есть мышлению и ощущению, где эти понятия субъективного и объективного имеют свой смысл в противопоставлении (или диалектике, если мы хотим сохранить здесь этот термин). Таковы абстрагированные полюсы исконного единства. По традиции материализм со своей научной аргументацией утверждает, что материя первична, а жизнь или сознание появились позднее. Между тем путаница такой точки зрения заключается в том, что материю она видит прежде исследовательского действия и устанавливает физические модели, из которых должен был бы заговорить гомункулус»9.

Из этих слов вытекает, что для Супека понятие материи имеет смысл только при рассмотрении исследовательской деятельности субъекта. Супеку хочется рассматривать материю только в связи с познающим действующим субъектом. Но это и есть идеалистическое понимание мира, которое у Супека проистекает из того, что он игнорирует ленинское определение материи, в котором, как выше было показано, имеются две стороны: признание материн за первичное, независимое от сознания, ощущений и указание на то, что субъект, человек может познавать материю потому, что она воздействует на его органы чувств. Супек же при рассмотрении понятия материи разделяет его на две совершенно обособленные части: когда ведет речь о традиционном, как он пишет, понимании материи материализмом, то берет только первую часть, а когда критикует его, то предлагает в качестве правильного понимания вторую часть. Вторая же часть без первой служит основой идеалистического истолкования мира, признания его существования только в связи с действующим субъектом.

Из рассмотренного видно, почему так актуален ленинский подход к основному вопросу философии как к важнейшей методологической предпосылке научного анализа и оценке тех или иных философских и естественнонаучных теорий.

 

2. Ленинская логика философского анализа естествознания

Работа В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» всегда будет иметь огромное значение и потому, что в ней он дал методологию анализа естествознания. Не будучи естествоиспытателем, он смог сделать научно обоснованные философские обобщения, которые позволили увидеть главную тенденцию развития физики, ее основные пути. Это понимают уже многие ученые мира. Например, известный английский физик Сесил Пауэлл совсем недавно говорил: «Как ученый, я хотел бы сказать несколько слов о Ленине. Его глубокое знание философии позволило ему в 1908 году в работе «Материализм и эмпириокритицизм» сделать прозорливое замечание о неисчерпаемости атома и электрона. И это было сказано в то время, когда все профессиональные физики считали электрон чем-то весьма таинственным, задолго до того, как теория неделимости атома была подорвана открытием явления радиоактивности. Тогда еще упорно придерживались мнения, что когда-нибудь найдут «конечные» частицы в природе. Но открытия последних лет снова подтверждают, что в ближайшее время мы сможем проникнуть в еще более глубокие таинства природы. Сейчас резонно предположить, что этому процессу нет конца, что он, как сказал Ленин, неисчерпаем»10.

Философские обобщения, которые прогнозируют развитие науки, В. И. Ленину удалось сделать прежде всего потому, что он сумел выделить проблемы, имеющие первостепенное значение для понимания и оценки начавшейся революции в науке. «Нас,— пишет он,— интересуют исключительно гносеологические выводы из некоторых определенных положений и общеизвестных открытий»11. Эта особенность ленинского подхода к анализу естествознания имеет большое значение, ибо он обязывает при анализе достижений науки прежде всего видеть возникающие здесь философские проблемы. Но это не значит, что философ может решать эти философские вопросы без глубокого знания конкретных естественнонаучных теорий. Совсем наоборот.

Выделить главные философские проблемы Ленину удается потому, что к чтению огромной массы естественнонаучной литературы он подошел диалектически. Всесторонний анализ исследуемого материала позволил ему увидеть, над какими философскими вопросами думают сами естествоиспытатели, и понять, почему их внимание обращено именно на эти вопросы. Такими проблемами являются: философское понятие материи, взаимосвязь материи и движения, причинность, пространство и время, соотношение объективной, относительной, абсолютной истин в развивающейся науке, вопросы о достоверности получаемых знаний о мире, о сущности кризиса в физике и путях его преодоления и др.

Ленин подчеркивает, что сам объективный ход науки выдвинул эти вопросы на первый план. Поэтому физики не могут обойти их. Более того, «среди физиков имеются уже различные направления, складываются определенные школы на этой почве»12.

Философский анализ происходящих в науке процессов дает возможность В. И. Ленину уловить главное, существенное и потому, что он самым тщательным образом изучает характерные черты естествознания предыдущих столетий и выясняет то особенное, что характеризует науку начала XX в. Такое сравнение позволяет Ленину сделать вывод о происходящей в физике революции и показать, раскрыть ее сущность. Познание более глубоких пластов природы, микромира обусловило пересмотр старых понятий, теорий, замену их новыми. Рассмотрение науки как единого целого, где объект исследования определяет способы исследований и выработку новых понятий и теорий, отражающих структурные свойства, законы качественно и количественно новых уровней материи, дало возможность Ленину сделать выводы о том, что «механика была снимком с медленных реальных движений, а новая физика есть снимок с гигантски быстрых реальных движений» 13.

Этот вывод Ленина очень точно выразил самое существенное отличие физики XX в. от предшествующей. В самом деле, все современное развитие физики связано с изучением микромира, в котором движение частиц происходит с громадными скоростями. Экспериментальные устройства, предназначенные для исследования этого особого мира, существенно отличаются от тех, с помощью которых изучался макромир. Способы теоретического познания его вызвали к жизни новый математический аппарат, появились и новые понятия, и новые теории, лишь как частный случай включающие классические теории, отражающие закономерности макромира.

Всестороннее рассмотрение Лениным различных точек зрения на новые открытия дает ему возможность увидеть и другую сторону происходящих в науке событий, а именно, что некоторые физики стали на позиции идеализма. Их высказывания широко используются философами-идеалистами для борьбы против материализма. Отсутствие единства в позиции физиков объясняется тем, что одна часть ученых оценивает события материалистически, т. е. видит в новых понятиях, теориях отражение свойств и закономерностей вновь открытых процессов природы, а другая рассматривает понятия, теории как символы, знаки, произвольно изобретаемые учеными и не отражающие никакой объективной реальности. Ленин, определяя суть употреблявшейся учеными фразы о «кризисе современного естествознания», указывает, что этот кризис состоит «в отбрасывании объективной реальности вне сознания, т. е. в замене материализма идеализмом и агностицизмом»14.

Диалектический метод исследования позволяет Ленину прийти к выводу, что революция в науке и «кризис» физики составляют две стороны единого процесса развития науки в определенных социальных условиях, в условиях капиталистического общества.

В силу диалектико-материалистического подхода к вставшим в связи с новыми открытиями философским проблемам их решение Лениным носит характер обобщений, которые содержат предвидение основного направления развития науки.

В ленинском выводе о том, что электрон так же неисчерпаем, как и атом, содержится указание не только на то, что структура материального мира бесконечно сложна, но и на многообразие свойств изучаемых наукой объектов. Это доказала вся последующая история развития науки. Исследования привели к открытию более двухсот микрочастиц, а изучение их свойств позволило перейти от очень грубых представлений об элементарных частицах к разработке теорий, согласно которым они являются сложными материальными образованиями, обладающими большим количеством свойств, что дало возможность сделать вывод о неточности названия «элементарная частица». Поэтому ученые упорно ведут речь о «кризисе концепции элементарности». Все чаще высказывается мысль, что фундаментальными «кирпичиками» ядерной материи являются интенсивно разыскиваемые кварки— гипотетические сущности, переносящие меньшее количество сохраняющихся величин, чем обычные мезоны, нуклоны, гипероны, которые, как предполагают, являются комбинацией кварков.

Более глубокое изучение микромира все больше подтверждает положение В. И. Ленина о том, что «естествознание ведет, следовательно, к «единству материи»» 15. В самом деле, исследования микромира дали возможность лучше познать свойства и закономерности небесных тел и тем самым подтвердили, что вселенная представляет собой единое целое. Это теперь признают все ученые. ««Микроскопическое» изучение структуры вещества,— пишет шведский физик и астрофизик Ханнес Альвен,— способствовало «макроскопическому» изучению структуры Вселенной. Раньше не было твердой уверенности в том, что такая связь существует...

Однако связь между микрокосмосом и макрокосмосом, предсказанная еще древними греческими философами, сейчас твердо установлена. В астрономии успешно применяются одна область физики за другой» 16.

В. И. Ленин не только указал на то, что математизация физики обусловила появление «физического» идеализма, что реакционные поползновения порождаются самым прогрессом науки, но и сделал вывод о тенденции развития физики, состоящей в том, что по мере открытия более однородных простых элементов материи создаются условия для все большей обработки их с помощью математики. Однако с точки зрения диалектического материализма этот процесс математизации физики не ведет к уничтожению объективного содержания научных теорий, ибо математика при этом рассматривается как наука, верно отражающая количественные свойства и пространственные формы материального мира.

В наше время математика стала одним из основных методов теоретического познания и дает возможность ученым получать результаты, которые определяют направление экспериментальных исследований. В свете этих достижений науки особенно становится понятным значение ленинского подхода к анализу естествознания.

В. И. Ленин не просто констатировал факт происходившей в начале XX в. ломки старых понятий и замены прежних теорий новыми, но и указал на их взаимосвязь, открыл причину преемственности между научными теориями. Марксистская теория истины, положенная Лениным в основу этого объяснения, позволила ему доказать, что каждая научная теория является относительной истиной, т. е. неполной, неокончательной, однако, будучи подтвержденной практикой, она имеет объективное содержание, а значит, включает зерно абсолютной истины. Ленин особо подчеркнул, что каждая ступень в развитии науки «прибавляет новые зерна в эту сумму абсолютной истины, но пределы истины каждого научного положения относительны, будучи то раздвигаемы, то суживаемы дальнейшим ростом знания»17. В этом выводе Ленина содержится та глубокая мысль, что получение новых знаний, благодаря объяснению ранее неизвестных процессов, не только расширяет, развивает уже имеющуюся теорию, но и позволяет уточнять пределы действия старой теории, ограничивая, уменьшая сферу объясняемых ею материальных процессов. Этот вывод был в то время особенно важным потому, что с помощью классической физики ученые стремились объяснить все процессы. Если последние не укладывались в ее рамки, то некоторые физики склонны были рассматривать ее как лишенную объективного содержания.

Сейчас для всех стало ясным, что классическая физика имеет более узкую сферу применения. Теория относительности и квантовая теория являются более широкими сферами и включают в себя механику Ньютона. Смена научных теорий происходит согласно принципу соответствия Н. Бора, между старыми и новыми научными теориями существует преемственность. Знания постепенно приобретают более глубокий характер и охватывают своим объяснением все большее число явлений. Такое понимание развития науки является признанием, что научные теории развиваются через получение относительных истин, содержащих зерна абсолютных истин. Все это свидетельствует о том, что ученые пришли к тому же выводу, который сделал В. И. Ленин гораздо раньше на основе диалектико-материалистического подхода к анализу истории развития науки.

В. И. Ленин не только раскрыл сущность кризиса физики, его причины, но и сделал вывод о том, что «материалистический основной дух физики, как и всего современного естествознания, победит все и всяческие кризисы, но только с непременной заменой материализма метафизического материализмом диалектическим» 18.

Одним из примечательных фактов, свидетельствующих о силе ленинского предвидения, а следовательно, о научности его методологии, является признание всеми учеными существования в природе объективной симметрии. После предсказания П. Дираком существования и затем открытия античастиц — позитрона (античастица электрона), антинейтрона, антипротона и др.— ученые заговорили о существовании в природе антиатома, антивещества, антимира, разумея под этим их структурную организацию, противоположную известной науке в земных условиях. Эти факты говорят о том, что ученые под воздействием экспериментальных данных действительно начинают мыслить диалектически, на основе раскрытой закономерности строят гипотезы, отражающие диалектику природы.

Сейчас, например, известны космологические гипотезы, авторы которых (советские и зарубежные) стремятся построить модель вселенной как бесконечно изменяющейся, развивающейся. И в этой модели главную роль играет представление науки о частицах и античастицах. Например, космологическую теорию Клейна упомянутый шведский ученый Альвен характеризует следующим образом: «В теории, которую развил Клейн, основным является утверждение, что должна быть полная симметрия между частицами и античастицами не только в физике элементарных частиц, но также и во Вселенной. Другой важной чертой теории является то, что в нее не вводятся никакие новые физические законы... Из этого следует, что теория Клейна не имеет ничего общего с теорией непрерывного создания, которая вводит новый физический закон — создание только вещества, но не антивещества, для чего нет никаких экспериментальных оснований. Это же относится и к теории первого толчка, возникновения Вселенной из «первичного атома», который, по предположению, состоял из вещества»19.

Из этого вывода хорошо видно, как диалектическое понимание природы невольно приводит естествоиспытателя к борьбе против тех, кто пытается утверждать сотворимость материи, начало мира и т. д. и т. п.

Другим естественнонаучным материалом, заставившим ученых мыслить диалектически, является открытие в природе единства прерывного и непрерывного. Факты существования единства корпускулярных и волновых свойств у электромагнитных процессов и вещества, обнаружения взаимопревращаемости вещества и поля являются столь достоверными, что только откровенные идеалисты пытаются использовать некоторые особенности этих явлений в целях отрицания объективности мира. Все это послужило основой для поисков учеными и других противоречивых свойств материи, в частности прерывных свойств пространства на уровне микромира.

Само противоречивое развитие науки оказывает большое влияние на мышление ученых, делая его все более диалектическим. С одной стороны, в естествознании, особенно в физике, значительное развитие получают теоретические методы исследования, которые приносят огромные успехи, ибо позволяют предсказывать еще неизвестные частицы, свойства, законы материи. С другой стороны, быстро растет техническая, энергетическая мощь экспериментальных установок, так как только в установках высоких энергий могут . быть проверены все предсказания теоретиков. Именно поэтому ученые всего мира постоянно проявляют заботу о строительстве мощных ускорителей.

Следовательно, естествоиспытатели на самом развитии науки постоянно убеждаются в том, что не только обособление теоретической и экспериментальной физики дает эффективные результаты, но что без их взаимопроникновения невозможно дальнейшее развитие науки. И здесь опять можно видеть, как много потребовалось времени, чтобы ученые на опыте противоречивого развития науки смогли понять диалектическое единство теории и практики и, желая того или нет, тем самым согласились с одним из основных положений диалектического материализма.

Исследователи учатся диалектически мыслить и на происходящем перед их глазами интенсивном процессе дифференциации и интеграции наук. Начавшись очень давно, этот процесс в наше время стал весьма значительным, и наибольшие научные достижения получены в тех областях природы, которые расположены на стыках наук.

Таким образом, открытая В. И. Лениным тенденция проникновения диалектического метода исследования в естествознание в настоящее время получила полное свое развитие и оказывает огромное влияние на ученых.

 

3. Принцип партийности и его значение для философского анализа естествознания

Принцип партийности философии составляет одну из основных черт ленинской методологии анализа философских вопросов естествознания. В. И. Ленин при разборе происходившей вокруг новейших открытий физики идеологической борьбы обращает внимание на то, что философские воззрения естествоиспытателя имеют большое значение при оценке им результатов научных исследований. На большом числе примеров он показывает, что некоторые ученые могут давать самые ценные открытия и вместе с тем, когда речь заходит о философских выводах, обобщениях, делать реакционные выводы, широко используемые идеалистами, теологами. Именно на этом основании Ленин пишет: «Ни единому из этих профессоров, способных давать самые ценные работы в специальных областях химии, истории, физики, нельзя верить ни в едином слове, раз речь заходит о философии. Почему? По той же причине, по которой ни единому профессору политической экономии, способному давать самые ценные работы в области фактических, специальных исследований, нельзя верить ни в одном слове, раз речь заходит об общей теории политической экономии. Ибо эта последняя — такая же партийная наука в современном обществе, как и гносеология. В общем и целом профессора-экономисты не что иное, как ученые приказчики класса капиталистов, и профессора философии — ученые приказчики теологов»20.

Из приведенных слов ясно, что В. И. Ленин пишет о партийности гносеологии, о партийности теоретико-познавательных, философских обобщений, которые делаются учеными, ибо в этих обобщениях всегда так или иначе проявляется их мировоззрение. В условиях господства в обществе идеалистических взглядов ученый либо уходит от подобных выводов, либо вынужден делать идеалистические выводы, иначе он подвергается нападкам, гонениям со стороны реакционных кругов общества. В. И. Ленин хорошо показал это на примере с Э. Геккелем, написавшим книгу «Мировые загадки». «Популярная книжечка,— отмечает Ленин,— сделалась орудием классовой борьбы. Профессора философии и теологии всех стран света принялись на тысячи ладов разносить и уничтожать Геккеля»21. И все это было вызвано тем, что книга пропитана духом естественноисторического материализма, непримиримостью ко всей казенной профессорской философии и теологии.

Подобная обстановка наблюдается и в современном капиталистическом обществе, и с ней ученым приходится считаться, что очень хорошо выразил известный немецкий физик В. Гейзенберг. «Ученый,— говорил он,— должен быть готов к тому, что благодаря новым экспериментальным данным могут быть изменены и самые основы его знания. Но это требование по двум соображениям снова представляло бы собой слишком большое упрощение нашего положения в жизни.

Первое соображение состоит в том, что весь образ нашего мышления формируется в нашей юности, благодаря тем идеям, с которыми мы в это время сталкиваемся, или благодаря тому, что мы вступаем в контакт с выдающимися личностями, у которых мы учимся. Этот образ мышления будет оказывать решающее влияние на всю нашу последующую работу, и вследствие этого вполне возможны затруднения в процессе приспособления к совершенно другим идеям и системам мышления. Второе соображение состоит в том, что мы входим в состав общества или коллектива. Это общество связывают воедино общие идеи, общий критерий моральных ценностей или общий язык, на котором говорят о всеобщих проблемах жизни. Эти общие идеи могут поддерживаться авторитетом церкви, партии или государства, и даже если это не будет иметь место, все равно очень трудно отойти от общепринятых идей, не противопоставляя себя обществу. Но результаты научных размышлений могут противоречить некоторым из общепринятых идей. Без сомнения, было бы неразумно требовать, чтобы ученый вообще не был лояльным членом общества, чтобы он принципиально отказался от всех благ, которые можно получить, принадлежа коллективу...»22 Исходя из этого, Гейзенберг предлагает обратиться «к старой проблеме двойственности истины»: в науке проявлять интеллектуальную честность, а философские обобщения делать в соответствии с тем, что требует общество.

Когда В. И. Ленин писал о необходимости внимательного анализа всего, что создано ученым, с тем чтобы взять самое ценное и отсечь реакционное, он как раз имел в виду именно такое положение естествоиспытателя, которое так хорошо охарактеризовано Гейзенбергом.

Сам Ленин блестяще использовал принцип партийности в философском анализе и обобщении естествознания. В «Материализме и эмпириокритицизме» он приводит много высказываний физиков и тщательно их анализирует. И очень часто выражает сожаление, когда ученый, давший анализ фактических данных науки, не сумел сделать из них правильных философских выводов. Например, при рассмотрении речи английского физика А. У. Риккера на съезде естествоиспытателей Ленин указывает на правильность основных его суждений и в то же время пишет о том, что этому физику недостает «только знания диалектического материализма (если не считать, конечно, тех очень важных житейских соображений, которые заставляют английских профессоров называть себя «агностиками»)»23, ибо имеющиеся в речи Риккера неточности происходят от непонимания соотношения абсолютной и относительной истины.

В. И. Ленин затрачивает много усилий на защиту естествоиспытателей от махистов, отстаивает честь ученых. Ярким примером является его защита знаменитого немецкого физика Генриха Герца, которого идеалисты Г. Коген, Г. Клейнпетер зачисляли в свои союзники. «На самом деле,— отмечает Ленин,— философское введение Г. Герца к его «Механике» показывает обычную точку зрения естествоиспытателя, напуганного профессорским воем против «метафизики» материализма, но никак не могущего преодолеть стихийного убеждения в реальности внешнего мира» 24.

Все это свидетельствует о том, что принцип партийности является научным по своей сущности и его последовательное применение при философском анализе естествознания оберегает науку от извращенного истолкования получаемых ею данных, а ученых — от необоснованного зачисления их в лагерь идеалистов. Только упрощенное понимание сущности этого принципа некоторыми учеными обусловило появление в нашей литературе неправильной оценки теории относительности, квантовой физики, кибернетики. На эти факты обычно ссылаются наши идеологические противники как на доказательство того, что принцип партийности якобы разрушает науку. На самом же деле не принцип партийности, а его нарушение, упрощение, вульгаризация привели отдельных представителей науки к неправильной оценке теорий. Вместо того чтобы, например, теорию относительности отделить от имевшихся в книге Эйнштейна махистских трактовок пространства, времени, а также разоблачить стремления идеалистов использовать эту научную теорию в своих реакционных целях, некоторые исследователи объявили ее идеалистическим вымыслом. Это же можно сказать и о квантовой теории, и о кибернетике. При этом было нарушено основное положение принципа партийности — необходимость отсечь все реакционные философские выводы при сохранении и положительной оценке научного содержания самих теорий и концепций. Столь же ошибочной была тенденция некоторых естествоиспытателей принять указанные теории с имевшимися идеалистическими их истолкованиями, что приводило к проникновению в советскую естественнонаучную литературу позитивистских взглядов.

Ленинское учение о партийности приобретает в наше время особое значение, так как идеологи империализма усиливают натиск на сознание людей социалистических стран. Они стремятся разложить социалистический лагерь изнутри, путем идеологической диверсии. Для этого многие буржуазные философы в форме «добрых советов» стараются очернить диалектический материализм. Например, неотомист из США Блекли в недавно вышедшей в свет книге «Советская теория познания» сначала, пытаясь сыграть на честолюбии советских философов, стремится столкнуть их друг с другом и породить сомнение в возможности единым фронтом защищать и развивать марксистскую философию, а затем под видом анализа существа происходящих в нашей стране дискуссий по проблемам логики подсказывает вывод о том, что якобы никакой диалектической логики нет. После этого он перечисляет подлежащие исключению из диалектического материализма проблемы, как якобы бессмысленные. К ним он относит марксистское учение об относительной и абсолютной истине, принцип причинности, материалистическую диалектику, принцип партийности. Иными словами, он советует отказаться от марксистской философии и развивать нечто другое. Для этого он с таким же видом «друга» рекомендует не пользоваться работами Энгельса по той причине, что они якобы являются позитивистскими, а также не обращаться к Ленину, потому что он, по его мнению, неогегельянец. Блекли старательно внушает мысли о том, что принцип партийности якобы уничтожает науку, а борьба против проникновения в науку, философию религии является бессмысленной.

Этот пример, как и ранее приведенные, свидетельствует о том, что марксистское учение о партийности философии было и остается орудием борьбы против врагов науки и научного мировоззрения.

Все вышесказанное показывает, что книга «Материализм и эмпириокритицизм» В. И. Ленина имеет не только огромное теоретическое значение как одна из важных вех в развитии марксистской философии, но и бесценное методологическое значение для анализа философских вопросов и проблем развития современного естествознания.

Примечания:

1 G. A. Wetter. Soviet Ideology Today. London, 1966, p. 31.

2 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 39—40.

3 G. A. Wetter. Soviet Ideology Today, p. 31.

4 М. Борн. Физика в жизни моего поколения. М., 1963, стр. 422.

5 Луи де Бройль. По тропам науки. М., 1962, стр. 307.

6 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 131.

7 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 149.

8 Там же, стр. 150.

9 И. Супек. Гуманистическая универсальность и естественнонаучное познание. В сб. «Материалы к симпозиуму «Диалектика и современное естествознание»», вып. 4. М., 1966, стр. 84.

10 «Известия», 13 сентября 1967 г.

11 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 266.

12 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 266.

13 Там же, стр. 280—281.

14 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 272—273.

15 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 275.

16 «Будущее пауки». Международный ежегодник, вып. второй. М., 1968, стр. 97—98.

17 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 137.

18 Там же, стр. 324.

19 «Будущее науки». Международный ежегодник, вып. второй, стр. 101-102.

20 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 363—364.

21 Там же, стр. 370.

22 В. Гейзенберг. Физика и философия. М., 1963, стр. 113.

23 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 293.

24 Там же, стр. 301.

 



 

 

ГЛАВА IV

«ФИЛОСОФСКИЕ ТЕТРАДИ» В. И. ЛЕНИНА И ИХ МЕСТО В РАЗВИТИИ МАРКСИСТСКОЙ ФИЛОСОФИИ

В «Философских тетрадях» получили разработку и развитие многие философские проблемы. Здесь мы имеем ряд важных замечаний по истории философии начиная от древнегреческих мыслителей до Гегеля и философов начала XX в., идеи о сущности исторического развития общества, о религии, о естествознании и т. д. Но за всем этим многообразным содержанием нельзя не видеть (несмотря на их литературно незавершенную форму, поскольку «Тетрадки по философии», как их озаглавил сам Ленин, представляют развитие мысли «для себя») основного: в центре внимания В. И. Ленина — проблемы материалистической диалектики.

Реальный контекст и смысл «Философских тетрадей» выявляется лишь в свете исторических условий и потребностей, которые возникли перед рабочим движением и его партией в период 1914—1916 гг. Первая мировая война показала, что эпоха сравнительно «спокойного» развития отошла в прошлое. Развитие классовой борьбы в новых, резко меняющихся условиях требовало максимальной гибкости в тактике, готовности к самой быстрой и неожиданной смене одной формы борьбы другою и, следовательно, такой же гибкости в способе мышления вождей рабочего класса, гибкости при соблюдении принципиальной генеральной линии. Условия борьбы диктовали потребность в разработке диалектики как единственно научного способа мышления.

Война безжалостно сорвала ложные покровы, обнажила тот злокачественный нарыв, который созрел внутри II Интернационала и привел его к гибели. Встал вопрос о разрыве с оппортунизмом, со всей системой мышления и действий, внедренной им в рабочее движение, об исцелении последнего от разлагающего влияния оппортунизма. Теоретическим основанием оппортунизма была подмена диалектики софистикой и эклектикой. Выявление этих методологических корней также требовало освоения уроков истории диалектики, последовательного применения диалектики к процессу познания.

Но война есть лишь продолжение политики определенных классов насильственными средствами. Поэтому выработка стратегии и тактики пролетариата в назревающей социальной революции в связи с мировой войной могла основываться на глубоко теоретическом анализе всей совокупности общественных отношений в новую стадию, в которую вступил капитализм с начала XX в. Для того чтобы постигнуть экономическую сущность империализма, возвыситься от эмпирически констатируемых и бросавшихся в глаза даже буржуазным экономистам отдельных черт до теории империализма, нужна была последовательная разработка диалектики как метода исследования.

Сама острота практических проблем, с которыми столкнулся В. И. Ленин как революционер и теоретик, требовала величайшей ясности и четкости теоретической позиции, последовательного проведения строго научной, революционной точки зрения марксизма. Таким образом, содержание «Философских тетрадей» может быть выявлено в контексте истории ленинизма в целом, в свете предшествующих теоретических исследований Ленина, возникших в ходе кристаллизации его собственной позиции, отличной от принятого среди теоретиков II Интернационала понимания марксизма, главная особенность которого состояла в поверхностном, эклектическом усвоении марксизма, принятии его отдельных выводов вне освоения марксизма как целостной теоретической системы. Этим определялось ложное толкование или незнание как тех частей теории, которые отбрасывались, так и тех, которые принимались. Но поразительной была та враждебность, с которой была встречена диалектика, т. е. дух, стиль, способ мышления марксизма, его революционно-критическая ориентация, среди самых различных кругов, якобы принявших марксизм. Может быть, с наибольшей откровенностью внутри социал-демократического движения высказался Э. Бернштейн, квалифицировав диалектику как «предательский элемент»1 в марксизме. Вполне понятно также, почему он считал необходимым дополнить марксизм «философским», «гносеологическим» обоснованием, ибо он не видел такого обоснования в материалистической диалектике. В статье «Диалектика и развитие», где он утверждает пагубность влияния гегелевской диалектики на Маркса, выдвигается положение о том что диалектика годится лишь для философии, признающей идеальность пространства и времени. Бернштейн прямо писал, что экономическое понимание истории есть именно экономическое, «а не материалистическое в философском смысле этого слова»2.

Такая трактовка возможна лишь при игнорировании того, что материалистическое понимание истории связано с определенной теорией познания, разрешающей вопрос об отношении мышления к бытию не только в материалистическом, но и диалектическом духе,— с диалектико-материалистической теорией познания. Концепция «экономического материализма» вульгаризирует марксизм. Для нее человек лишь «homo economicus», все общественные явления механически сводятся к экономическим условиям, а явления духовной жизни параллельны изменениям, происходящим в экономических отношениях.

Такое понимание необходимо дополнялось, например у Бернштейна, тезисом о «самостоятельности политических и идеологических факторов», о роли этического долженствования. Методология исторического материализма исключает понятие равнозначных «факторов», рассматривая общество как систему, имеющую материальное основание, но не сводящуюся к нему, систему, находящуюся в развитии. Эта система во всех ее проявлениях представляет собой итог и условие чувственно-предметной деятельности людей.

В числе причин, мешавших усвоению философских основ марксизма, следует назвать распространение вульгарных представлений о диалектике. Предрассудок против слова «материализм», о котором говорил Энгельс, не угас, а, наоборот, расцвел пышным цветом в связи с борьбой против материализма Маркса.

Критика теории Маркса к концу XIX в. претерпела существенные изменения. Характер этих изменений Ленин рельефно выразил в положении: диалектика истории такова, что заставляет врагов марксизма надевать на себя одежду марксистов. Опасность состояла в том, что эта буржуазная критика дополнялась критикой со стороны ревизионистского течения внутри социал-демократического движения. Вслед за буржуазными профессорами, провозгласившими лозунг «назад к Канту», ревизионисты требовали «дополнения» марксизма неокантианством. Именно агностические выводы кантианства, его вульгарная сторона, преклонение перед непосредственной очевидностью как нельзя лучше отвечали «позитивному» утверждению существующего.

В России после выхода в свет первого тома «Капитала» экономическое учение Маркса проникло всюду, в том числе и на профессорскую кафедру. Но даже такой экономист, как Н. И. Зибер, глубоко освоивший «Капитал», негативно отнесся к диалектике, считая ее приемлемой лишь в качестве своеобразной формы метода теории эволюции. В этом сказалось распространенное в буржуазной литературе смешение теории марксизма с антропологизмом, эволюционизмом (в духе Спенсера) и другими философскими направлениями XIX в., смазывающее специфические особенности марксизма.

Представители «легального марксизма» (П. Струве, Туган-Барановский), на первых порах ограничивавшиеся утверждением об отсутствии в марксизме философского обоснования, по мере роста рабочего движения перешли на позиции идеализма и отказались от марксизма. И для них постепенность, отсутствие взаимного превращения есть абсолютный теоретико-познавательный постулат, нарушаемый марксизмом.

В пропаганде, обосновании и изложении всех сторон теории марксизма, в том числе и его философии, большую роль сыграл Г. В. Плеханов. Но дальнейшему развитию диалектики именно как теории и он не уделял должного внимания.

С самого начала своей теоретической и практической деятельности в качестве марксиста В. И. Ленин обращал особенное внимание на дух, на суть марксизма, на «драгоценные приемы» исследования, на диалектику. Среди теоретиков II Интернационала было хорошим тоном противопоставлять серьезность, основательность занятий Маркса в области политической экономии якобы легковесности и самообману, недостаточной «критичности» его мышления в философии, в теории познания. Но действительно критическое и революционное содержание «Капитала» не может быть правильно понято вне его мировоззренческих и методологических предпосылок, вне диалектики, связанной преемственно с «Логикой» Гегеля. В этом свете ясной становится категоричность ленинского афоризма: «Нельзя вполне понять «Капитала» Маркса и особенно его I главы, не проштудировав и не поняв всей Логики Гегеля. Следовательно, никто из марксистов не понял Маркса 1/2 века спустя!!»3

Уже в основном своем философском произведении — «Материализм и эмпириокритицизм» Ленин определил своеобразие тех задач, которые поставила новая историческая эпоха перед марксистами в области философии. Если Маркс и Энгельс в силу полемики с историческим идеализмом главное внимание обратили на проблемы материалистического понимания истории, то в новую историческую эпоху, эпоху изменившейся тактики борьбы буржуазной философии против марксизма и крутой ломки общественных отношений и научных понятий, на первый план встали проблемы гносеологии. Дальнейшая разработка вопросов применения диалектики к пониманию процесса познания нашла выражение во втором основном философском произведении В. И. Ленина — «Философских тетрадях».

Если Ленин говорит о перемещении центра тяжести в философии марксизма на гносеологию (а это связано с такими вопросами, как анализ понятий, умение оперировать с ними и т. д.), то это не означает, что философия исчерпывается постановкой сугубо теоретико-познавательных вопросов в традиционном духе. Решительно и категорически марксизм отвергает кантианское понимание гносеологии, как узкое, одностороннее, ложное, поскольку оно рассматривает познание как нечто замкнутое в сфере субъективного сознания. С марксистской точки зрения теория познания немыслима вне освоения объективного мира, законы которого и воспроизводятся в человеческом мышлении. В этом свете становится понятным, почему В. И. Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме» все основные проблемы и понятия диалектического материализма рассматривал как гносеологические.

Специфика марксистской постановки проблем теории познания в том и состоит, что они теснейшим образом, органически увязываются с критическим осмыслением действительности и методом ее революционного преобразования. Вернее, не увязываются, а как раз представляют орудие такого осмысления и преобразования действительности.

Ведь вопрос об отношении мышления к бытию есть вопрос об отношении человека к действительности, вопрос о том, относится ли он к ней бессознательно-стихийно, находясь под давлением ближайших обстоятельств и потребы дня, или относится сознательно, критически определяя свою партийную позицию к действительности через теоретически продуманные понятия.

Развитие естествознания, существенно изменившее теоретическое отношение человека к природе, и развитие капиталистического общества, подведшее человечество к новой революционной эпохе, требовали критического переосмысления, развития, уточнения многих понятий марксизма, чтобы они стали адекватными изменившейся общественно-исторической действительности. «Жизнь» понятий состоит лишь в их изменчивости; пытаться сохранить их аутентичность вне развития, вне соприкосновения с действительностью — значит изменять диалектике и следовать лишь догматически усвоенным схемам действительности, под которые можно подогнать «все, что угодно», т. е. впасть в произвол и субъективизм. Фундаментальной основой, казалось бы, «рафинированной» работы по совершенствованию системы понятий, в которых анализируется действительность, работы, исключительно важной, жизненно необходимой для определения стратегии и тактики рабочего класса, и является всесторонний анализ проблем диалектики в «Философских тетрадях».

2

Главным в «Философских тетрадях» является дальнейшая разработка диалектики как философской науки, как общей теории развития, представленной во всем богатстве ее законов и категорий, позволяющих отразить объективные закономерности исторического процесса. В этой связи Ленин особо предостерегает от сведения диалектики к «сумме примеров». Ее сущность как метода познания и революционного преобразования действительности в том и обнаруживается, что она дает средства для понимания развития во всей его противоречивости и всесторонности, раскрывает, как присущая объективному миру диалектика проявляется в практической и познавательной деятельности людей. Диалектика, для Ленина, есть общая теория развития, логика и теория познания.

Смысл этого положения заключается в преодолении обособления учения о бытии от учения о познании и логике, в утверждении диалектики как единой философской науки, которая изучает выявляемую в ходе исторического развития знания объективную диалектику вещей, составляющую содержание логики мышления.

Совпадение законов объективного мира и законов познающего мышления, неотделимость познания от действительности: прослеживается в каждом акте познания. Построение человеческого мышления в соответствии с универсальными законами развития объективного мира определяется универсальным характером отражательной деятельности человека. Последняя же целиком определена универсальным способом жизнедеятельности человека, производством. Практика как чувственно-предметная деятельность конституирует логическое отражение как активное воспроизведение объективной закономерности вещей.

Специфика труда и всей чувственно-предметной деятельности, возникающей на его основе, состоит в том, что в них процесс обмена веществ с природой совершается через подчинение способа деятельности природе объекта. В труде осуществляется единство практического и теоретического отношения человека к действительности, переход логики бытия в логику познания. «Деятельность человека, составившего себе объективную картину мира, изменяет внешнюю действительность, уничтожает ее определенность ( = меняет те или иные ее стороны, качества) и таким образом отнимает у нее черты кажимости, внешности и ничтожности, делает ее само-в-себе и само-для-себя сущей ( = объективно истинной) »4.

В противовес созерцательному материализму, понимавшему познание как пассивный, зеркально-мертвый акт, Ленин показывает, что знание детерминируется и собственными закономерностями. Но последние представляют «накопленный опыт», воспроизведение сущности и внутренних закономерностей развития объективного мира, освоенных в ходе чувственно-предметного преобразования действительности. Такая концепция в корне противоположна идеализму, возвеличивающему «активность» мышления. Она показывает, что человеческое познание определяется объективным миром не только по содержанию, но и по форме, по логической структуре и организации процесса познания.

Понимание отношения законов мышления к законам объективного мира, которое развивает В. И. Ленин вслед за Марксом и Энгельсом, связано с признанием логических структур как общественно выработанных и апробированных средств отражения и потому несовместимо с натуралистическим толкованием познания как простого контакта индивида с окружающим миром или контакта головного мозга индивида с окружающей средой.

Логика формируется по мере практического освоения мира, по мере выделения человека из природы. Логические категории, составляющие «ступеньки выделения», «узловые пункты» в сети овладения и познания природы, с одной стороны, характеризуют свойства и стороны реальности, а с другой, являются логическими формами, в которых фиксируется знание об объективном мире.

Система категорий образует логику познания, отражает последовательность, закономерность познания. Вся предшествующая история познания какого-либо предмета рассматривается как то русло, по которому развивается наша мысль, всегда вынужденная исходить из идейных предпосылок, накопленных предшествующими поколениями. Значит, логическое предполагает историческое. Теория познания опирается на исторически развившуюся «практику» познания.

Ключом к пониманию формирования логики является следующее ленинское положение: «Перед человеком сеть явлений природы. Инстинктивный человек, дикарь, не выделяет себя из природы. Сознательный человек выделяет, категории суть ступеньки выделения, т. е. познания мира, узловые пункты в сети, помогающие познавать ее и овладевать ею»5.

Категории выявляют свою методологическую роль не в качестве рецептов и отмычек, а лишь путем последовательного анализа фактов: анализируя факты, мы вынуждены оперировать с определенными логическими категориями. Изучение категорий как итогов процесса познания, являющихся в то же время логическими условиями и законами теоретического познания, должно опираться на реальное функционирование категорий в истории отдельных наук и в их современном составе.

В «Философских тетрадях» Ленин с особой настойчивостью показывает, что центральным пунктом диалектики является учение о противоречиях. «Раздвоение единого и познание противоречивых частей... есть суть... диалектики. Так именно ставит вопрос и Гегель (Аристотель в своей «Метафизике» постоянно бьется около этого и борется с Гераклитом respective с гераклитовскими идеями)» 6.

Но наиболее трудным и в то же время центральным моментом для понимания закона единства и борьбы противоположностей является тот, который указывает, что это не только закон развития реальности, но и закон познания. Это самое трудное и главное потому, что, признавая развитие, но не доходя до признания противоречия в познании, которое отражает это развитие, мы не сделали даже половину дела. Что движение существует, это наглядно дано каждому. «...Вопрос не о том, есть ли движение, а о том, как его выразить в логике понятий» 7.

Противоречие как реальный и объяснительный принцип, возникнув в древности, никогда не угасало, претерпевая модификации и преобразования, срывы и подъемы, непрерывно воспроизводя себя в истории науки как внутренний импульс процесса познания. Объективная реальность есть предпосылка, основа познания. Познание есть отражение бытия. Но если не ограничиваться лишь абстрактным признанием существования мира, как вещи в себе, о которой мы ничего не можем знать, кроме факта ее голой объективности, а перейти к конкретным утверждениям о мире и его закономерностях, то поневоле приходится выявлять тот конкретный логический, познавательный модус, способ, в ключе которого эти суждения производятся. С познавательной точки зрения, без уяснения способа конструктивного постижения вещей объективного мира, вне реальных познавательных средств мы лишаемся права делать конкретные утверждения о мире. Мы можем тогда вместе с Кратилом (опошлившим диалектику Гераклита) только показывать пальцем или вместе с Горгием сказать: то, что невыразимо, непознаваемо, то, что непознаваемо, не существует.

Постижение, понимание невозможно вне процесса познания, а в этом процессе движение, развитие раскрывается лишь благодаря принципу совпадения противоположностей, или, иначе, закону единства и борьбы противоположностей. «И в этом суть диалектики. Эту-то суть и выражает формула: единство, тождество противоположностей»8.

Очень важно отметить то обстоятельство, что, с точки зрения В. И. Ленина, категория противоречия выступает в научном исследовании на ступени познания сущности предмета, которая достижима в составе научной теории предмета, в рамках общего хода движения человеческого знания от абстрактного к конкретному. Но сущность вещей тоже относительна, подвижна как в объективном смысле, так и в том субъективном смысле, что не «ухватывается» человеческим умом раз и навсегда, а постигается в переходе от сущности первого порядка к сущности второго порядка и т. д.

Иногда отдельные философы представляли диалектику как недостаток умственной культуры, как утверждение, что тот, кто нагромождает противоречия, тот и подлинный диалектик. Здесь мы подходим к пункту, который отделяет диалектику от софистики и эклектики, ибо диалектика признает только такие противоречия в процессе познания, которые являются копией с реальных противоречий, именно потому, что мы не можем познать их иначе, как путем перелива, путем перехода от одного понятия к другому. Поэтому Ленин говорил, что диалектика — это есть гибкость понятий, доходящая до тождества противоположностей, гибкость, примененная объективно.

Иное дело софистика и эклектика. Между софистикой и эклектикой, с одной стороны, и диалектикой — с другой, имеется внешнее сходство. И та и другая стороны признают противоречия в процессе познания. Но это внешнее сходство не должно скрывать от нас гораздо более глубокого, фундаментального их различия — противоположности. Софистика — это увлечение противоречиями, которые отнюдь не связаны с реальными противоречиями, возникают из двусмысленности терминов, из игры слов, неточного употребления терминов и т. д.

Пожалуй, если само по себе голое признание противоречия в виде языковой антиномии есть диалектика, то не только гений или глупец окажутся рядом, но и самый завзятый мещанин с присущим ему клубком противоречий в морали и поведении (одна мораль—для дома, противоположная ей — для службы; одно поведение — в отношении к подчиненным, другое — к начальству и т. д.) окажется вдруг образцовым диалектиком.

Подчеркивание Лениным в «Философских тетрадях» объективности противоречий, воспроизводимых в логике понятий, отличает диалектику от софистики и эклектики. Ленин еще в книге «Материализм и эмпириокритицизм» писал, что признавать объективность истины — значит так или иначе признавать ее абсолютность, направляя этот довод против релятивизма. Развивая эту мысль во фрагменте «К вопросу о диалектике», он объединяет скептицизм, релятивизм, софистику как родственные направления одним определением— субъективизм. Общим для этих направлений является то, что относительность противоположения истины и заблуждения трактуется ими как полное отсутствие различий. Подвижность всех граней в действительности отождествляется с их неразличимостью. Такая позиция может быть или изощренным способом оправдания чего угодно, или смущением перед сложностью действительности, неумением выработать собственную линию ориентации. Какая конкретно грань переходит в другую, при каких конкретных условиях — такова диалектико-материалистическая постановка вопроса.

В качестве второго важного критерия противоположности диалектики софистике Ленин выделяет вопрос о связи относительного и абсолютного в процессе познания. «...Отличие субъективизма (скептицизма и софистики etc.) от диалектики, между прочим, то, что в (объективной) диалектике относительно (релятивно) и различие между релятивным и абсолютным. Для объективной диалектики в релятивном есть абсолютное. Для субъективизма и софистики релятивное только релятивно и исключает абсолютное»9.

Софистика и эклектика со свойственным им внешним соединением различных определений предмета, со ссылками на подвижность граней вообще без конкретного анализа конкретной ситуации, как показал В. И. Ленин в своих работах, органически связанных с «Философскими тетрадями», являются «теоретической основой» непоследовательности, эквилибристики на «политическом канате». Извращенная диалектика оказывается, как это было и в древнегреческой философии, мостиком к софистике, средством тончайшей подделки оппортунизма под марксизм. Эта сторона ленинской постановки вопроса особенно актуальна в наше время, когда всевозможные правооппортунистические и леворевизионистские, сектантские элементы извращают марксизм под видом применения «диалектики», подменяя последнюю софистикой.

Ленин неоднократно употребляет образные выражения «жизнь», «живая жизнь», «жизненность», считая их синонимом действительности, находящейся в «самодвижении», в противоположность «мертвому», «омертвленному» образу бытия, который характерен для метафизической концепции развития. Закон единства и борьбы противоположностей выделяется как существеннейшая черта диалектики потому, что в нем раскрывается «корень» жизненности, что он является условием познания всех процессов мира «в их живой жизни». Это означает, что он является ключевым моментом в понимании всеобщих форм движения. Но одновременно Ленин поясняет, что «ядром» диалектики лишь «кратко» схватывается суть диалектики, что раскрытие этой сути требует конкретизации, разъяснения и развития. В этом смысл другого характерного момента ленинского определения — многосторонности диалектики.

О богатстве разработки Лениным в «Философских тетрадях» теории диалектики свидетельствует то, что он помимо основных законов диалектики глубоко анализирует категории субъекта, объекта, практики, сущности, субстанции и др. Им даны важные указания для освоения логики «Капитала» как образца в понимании диалектики, как метода познания. Гениальный очерк теоретического содержания диалектики как учения о законах объективного мира и его познания дан во фрагменте «К вопросу о диалектике». Представление о ее богатстве дает ленинское изложение 16 элементов диалектики.

Мысли и идеи Ленина о принципиальных контурах и содержании диалектики как философской науки выступают в «Философских тетрадях» в качестве глубоко мотивированных историей знаний вообще, историей философии в особенности, в виде вывода из этой истории. Но с этой точки зрения по-иному предстает и сама история философии, которая оказывается не чем иным, как внутренне закономерным процессом становления материалистической диалектики.

Для теоретических исследований Ленина в «Философских тетрадях», построенных на материале истории философии, характерны две особенности. Первая состоит в строгом соблюдении принципа партийности, в последовательном проведении материалистической точки зрения, в борьбе против всяких отступлений от нее. Отмечая «плюсы» домарксовского материализма, Ленин углубляет, дополняет и развивает материализм. Что касается идеалистических систем, то, резко критикуя их основные положения, он дает образцы материалистического истолкования рациональных идей, содержащихся в извращенном виде в этих системах.

Вторая особенность состоит в том, что содержание «Философских тетрадей» ни в коем случае не ограничивается комментариями и мыслями, возникшими «по поводу», по ходу чтения. Наоборот, оценки, замечания и развернутое изложение собственных мыслей Ленина выступают как результат осмысления, переработки, критики конспектируемого материала. Именно конструктивная критика, анализ и преодоление той или иной точки зрения являются тем методом, пользуясь которым Ленин формулирует новые выводы, обрисовывая контуры и содержание диалектики как философской науки.

В позитивной разработке проблем диалектики Ленин исходит из критики как кантианства, так и идеалистической диалектики Гегеля (значительную часть «Философских тетрадей» занимают конспекты трудов Гегеля). При этом он постоянно опирается на то развитие диалектики, которое она получила в работах Маркса и Энгельса.

Оценивая отдельные философские системы, Ленин дает образец историко-философского исследования. И здесь обращает на себя внимание поистине скрупулезный анализ источников, сочетающийся с последовательно материалистическим, а значит, подлинно объективным подходом к философскому наследию. Так, изучая «Лекции о сущности религии» Фейербаха, Ленин особенно выделяет те места, где раскрываются основы материализма, подчеркивает заслуги Фейербаха в разоблачении гносеологических корней религии и идеализма. Все свежее, ценное, идущее в русле науки тщательно фиксируется, уточняется, развивается Лениным.

Вместе с тем он глубоко характеризует слабости и недостатки предшествовавших марксизму материалистических систем, показывает, как и в чем марксизм преодолевает их ограниченность.

Именно так подходит он к Фейербаху. Основные недостатки и достоинства философии Фейербаха отчетливо предстают в конспекте «Лекций о сущности религии», где Ленин отмечает просветительский характер атеизма Фейербаха, узость антропологического, натуралистического понимания сущности человека и т. д.

Большой научный интерес представляет ленинская оценка древнегреческой философии. Последняя характеризуется так: в ней намечены все моменты, которые развернуты в истории познания впоследствии. Вот почему конспект лекций Гегеля по древнегреческой философии имеет большое теоретическое значение для изучения диалектики. Ленинский анализ позволяет раскрыть своеобразие древнегреческой диалектики, обозначаемое обычно термином «наивная». Оно состоит в свежести, поисках, умении почувствовать проблемы, связанные с развитием, поставить их и в неумении разрешить силами еще не окрепшей, только что освобождающейся от влияния мифологии мысли, лишенной фундамента конкретных знаний. Греческие философы, пишет В. И. Ленин, «подошли» к диалектике, «но не сладили с ней»10.

Большое внимание уделяет Ленин в «Философских тетрадях» процессу формирования философии марксизма. Следует иметь в виду, что такие важные для понимания эволюции марксизма труды, как «Немецкая идеология» и «Экономическо-философские рукописи 1844 г.», были опубликованы лишь в 30-х годах XX в. Тем не менее Ленин проницательно и глубоко характеризует становление марксизма, анализируя содержание «Святого семейства» — первого совместного произведения Маркса и Энгельса. Афористически меткой является общая оценка произведения: «Маркс подходит здесь от гегелевой философии к социализму: переход наблюдается явственно — видно, чем уже овладел Маркс и как он переходит к новому кругу идей» 11.

Речь идет прежде всего об идее производственных отношений как базисе, фундаменте всех других общественных связей и отношений. Ленин называет ее основной идеей всей «системы» Маркса. Действительно, она — ключ к материалистическому пониманию истории, потому что из всех явлений общественной жизни выделяется область материальных отношений, которые не только не зависят от сознания, а, наоборот, определяют его. Но в этом же заложена основа материалистической диалектики. Наконец, здесь исток главнейшего вывода марксизма — о всемирно-исторической роли рабочего класса как творца нового общества. Возникновение всех составных частей марксизма протекало одновременно в связи с переходом Маркса и Энгельса на позиции революционного пролетариата.

Маркс и Энгельс с материалистических позиций подвергают критике то решение конкретных политических проблем, которое предлагали младогегельянцы. Оставшись в тенетах гегельянства, идеализма, последние сводили всю историю к теоретической деятельности критически мыслящих личностей. Маркс и Энгельс прежде всего обрушиваются на аристократический индивидуализм, приводящий к культу «выдающихся» личностей — «героев». В. И. Ленин с исключительной тщательностью отнесся к этой критике, столь родственной той борьбе, которую пришлось ему самому вести с теориями народников.

Ленин подчеркивает мысль Маркса о том, что вместе с основательностью исторического действия растет объем массы, делом которой оно является. Эта мысль чрезвычайно важна для практического действия, для той социальной революции, которая назревала и к которой Ленин подготовлял партию и массы. Обобщая позже опыт этой революции, он расширил и углубил представление об активности масс в историческом процессе. В борьбе с различными «левыми» течениями Ленин предостерегал от мнения, что победоносную социалистическую революцию можно сделать силами лишь одного авангарда. Революция требует активного участия самых широких народных масс, которые могут учиться и учатся на собственном политическом опыте.

Второй аспект, который выявляет Ленин в марксистской критике младогегельянцев, состоит в анализе истоков их консервативности, несмотря на внешне революционный характер их взглядов. Эти истоки состоят в том, что младогегельянцы сводили все практические проблемы к теоретическим, к их осознанию. Маркс и Энгельс считают, напротив, что решение находится в области действия, что идеи сами по себе никогда не выводили за пределы того, осознанием чего они являются.

3

Взлет философской мысли, заключенный в «Философских тетрадях», не был бесследным. Он дал богатые плоды во всей последующей теоретической и практической деятельности великого мыслителя-революционера, доказывая, что теория диалектики действительно является «живой душой» марксизма, его особой незаменимой частью, выполняющей роль орудия подлинно марксистской ориентировки в реальной диалектике истории. Отдельные замечания и обобщения философского характера, содержащиеся в последующих работах, даже текстуально «продолжают» линию рассуждений Ленина в «Философских тетрадях», но уже не на основе истории диалектики, а в ходе изучения «конкретного дела», в связи с тем, что «пришлось делать» практически историю. В известной мере метод мышления, логико-методологический каркас, воплощенный в исследованиях В. И. Ленина по империализму, государству и революции, по проблемам войны, социалистического строительства и т. д., был заготовлен заранее, в ходе той напряженной работы мысли, которая отразилась в «Философских тетрадях».

В книге «Империализм, как высшая стадия капитализма» Ленин воплотил в конкретном экономическом исследовании и доказал как неоспоримый факт, что только материалистическая диалектика Маркса адекватно выражает требования науки XX в. в подходе к выяснению сущности империализма, без нее не могло быть и речи о конкретно-исторической оценке империалистической войны и всех острых политических вопросов эпохи.

Позитивное построение теории империализма совершается Лениным в ходе критики неокантианской методологии, которую воплощали в области изучения империализма Пленге, Гильфердинг, Шульце-Геверниц, Адлер. В то же время он показывает, что буржуазные представления о «справедливости» в мире получения капиталистической прибыли направляют мышление узких специалистов-экономистов или «приват-спекулянтов», вообще игнорирующих роль философии и методологии, по стезе и рецептам кантианской методологии: преклонение перед видимостью, явлением, принижение объективной истинности результатов теоретического мышления. Именно потому, что задачей «науки, как таковой» признается лишь описание, за ее пределами считается возможным утверждать и освящать что угодно. В этом — причина соединения ошибочных теоретических рассуждений с неусвоенным фактическим материалом, характерного для всей буржуазной литературы о «новейшей стадии» в развитии капитализма.

Переход от свободной конкуренции к монополии В. И. Ленин рассматривает как процесс качественный, но отнюдь не снимающий, а, наоборот, обостряющий все противоречия капитализма. В этой связи он характеризует как прудонизм («взять хорошее, отбросить дурное») теорию Каутского о возможности ультраимпериализма, перспектива которого якобы определяется снятием случайных наростов капитализма, устранением его противоречий и созданием организованного мирового хозяйства. Полностью отрывая политику от экономики, отходя от материализма, Каутский характеризует империализм лишь как стремление, предпочтение определенной политики, объективно не мотивированное системой монополистического капитала.

Коренной гносеологический порок теоретических построений ревизионистов В. И. Ленин усматривал в сведении диалектики к сумме примеров, к пустой схеме, в неумении применять ее как теорию познания, логику, как принцип всякого исследования, в разрыве теории и практики. Поэтому теоретики II Интернационала не смогли понять характер новой эпохи, дать правильную оценку империалистической войне, оказались недиалектиками в разработке тактики пролетариата.

Ленинская стратегия и тактика классовой борьбы — яркий образец применения диалектики к политике, умения в сложном переплетении событий схватывать картину политической жизни в целом, извлекать из опыта революций и даже поражений «урок исторической диалектики, урок понимания, уменья и искусства вести политическую борьбу»12. С трудностью выражения движения в понятиях, перед которой пасуют метафизики и которая составляет пробный камень диалектики, приходится сталкиваться и в политической жизни. В ней тоже все подвижно. Но диалектика требует не приостанавливания движения, а улавливания своеобразия, особенности того или иного момента, не упуская из виду всей цепи развития.

Фундаментальное положение о включении практики в теорию познания, которому Ленин уделяет большое внимание в «Философских тетрадях», решающим образом определило политические и практические ленинские выводы применительно к тактике пролетариата. Теоретическое изучение не может предвосхитить все детали практической борьбы заранее, так чтобы исполнителям пришлось только выполнить «запрограммированное действие». Прежде всего исход ее определяется решительностью, организованностью борющихся масс.

Необходимость подведения масс к революционному действию и сознанию через их собственный политический опыт означает, что философия марксизма не подходит к массам «аристократически», с готовыми рецептами, а является подлинно демократической, а потому и исторической философией, которая разрабатывает и приводит в систему принципы и проблемы, которые возникают из практической деятельности масс. «Обратная связь» состоит в том, что «обновленный житейский смысл» (А. Грамши) опыта самих масс придает их деятельности целенаправленный характер, превращая теорию в материальную силу. Тем самым философское познание мыслится как социальный акт, проникающий в определенную массу людей, овладевающий ею и вызывающий к жизни практическую деятельность и волю. «Масса людей, приведенная к единому и последовательному образу осмысления реальной действительности,— это «философский» факт, куда более значительный и «оригинальный», чем открытие каким-нибудь философским «гением» новой истины, остающейся достоянием узких групп интеллигенции» 13.

«Философские тетради» — важнейшая веха в развитии Лениным учения диалектического материализма. Богатство мыслей и идей, содержащихся в них, трудно выразить кратко, поэтому приходится давать общую их оценку. Это — богатейшая духовная сокровищница, которая уже до сих пор немало дала для дальнейшей разработки теории марксизма и которая — нет сомнения — и в дальнейшем будет служить делу обогащения теории и практики коммунистического преобразования мира.

Примечания:

1 Э. Бернштейн. Социальные проблемы. Спб., 1906, стр. 38.

2 Э. Бернштейн. Теория и практика современной социал-демократии. Спб.,1906, стр. 14.

3 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 162.

4 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 198.

5 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 85.

6 Там же, стр. 316.

7 Там же, стр. 230.

8 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 233.

9 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 317.

10 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 326.

11 Там же, стр. 8.

12 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 41, стр. 10.

13 А. Грамши. Избр. произв., т. 3. М., 1959, стр. 14.

 



 

ГЛАВА V

РАЗВИТИЕ В. И. ЛЕНИНЫМ ДИАЛЕКТИКИ В ПЕРИОД ПОДГОТОВКИ И ПРОВЕДЕНИЯ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

1

Теоретический гений В. И. Ленина с особой силой проявился накануне Великого Октября. В период между Февральской буржуазно-демократической и Октябрьской социалистической революцией им было написано свыше 250 различных теоретических работ, статей, докладов, в том числе знаменитая работа «Государство и революция».

Основные проблемы, творчески разработанные Лениным перед Октябрем, были следующие: революция и пути ее развития, вооруженное восстание, формы перехода от старого строя к новому. Все эти проблемы решались Лениным с позиций научного метода — материалистической диалектики. Разумеется, здесь излагаются только некоторые наиболее важные мысли, обобщения, выводы в области диалектики, сделанные Лениным на основе изучения явлений и процессов той бурной исторической эпохи.

Обстановка перехода от Февральской буржуазно-демократической революции к революции социалистической, подготовка и проведение последней ставили ряд неотложных практических вопросов огромной важности, которые большевистская партия должна была решать быстро и безошибочно. Из всей суммы таких вопросов первостепенное значение, от правильного разрешения которых зависела победа рабочего класса, имели: вопрос об особенностях, своеобразии осуществления буржуазно-демократической революции и перехода к революции социалистической и вопрос о подготовке и проведении вооруженного восстания.

Определяя неизведанные ранее пути перехода от капитализма к социализму и решая главнейшие задачи периода февраля — октября 1917 г., Ленин опирался на материалистическую диалектику, творчески разрабатывал и применял ее законы, категории и принципы. Ленинские труды того времени дают основания наметить некоторые диалектические принципы, из которых исходил Ленин, разрабатывая конкретные ступени, формы, меры перехода к социалистической революции.

Исследуя закономерности той исторической обстановки, и прежде всего особенности буржуазно-демократической революции и путей перехода к революции социалистической, Ленин применил марксистское положение о соотношении общего, особенного и единичного как методологический принцип подхода к изучению новой эпохи. Наиболее общие законы и категории диалектики, проявляясь в различных исторических эпохах, сами претерпевают известную конкретизацию. Без учета этой особенности невозможна практическая деятельность в новых условиях. Законы диалектики именно вследствие своей всеобщности не могут иметь одинакового проявления в различной конкретно-исторической обстановке. Отсюда единство и диалектическая взаимосвязь общего и особенного в действии этих законов.

Подчеркивая решающее значение данного принципа диалектики, Ленин еще до победы Октябрьской революции писал в одном из писем к И. Арманд: «Весь дух марксизма, вся его система требует, чтобы каждое положение рассматривать лишь (а) исторически; ((3) лишь в связи с другими; (у) лишь в связи с конкретным опытом истории»1.

Здесь утверждается необходимость исторического подхода к понятиям, рассмотрения их в связи и обусловленности друг другом, включения практики в понятия. Только при соблюдении этих условий возможно истинное отражение действительности и раскрытие сущности явлений.

С тех же позиций диалектической логики Ленин полемизировал с Каменевым по вопросу об этапах развития революции в России. Как известно, после Февральской революции установился период двоевластия — одновременного существования власти Советов и Временного правительства. Обстановка была чрезвычайно сложной, противоречивой и менялась с каждым днем. Ленин утверждал, что буржуазно-демократическая революция окончилась и необходимо вести подготовку к революции социалистической. Каменев возражал на том основании, что не все задачи буржуазно-демократического этапа решены. Это, конечно, верно, отвечал Ленин, но в конкретной обстановке периода двоевластия, при наличии соглашения мелкой буржуазии с буржуазным правительством революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства не решит эти задачи. Следует помнить, что у этой формы диктатуры, как у всего на свете, есть прошлое и будущее. Прошлое для нее — победа над царизмом, будущее — социалистическая революция и диктатура пролетариата. Поэтому неверно, как делал Каменев, сводить все только к вопросу, окончена буржуазно-демократическая революция или нет, и решать этот вопрос, беря настоящее в соотношении с прошлым и забывая о будущем.

Ленин писал: «Этому вопросу придана та абстрактная, простая, одноцветная, если можно так выразиться, постановка, которая не соответствует объективной действительности. Кто ставит так вопрос, кто спрашивает теперь: «закончена ли буржуазно-демократическая революция» и только,— тот лишает себя возможности понять чрезвычайно сложную, по меньшей мере «двухцветную» действительность. Это в теории. А на практике — тот сдается беспомощно мелкобуржуазной революционности»2.

На этом примере видно, что Ленин оценивает текущий момент с позиций конкретно-исторического анализа, всестороннего учета обстановки, в движении, в процессе развития. Только такой диалектический подход дает возможность раскрыть сущность сложных процессов и предохраняет от ошибок. «Марксизм требует от нас самого точного, объективно проверимого учета соотношения классов и конкретных особенностей каждого исторического момента. Мы, большевики, всегда старались быть верными этому требованию, безусловно обязательному с точки зрения всякого научного обоснования политики» 3.

Период от февраля до октября 1917 г. отличался быстрой сменой исторических событий, возникновением и развитием новых процессов, непрерывным изменением обстановки. Вот почему Ленин для раскрытия сущности многих сложных явлений того времени и выявления путей развития революции рассматривал их в первую очередь со стороны их изменчивости и развития.

Для Ленина главным был вопрос об особенностях исторического момента, наступившего после победы Февральской революции, и, в связи с этим, вопрос об особых формах, путях перехода от революции буржуазно-демократической к революции социалистической. Лозунг «революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства» уже осуществился в известной форме и до известной степени. Этот лозунг уже устарел, жизнь его конкретизировала и тем самым видоизменила. Тот, кто, как Каменев, отмечал Ленин, говорит теперь только о революционно-демократической диктатуре пролетариата и крестьянства, тот отстал от жизни и в силу этого перешел на деле на позиции мелкой буржуазии против пролетарской классовой борьбы.

По старой схеме, которой догматически придерживался Каменев, за господством буржуазии может и должно последовать господство пролетариата и крестьянства, их диктатура. А в живой жизни «уже вышло иначе: получилось чрезвычайно оригинальное, новое, невиданное, переплетение того и другого. Существует рядом, вместе, в одно и то же время и господство буржуазии (правительство Львова и Гучкова) и революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства...»4.

В высшей степени замечательное своеобразие Февральской революции состояло в том, что она создала двоевластие. И поскольку коренной вопрос всякой революции есть вопрос о власти и государстве, то без уяснения этого факта нельзя было идти вперед. «Самой главной особенностью нашей революции, особенностью, которая наиболее настоятельно требует вдумчивого отношения к ней, является создавшееся в первые же дни после победы революции двоевластие» 5.

Это двоевластие означало переплетение вместе, воедино двух диктатур: диктатуры буржуазии и диктатуры пролетариата и крестьянства (Советы рабочих и солдатских депутатов).

Другой, также очень важной особенностью Февральской революции являлось то, что Советы добровольно передали государственную власть буржуазии и ее Временному правительству, заключив с ним соглашение о поддержке его и ограничившись ролью наблюдателя и контролера.

Ленин определил классовый источник и классовое значение двоевластия, которое состояло в том, что русская революция не только смела всю царскую монархию и передала власть буржуазии, но и подошла вплотную к революционно-демократической диктатуре пролетариата и крестьянства. Диктатурой этих классов являлись Советы рабочих и солдатских депутатов. Но Россия была самой мелкобуржуазной из европейских стран, и десятки миллионов мелких хозяйчиков, мелких буржуа, потянувшихся к политике и занимавших промежуточное положение между капиталистами и наемными рабочими, захлестнули, временно подавили сознательный пролетариат не только своей численностью, но и идейно, захватив, заразив очень широкие круги рабочих мелкобуржуазными взглядами на политику. Именно это доверчиво-бессознательное отношение к капиталистам характеризовало политику масс, выросшую на социально-экономической основе мелкобуржуазной страны.

Такой диалектический подход к действительности, включающий в себя точный учет условий, связей, отношений и рассмотрение их в движении, в прошлом и будущем, позволил Ленину раскрыть главное, сущность явлений и событий, происходивших после победы Февральской революции. Этот анализ дал ответ на вопрос: каковы же перспективы, объективные тенденции дальнейшего развития революционного процесса и какой, в зависимости от этого, должна быть тактика большевистской партии?

Для решения этого вопроса, подчеркивал Ленин, необходим предварительный анализ, раскрытие социальных противоречий главных классовых противоборствующих сил, одни из которых стремились сохранить существующий строй, другие — его уничтожить.

Поэтому Ленин определял текущий момент, прежде всего исходя из наличия, взаимодействия, развития определенных жизненных классовых противоречий, являющихся источником изменения всей исторической обстановки.

Двоевластие представляло собой борьбу противоположных классовых сил, находившихся в состоянии временного равновесия. Подобное состояние равновесия или равнодействия имело место и в первой русской революции 1905—1907 гг. (на одном из ее этапов), когда силы царизма и революции уравновесились и ни одна из них не была способна одолеть другую. Уже тогда Ленин рассматривал такое соотношение социальных противоположностей как временное, относительное, как такую стадию в развитии противоречий, за которой последует их обострение и углубление борьбы. Он писал: «Самодержавие уже не в силах открыто выступить против революции. Революция еще не в силах нанести решительного удара врагу. Это колебание почти уравновешенных сил неизбежно порождает растерянность власти, вызывает переходы от репрессий к уступкам, к законам о свободе печати и свободе собраний» 6. «Но равновесие сил нисколько не исключает борьбы, а, напротив, делает ее особенно острой. Отступление правительства... есть лишь выбор им новой, более удобной, с его точки зрения, позиции для схватки» 7.

Так же оценивал Ленин и наличие двух противостоящих друг другу властей, возникших после Февральской революции: «Не подлежит ни малейшему сомнению, что долго продержаться такой «переплет» не в состоянии. Двух властей в государстве быть не может. Одна из них должна сойти на нет, и вся буржуазия российская уже работает изо всех сил, всяческими способами повсюду над устранением и обессилением, сведением на нет Советов солдатских и рабочих депутатов, над созданием единовластия буржуазии»8.

Ленин ни на минуту не сомневался в том, что классовые антагонистические противоречия между пролетариатом и крестьянством, с одной стороны, и крупной буржуазией — с другой, не могут быть примирены, сглажены, а должны быть разрешены лишь в процессе революционной борьбы и поэтому сложившаяся обстановка имеет временный, преходящий характер. Двоевластие выражало лишь переходный момент в развитии революции, когда она зашла дальше обычной буржуазно-демократической революции, но не дошла еще до «чистой» диктатуры пролетариата и крестьянства.

В мае 1917 г., когда после отставки Милюкова было создано коалиционное министерство (с участием представителей Советов Чернова, Церетели и др.), Ленин отмечает: «Коалиционное министерство — лишь переходный момент в развитии основных... классовых противоречий нашей революции. Так продолжаться долго не может. Либо назад — к контрреволюции по всей линии, либо вперед — к переходу власти в руки иных классов» 9.

Меньшевики и эсеры, защищая по существу интересы буржуазной демократии, скрывали свои истинные замыслы разговорами о том, что в стране утвердилась подлинная революционная демократия, объединившая все классы, что поэтому необходима война до победного конца и т. д.

В действительности же вместо изображаемого соглашателями социального единства бурно развивался процесс расслоения, размежевания разнородных, противоположных и по своему классовому положению и по своим интересам элементов.

Это был объективный, необходимый процесс, поскольку, подчеркивал Ленин, расслоение в деревне зажиточных крестьян и беднейших, в городе — примыкающих к рабочему классу слоев и мелких собственников, отделение пролетариев и полупролетариев от мелкой буржуазии неизбежно. Поэтому следует различать линию мелкой буржуазии и наемного пролетариата, а в самой мелкой буржуазии учитывать две противоположные части, ибо беднейшая ее часть идет за рабочим классом, богатейшая — за крупной буржуазией и Временным правительством. Фразы о «революционном народе» и «демократии вообще» подходят Керенскому, а не революционному пролетариату. Задача большевиков — применить на практике марксистское учение о противоречиях, опираться на него в проведении своей тактической линии. «Революционная демократия никуда не годится; это — фраза. Она прикрывает, но не обнажает противоречия классовых интересов. Большевик должен раскрывать глаза рабочих и крестьян на существование этих противоречий, но не затушевывать их»10.

С этих же позиций анализа противоречий в их развитии Ленин решал вопрос и об отношении к государственной власти, образовавшейся после Февральской революции. Последняя, передав власть в руки буржуазии, не разбила старую государственную машину. Ключевые посты в ней занимали прежние реакционные элементы. Политика меньшевиков и эсеров лишь прикрывала буржуазную сущность власти. Такое развитие событий обостряло враждебность народа к буржуазному государству, что в ответ вызывало усиление репрессий по отношению к рабочим и крестьянам, т. е. обострение противоречий. Поэтому Ленин подчеркивал, что социалистическая революция должна сконцентрировать все силы на разрушении буржуазной государственной машины, на ее уничтожении.

Приведенные высказывания показывают, какое огромное значение Ленин придавал анализу, раскрытию противоречий в качестве решающего средства познания действительности и проведения на этой основе политики и тактики партии.

2

Главным вопросом того времени был вопрос о социалистической революции, подготовке и путях ее проведения. Ленин дал научное, глубоко диалектическое определение понятию «революция», как невероятно сложному и мучительному процессу умирания старого и рождения нового общественного строя, уклада жизни десятков миллионов людей, протекающему в самой острой, бешеной, отчаянной классовой борьбе.

Ленин конкретизировал и обогатил марксистское диалектическое положение о революции и эволюции как двух формах развития, их соотношении и взаимодействии, о значении эволюционного процесса для подготовки революции. Вместе с тем он подчеркивал недопустимость сведения эволюционных процессов к реформам, что на деле означало подмену марксизма реформизмом.

Ленин вел борьбу как против «левых», настаивающих на немедленном выступлении против Временного правительства без достаточной к тому подготовки, так и против различного рода оппортунистов, видящих в реформах главную цель революционного движения масс. Реформы и революция тесно взаимосвязаны, но не равноценны. И Ленин рассматривает эти явления не только всесторонне в их связи и взаимодействии, но и выделяет главную сторону в этом соотношении — революцию. Такое выявление главной стороны, как известно, отличает диалектику от эклектики, которая старается ничего не упустить из виду, но не может нащупать, вскрыть главные, решающие связи, стороны явления. Ленин писал: «Сбиваться на реформизм нельзя... Реформы — это вспомогательное средство для классовой борьбы»11. Никакие реформы не в состоянии ликвидировать капитализм как систему. Ликвидировать его можно только революционным путем.

Изменения исторической ситуации требовали от большевистской партии гибкой тактики. Временному правительству удалось заразить шовинистическим угаром крестьянство (выпуск и широкое распространение займа для обороны являлось доказательством этого). Поэтому еще в апреле 1917 г. Ленин подчеркнул, что «сейчас крестьянин с Милюковым вместе займом бьет социализм». Чтобы толкнуть крестьянство на революцию, надо отделить пролетариат, выделить пролетарскую партию, ибо крестьянство шовинистично. Без такого отделения привлекать крестьянина к революции означало сдаться на милость Милюкову. Временное правительство свергать надо, но не сейчас и не обычным путем, писал Ленин, указывая на неблагоприятные в то время для социалистической революции условия. «Социалистическая революция... в России непосредственно не стоит в порядке дня, но мы уже вступили в переходное к ней состояние. Советы рабочих, солдатских и др. депутатов есть та организация власти, с которой придется оперировать социалистической революции. Ничего им подобного на Западе нет» 12.

В соответствии с такой обстановкой решающее значение приобретал вопрос о переходе к социалистической революции, стадиях, путях и формах этого перехода.

Ленин всегда уделял большое внимание (в теоретическом, философском плане) диалектическому положению о переходах от одних явлений, процессов к другим, от старого качества к новому и, в соответствии с этим, переходам в развитии понятий. Еще в «Философских тетрадях» исследуются эти переходы (от различия к противоречию, от одного противоречия к другому и т. д.), и отмечается, что понятия не неподвижны, а сами по себе, по своей природе — «переход».

Одним из признаков софистики и эклектики, которыми лидеры II Интернационала подменяли диалектику, была их неспособность учитывать, схватывать формы перехода от капитализма к коммунизму. Каутский, писал Ленин, ставит рядом различные решения, не задаваясь мыслью о том, каковы должны быть переходы от капитализма к коммунизму в таких-то особых условиях.

Между тем диалектика как наука, отрицая абсолюты и утверждая подвижность граней как в природе, так и в обществе, требует точного анализа вещей и явлений в их реальном развитии и переходах. Ленин подверг резкой критике Вандервельде, который приводил общее абстрактное положение о том, что между государством капиталистов и государством пролетарским существует много «переходных ступеней», понимая под ними реформы, заменяющие революцию. Каутский и Вандервельде не дали конкретного определения этих ступеней, выражающихся в пролетарской революции и диктатуре пролетариата, не разграничили переход от диктатуры буржуазии к диктатуре пролетариата, а также переход от общества с государством к обществу без государства.

В этом и состоит теоретически, философски подмена диалектики эклектицизмом и софистикой. Диалектика конкретна и революционна, «переход» от диктатуры одного класса к диктатуре другого класса она отличает от «перехода» демократического пролетарского государства к негосударству («отмирание государства»). Эклектика и софистика Каутских и Вандервельде, подчеркивал Ленин, в угоду буржуазии смазывает все конкретное и точное в классовой борьбе, подставляя на их место общее понятие перехода, куда можно запрятать и куда большинство официальных социал-демократов прячет отречение от революции.

Признать, что в общественной жизни происходят переходы, еще не значит быть марксистом. Важно обнаружить содержание этих переходов, их формы и направление. Следовательно, не простая фиксация развития вещей и явлений, а учет закономерных, необходимых тенденций и стадий развития от низшего к высшему, развития прогрессивного отличает марксиста от либерала, диалектика от софиста, учил Ленин.

Разработку вопроса о переходе к социалистической революции Ленин считал важнейшим, неотложным делом большевистской партии в период с февраля по октябрь 1917 г. Выступая на Апрельской конференции РСДРП(б), он говорил: «Главный недостаток и главная ошибка всех рассуждений социалистов в том, что вопрос ставится слишком обще — переход к социализму. Между тем надо говорить о конкретных шагах и мерах. Одни из них назрели, другие еще нет. Сейчас мы переживаем переходный момент»13.

В «Набросках к тезисам резолюции о Советах», написанных Лениным в конце апреля 1917 г., дается классический образец такого конкретного анализа: после победы Февральской революции в ряде местных центров, особенно рабочих, роль Советов, их власть оказалась большей, чем в столице и в некоторых крупных центрах. Это было естественно и неизбежно, так как именно в столице, где трудящиеся массы и особенно рабочие принесли максимум жертв для свержения царизма, а наиболее централизованная власть капитала дала максимум власти капиталистам, власть Советов была слабой, задача дальнейшего развития революции оказалась особенно трудной, переход к новому этапу революции особенно тяжел, а противодействие буржуазии всего сильнее.

Отсюда ленинский вывод: «...пока в столицах и крупнейших центрах главные усилия приходится направлять на подготовку сил для завершения второго этапа революции,— на местах можно и должно непосредственно двигать революцию дальше...» 14.

Следовательно, момент начала перехода от старого качества к новому, созревания революционного скачка определялся Лениным в зависимости от степени развития противоречий, их остроты, и от того, какими средствами, союзниками располагает каждый из основных борющихся классов.

Другой методологический принцип, из которого исходил Ленин при определении того или другого перехода, заключается в требовании отличать основной, решающий переход, скачок, от частных, производных, не смешивать определяющие сферы, в которых происходит переход, с второстепенными, несущественными. Переход от одной власти к другой (от буржуазного Временного правительства к Советам), от одного типа государства к другому — вот тот решающий скачок, от которого зависит судьба всей социалистической революции, поскольку это означает разрешение основной задачи всякой революции.

К числу основных принципов, выдвинутых Лениным как необходимое требование для проведения правильной, научно обоснованной политики и тактики при подготовке и осуществлении переходов, следует также отнести умение применять многообразные, самые различные, иногда противоположные по характеру формы в борьбе за победу социалистической революции. «Чудес в природе и в истории не бывает, но всякий крутой поворот истории, всякая революция в том числе, дает такое богатство содержания, развертывает такие неожиданно-своеобразные сочетания форм борьбы и соотношения сил борющихся, что для обывательского разума многое должно казаться чудом»15.

В связи с этим необходимо подчеркнуть, что Ленин именно в то время уделял исключительное внимание вопросу о взаимодействии и смене различных форм переходов. Он не ограничивался общей постановкой вопроса о необходимости революционного перехода, скачка от буржуазного этапа к социалистическому, а тщательно анализировал вопрос о многообразии форм этого перехода на различных этапах, в зависимости от конкретных условий.

Это позволило Ленину разработать вопрос о двух основных путях революции: мирном (без вооруженного восстания) и немирном (посредством вооруженного восстания). Как известно, возможность осуществления революции мирным путем была реальной в период с марта по июль 1917 г., вследствие наличия особой ситуации, характеризуемой как двоевластие. Задача партии, указывал Ленин, состояла в том, чтобы завоевать в Советах большинство, изменить их состав и политику так, чтобы достичь коренных, революционных изменений относительно мирным путем. И хотя «мирное развитие какой бы то ни было революции вообще вещь чрезвычайно редкая и трудная, ибо революция есть наибольшее обострение самых острых классовых: противоречий, но в крестьянской стране, когда союз пролетариата и крестьянства может дать измученным несправедливейшей и преступнейшей войной массам мир, а крестьянству всю землю,— в такой стране, в такой исключительный исторический момент мирное развитие революции при переходе всей власти к Советам возможно и вероятно»16. Ленин считал, что Советы, как революционная власть, основанная на союзе рабочего класса и крестьянства, могут обеспечить мирный, постепенный переход от капитализма к социализму. Советы, указывал он, такая организация власти, которая дает свободу и порядок вместе с возможностью мирного и постепенного перехода к социализму.

Однако к началу июля в обстановке произошел ряд изменений (соглашательская политика меньшевиков и эсеров, расстрел июльской демонстрации трудящихся Петрограда и др.). Вся полнота власти перешла в руки Временного правительства, и это заставило Ленина поставить вопрос о подготовке к вооруженному восстанию, т. е. о переходе от одного пути борьбы к другому, от одной формы — к другой, ей противоположной.

Ленин конкретизировал марксистское учение о вооруженном восстании как искусстве, которое подчиняется своим принципам и законам, выражающим динамику классовых противоречий, проявляющимся в определенной расстановке и борьбе классов. Он видел наличие революционной ситуации в стране, крайнее обострение антагонистических противоречий между крупной буржуазией, с одной стороны, и пролетариатом — с другой, переход мелкой буржуазии на сторону пролетариата.

Учет взаимодействия всех главных противоречий, внутренних и внешних, позволил Ленину уже в сентябре 1917 г. сделать вывод о возможности и необходимости вооруженного восстания. Он писал: «Получив большинство в обоих столичных Советах рабочих и солдатских депутатов, большевики могут и должны взять государственную власть в свои руки». Этого большинства революционных элементов было достаточно, «чтобы увлечь массы, победить сопротивление противника, разбить его, завоевать власть и удержать ее... Большинство в столичных Советах есть плод развития народа в нашу сторону... Международное положение именно теперь, накануне сепаратного мира англичан с немцами, за нас. Именно теперь предложить мир народам — значит победить.

Взяв власть сразу и в Москве и в Питере... мы победим безусловно и несомненно» 17.

Оппортунисты всех мастей обвиняли большевиков в том, будто подготовка к вооруженному восстанию, отношение к восстанию как к искусству есть «бланкизм», другими словами, субъективизм и авантюризм. Отметая это обвинение, Ленин раскрывает и конкретизирует определение Марксом восстания как искусства. Он называет три основных объективных условия, определяющих наличие благоприятной ситуации для вооруженного восстания и его победы: «Восстание, чтобы быть успешным, должно опираться не на заговор, не на партию, а на передовой класс. Это во-первых. Восстание должно опираться на революционный подъем народа. Это во-вторых. Восстание должно опираться на такой переломный пункт в истории нарастающей революции, когда активность передовых рядов народа наибольшая, когда всего сильнее колебания в рядах врагов и в рядах слабых половинчатых нерешительных друзей революции. Это в-третьих. Вот этими тремя условиями постановки вопроса о восстании и отличается марксизм от бланкизма» 18. Современная эпоха полностью подтвердила правоту ленинского вывода. Известно, что некоторые партии, придерживавшиеся левооппортунистической и авантюристской тактики — производить перевороты искусственно, без подготовки масс, без учета международной и внутренней обстановки,— потерпели сильное поражение.

Следовательно, только такой подход к восстанию является диалектическим, т. е. научным. В связи с этим важно отметить ленинский критерий для решения вопроса о начале восстания. Ленин и здесь считал решающим условием готовность революционных масс идти на тяжелую борьбу до полной победы над своими классовыми врагами и, следовательно, кроме объективных предпосылок наличие и субъективного фактора. Ленин предлагал действовать, а не разговаривать, и считал, что необходимо всю большевистскую фракцию «двинуть на заводы и в казармы: там ее место, там нерв жизни, там источник спасения революции...

Ставя вопрос так, сосредоточив всю фракцию на заводах и в казармах, мы правильно учтем момент для начала восстания» 19.

Таким образом, при наличии соответствующих объективных факторов успех восстания решает субъективный фактор — его подготовка, умелое использование сложившейся обстановки и т. д. Марксистское положение о диалектическом соотношении объективных условий и субъективного фактора получило в ленинских трудах этого периода дальнейшее развитие. Известно, что именно правильное, научное решение этого вопроса дало возможность точно определить день вооруженного восстания и начала победоносной Великой Октябрьской социалистической революции.

Подведя итоги уроков революции и делая обобщающие выводы, Ленин подверг беспощадной критике различных оппортунистов, «левых» и правых ревизионистов и реформистов. Он показал, что одни из них (даже некоторые члены большевистской партии, например Б. Багдатьев и др.) авантюристически призывали к восстанию еще в апреле, когда не созрела объективная возможность для этого; другие — правые ревизионисты (бывшие лидеры II Интернационала, меньшевики, мелкобуржуазные демократы различного рода) — пытались обвинить большевиков в бланкизме, в отходе от марксизма на том основании, что Россия-де не готова для революции, что она не достигла такой высоты развития производительных сил и культуры, при которых возможен социализм.

Отвечая на эти обвинения в статье «О нашей революции», Ленин писал: «Они все называют себя марксистами, но понимают марксизм до невозможной степени педантски. Решающего в марксизме они совершенно не поняли: именно, его революционной диалектики. Даже прямые указания Маркса на то, что в моменты революции требуется максимальная гибкость, ими абсолютно не поняты, и даже не замечены, например, указания Маркса в его переписке... когда он высказывал надежду на соединение крестьянской войны в Германии, могущей создать революционную обстановку, с рабочим движением...»20

Трусость, догматизм, приверженность к заученным схемам и шаблонам развития революции на Западе являлись характерными чертами во взглядах на революцию всех этих политиков. Ленин показывает полное непонимание ими того, что в русской революции должны были сказаться новые черты, особенности, обусловленные конкретно-исторической обстановкой. «...Им совершенно чужда всякая мысль о том, что при общей закономерности развития во всей всемирной истории нисколько не исключаются, а, напротив, предполагаются отдельные полосы развития, представляющие своеобразие либо формы, либо порядка этого развития» 21.

И Ленин, далее, показывает, что при условии, когда сложилась революционная ситуация, можно и нужно сначала завоевать революционным путем предпосылки для достижения определенного экономического и культурного уровня, т. е. установить диктатуру пролетариата, а потом на основе власти рабочего класса реализовать эти предпосылки. «Нашим Сухановым, не говоря уже о правее их стоящих социал-демократах, и не снится, что иначе вообще не могут делаться революции. Нашим европейским мещанам и не снится, что дальнейшие революции в неизмеримо более богатых населением и неизмеримо более отличающихся разнообразием социальных условий странах Востока будут преподносить им, несомненно, больше своеобразия, чем русская революция» '.

Ленинская критика ненаучной антидиалектической трактовки этого вопроса сохранила свое исключительно важное значение и для наших дней. Некоторые из современных философов, вопреки историческим фактам, считают, что возможность осуществления социалистической революции зависит исключительно от уровня развития производительных сил. Так, например, один из представителей структурализма, М. Годелье, пишет, что до тех пор, пока не достигнут необходимый уровень производительных сил, классовые противоречия могут «кипеть» в рамках производственных отношений, но это не обязательно приведет к их разрешению. Французский философ-марксист Л. Сэв, подвергая справедливой критике взгляды Годелье за их теоретическую неприемлемость и практический вред, поскольку они призывают к выжидательной политике, опирается при этом на высказывания Ленина. «Не следует ли по этому поводу,— пишет Сэв,— задуматься, как Ленин критиковал идеологов мелкой буржуазии за то, что они совершенно не понимали революционной диалектики» 2.

Жизнь подтвердила неоспоримую правоту Ленина. Она показала огромную теоретическую и практическую ценность и международное значение ленинской разработки вопросов политики и тактики партии в период с февраля по октябрь 1917 г., означавшей вместе с тем дальнейшее творческое развитие и обогащение марксистской диалектики.

Примечания:

1 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 49, стр. 329.

2 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 31, стр. 139.

3 Там же, стр. 132.

4 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., Т. 31, стр. 135.

5 Там же, стр. 154.

6 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 12, стр. 3—4.

7 Там же, стр. 73.

8 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 31, стр. 155.

9 Там же, стр. 186.

10 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 31, стр. 248.

11 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 31, стр. 363.

12 Там же, стр. 360.

13 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 31, стр. 356.

14 Там же, стр. 385.

15 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 31, стр. 11.

16 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 34, стр. 222—223.

17 Там же, стр. 239, 241.

18 В. И. Ленин. Поля. собр. соч., т. 34, стр. 242—243.

19 Там же, стр. 247.

20 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 45, стр. 378.

21 Там же, стр. 379.

22 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 45, стр. 381.

23 «La Pensee», 1965, № 6, p. 48.

 



 

ГЛАВА VI

СТАТЬЯ В. И. ЛЕНИНА «О ЗНАЧЕНИИ ВОИНСТВУЮЩЕГО МАТЕРИАЛИЗМА»

Для того чтобы понять место в истории того или иного научного произведения, разумно рассмотреть его с двух точек зрения. Прежде всего необходимо выяснить причины его написания и конкретные цели, которые преследовались автором. Тем самым можно увидеть, как вплетена работа в живую ткань своей эпохи. В большинстве случаев этого бывает достаточно.

Но есть такие работы, значение которых далеко выходит за рамки своего времени, и поэтому они становятся воистину историческими. Осветить полностью их значение возможно лишь с позиций современности. Именно такова статья В. И. Ленина «О значении воинствующего материализма».

Поэтому нам бы хотелось сначала напомнить основное содержание ленинской работы, пронизанной живым дыханием того героического времени, когда она писалась, и тем самым показать поразительную своевременность, практичность, целенаправленность каждого ленинского положения. Затем будут рассмотрены теоретические основания этих положений, благодаря которым то, что сказано по вполне конкретному поводу, звучит с нестареющей силой и через полстолетия, в совершенно новых исторических условиях.

1

Статья В. И. Ленина была написана в 1922 г. Совсем недавно отгремели залпы гражданской войны. В промышленности — разруха. Экономическое положение, тяжелое до крайности, осложнилось двумя жестокими засухами; в стране голод. Миновал первый год новой экономической политики, но бурные споры, вспыхнувшие в связи с введением нэпа, далеко еще не утихли. Ленин занят постоянной напряженной работой, он весь — в поисках путей быстрейшего выхода из экономических трудностей.

Но в голодной, разоренной России начинает выходить в свет новый марксистский журнал по проблемам философии — «Под знаменем марксизма». В его третьем номере — статья В. И. Ленина. Что это? Потеря чувства реальности? Кажется, кого могут интересовать философские проблемы в такое время? Нет, чувство реальности Ленину никогда не изменяло. Дело в том, что эпоха гражданской войны и последовавшие за нею годы восстановления хозяйства — это период ожесточенной классовой борьбы в разных областях и разными средствами. Один из важных фронтов такой борьбы — область идеологии. В 20-е годы в Одессе, Петрограде, Москве и других городах появляется в большом количестве разнообразная политическая и философская литература, в том числе и антимарксистская. Но ведь философия не праздное развлечение скучающих интеллигентов. Философия — это мировоззрение, это идеи, которые, овладев массами, становятся материальной силой. Вождь революции, руководитель первого в мире социалистического государства превосходно понимает значение этой силы. В области идеологии борьба продолжается и тогда, когда не хватает хлеба. По сути, это звенья одной цепи — борьба за хлеб и борьба за умы людей, и то и другое — классовая борьба. Вот об этом и говорит статья.

Назначение марксистского философского журнала — объединить единомышленников в борьбе идей. Вопросы стратегии и тактики классовой борьбы применительно к области философии — основное содержание небольшой ленинской работы. Эта направленность чувствуется в самых первых абзацах: «Одной из самых больших и опасных ошибок коммунистов (как и вообще революционеров, успешно проделавших начало великой революции) является представление, будто бы революцию можно совершить руками одних революционеров. Напротив, для успеха всякой серьезной революционной работы необходимо понять и суметь претворить в жизнь, что революционеры способны сыграть роль лишь как авангард действительно жизнеспособного и передового класса. Авангард лишь тогда выполняет задачи авангарда, когда он умеет не отрываться от руководимой им массы, а действительно вести вперед всю массу. Без союза с некоммунистами в самых различных областях деятельности ни о каком успешном коммунистическом строительстве не может быть и речи»1.

Не первый раз Ленину приходится говорить о вреде и опасности «левого», «революционного» сектантства. Совсем недавно «левые» выступали против нэпа, а еще раньше — Троцкий с его «военными методами» и «завинчиваньем гаек» в профсоюзном движении. «Левые» уклоны получили в коммунистическом движении прямо-таки международный характер. Пытались дать бой «левые» и на VIII съезде партии, по вопросу об отношении к середняку. Принципиальнейший вопрос стратегии классовой борьбы возникает снова и снова. Он всплывает и в борьбе идеологической — в области философии. Эту борьбу тоже не выиграть силами одного авангарда — философски образованных партийцев. Необходим союз со всеми сторонниками последовательного материализма.

Конечно, предупреждает Ленин, речь идет не о союзе любой ценой, ради создания массовости. Он беспокоится о том, чтобы не было упущено главное — «связь между классовыми интересами и классовой позицией буржуазии, поддержкой ею всяческих форм религий и идейным содержанием модных философских направлений»2.

Эту связь (а она исключительно существенна!) далеко не всегда видят материалисты из некоммунистов, которым часто кажется, что философская борьба ведется лишь ради достижения абстрактной истины. Им не хватает широты взгляда, опыта политической борьбы, который приобретается только в работе под руководством партии. Журнал обязан, но мысли Ленина, помочь таким людям избавиться от этой близорукости, обязан проводить политическую линию и посему заниматься не только опровержением ошибочных философских теорий, но и разоблачением врагов материализма.

В классовом обществе, и особенно в условиях коренного общественного переворота, «чистой борьбы за истину» в философии нет и быть не может. К сожалению, многие интеллигенты не могут или не хотят этого понять. Для них очень важно, сознает ли философ, какому классу служат развиваемые им положения, или нет. Но ведь с точки зрения объективной логики, с позиций конечного результата классовой борьбы это совершенно несущественно. Речь идет не о том, чтобы составлять биографии публицистов и философов. Поэтому важны не субъективные намерения идеолога, а действительные результаты его деятельности. Конечно, бывает и так: «шел в комнату — попал в другую», как, например, произошло с богостроителями и партийными махистами после революции 1905—1907 гг. Но законы классовой борьбы неумолимы, и ясное понимание классового характера литературной, организационной, философской работы — хорошее лекарство против политической безответственности. Воспитывать опыт верной классовой оценки философских рассуждений — важнейшая задача марксистского философского журнала. Это — прежде всего.

Второе. Ленин считал, что философский журнал должен находиться в самой гуще массовой идеологической работы. А это значит: требуется всяческое внимание тем областям идеологии, которые непосредственно и повседневно обращены к многомиллионным народным массам. И когда речь идет о вопросах мировоззрения, это, разумеется, в 20-е годы прежде всего касалось атеистической пропаганды. Как ее вести? Каким вопросам уделять внимание? Какую литературу использовать? На эти вопросы отвечает Ленин в своей статье.

Вред религии и церкви в общем очевиден чуть ли не каждому рядовому члену партии, но вот борьбу с религией сплошь да рядом пытаются вести до крайности грубо и потому неэффективно — запретом, насмешкой. Зачастую борьба против религии превращается в «попоедство», или появляются сочинения архитеоретичные, которые массовому читателю недоступны.

Ленин подчеркивает, что немалый вред атеистической пропаганде приносит и неумение (а порою нежелание) использовать прогрессивную буржуазную литературу. Одна из немаловажных причин этого — «ультрареволюционное» отношение к наследию прошлого, особенно распространенное среди молодежи, в том числе и прежде всего к наследию культурному. Провозглашался лозунг: «Все, что не марксистское, не пролетарское,— долой!» Вот и получалось, что не использовались глубокие, остроумнейшие атеистические сочинения французских материалистов Гольбаха, Дидро, Гельвеция только потому, что эти философы буржуазные.

Разумеется, нужно ясно видеть и подчеркивать классовую (а отсюда и научную) ограниченность этих авторов. Но коммунистам, занятым идеологической работой, прежде всего необходимо понять, что «чураться союза с представителями буржуазии XVIII века, т. е. той эпохи, когда она была революционной, значило бы изменять марксизму и материализму, ибо «союз» с Древсами3 в той или иной форме, в той или иной степени для нас обязателен в борьбе с господствующими религиозными мракобесами»4.

И снова Ленин повторяет, подчеркивает, настаивает на классовом, политическом характере идеологической борьбы, которую призван вести новый журнал: «Особенно важно использование тех книг и брошюр, которые содержат много конкретных фактов и сопоставлений, показывающих связь классовых интересов и классовых организаций современной буржуазии с организациями религиозных учреждений и религиозной пропаганды».

Чрезвычайно важными Ленин считает все материалы, относящиеся к Соединенным Штатам Америки, в которых в то время меньше проявлялась «официальная, казенная, государственная связь религии и капитала. Но зато нам яснее становится, что так называемая «современная демократия» (перед которой так неразумно разбивают свой лоб меньшевики, эсеры и отчасти анархисты и т. п.) представляет из себя не что иное, как свободу проповедовать то, что буржуазии выгодно проповедовать, а выгодно ей проповедовать самые реакционные идеи, религию, мракобесие, защиту эксплуататоров и т. п.» 5.

Сказано уже самое главное, самое существенное... Нет, еще не все! Коммунист не может быть в авангарде философской борьбы, если за душой у него нет ничего, кроме азбучных истин, общих положений материализма, хотя и верных в принципе, но явно недостаточных для активной разработки научных вопросов, для отстаивания и защиты марксистского мировоззрения. Нужны конкретные знания специальных дисциплин, нужна естественнонаучная аргументация в доказательстве положений материализма, особенно тогда, когда в естествознании происходит крутая ломка его понятий, когда достижениями естествознания, находящегося на переломе, вовсю спекулируют представители модных идеалистических течений. И потому необходим «союз с представителями современного естествознания, которые склоняются к материализму и не боятся отстаивать и проповедовать его против господствующих в так называемом «образованном обществе» модных философских шатаний в сторону идеализма и скептицизма». Необходимо «следить за вопросами, которые выдвигает новейшая революция в области естествознания, и привлекать к этой работе в философском журнале естествоиспытателей — это задача, без решения которой воинствующий материализм не может быть ни в коем случае ни воинствующим, ни материализмом»6.

И дело нельзя затягивать. «Союз» с естествознанием на свой лад и в своих целях уже осуществляли противники материализма — не только зарубежные, которые пытались уцепиться за Эйнштейна, но и свои, «доморощенные»: С. Франк, Н. Лосский, Л. Франковский, А. Введенский, П. Флоренский. С ними философский журнал должен вести самую непримиримую полемику, борьбу. Чтобы выдержать эту борьбу против натиска буржуазных идей, необходимо солидное философское обоснование, подчеркивает Ленин. Одно естествознание исчерпывающих аргументов против философского идеализма дать не может. Самому естествознанию нужен материализм, не стихийный, непоследовательный, а сознательный. И не просто материализм, а материализм диалектический.

Это требует максимума внимания овладению диалектикой. Одно из важных средств достижения такой цели — материалистическое истолкование диалектики Гегеля. «Группа редакторов и сотрудников журнала «Под Знаменем Марксизма»,— пишет В. И. Ленин,— должна быть, на мой взгляд, своего рода «обществом материалистических друзей гегелевской диалектики». Современные естествоиспытатели найдут (если сумеют искать и если мы научимся помогать им) в материалистически истолкованной диалектике Гегеля ряд ответов на те философские вопросы, которые ставятся революцией в естествознании и на которых «сбиваются» в реакцию интеллигентские поклонники буржуазной моды» 7.

Такое изучение гегелевской диалектики должно служить делу всесторонней разработки марксистского диалектического метода. И опять (в который раз!) Ленин подчеркивает классовый смысл любого научного исследования экономических, политических и т. п. явлений — вплоть до заключительного примера о том, как под видом абстрактно-научного анализа, в форме «нейтральной» статьи о разводах, буржуазный идеолог проводит свою политическую идею.

Таково содержание ленинской работы.

Да, это статья 1922 г. В ней в каждой строке — пульс своего времени. Здесь отразилась вся трудная эпоха первых лет строительства нового общества. В статье, как в фокусе хорошо отшлифованной линзы, сведены воедино конкретные задачи идеологической борьбы того героического времени. Это — не рассуждение «по поводу» философских проблем. Нет, здесь конкретные советы товарищам, делающим важное практическое дело. Это — план мероприятий «на сегодня и завтра». Если угодно, перед нами — «очередные задачи Советской власти» применительно к сфере идеологии. Совершенно логично, что несколькими днями позже Ленин написал по поводу абстрактно-теоретических рассуждений Преображенского относительно постановки работы в деревне: «Тошнит всех от общих фраз»8.

2

Однако — и в этом особенный, «ленинский» стиль мышления, анализа — конкретные положения «на сегодня» выступают как вывод из глубочайших теоретических идей, как естественное практическое применение фундаментальной марксистской теории. Статья Ленина — пример удивительного сплава теоретической глубины ученого-мыслителя с практичностью революционера, руководителя конкретной работы социалистического строительства.

Закономерно поэтому, что основные положения, высказанные В. И. Лениным в краткой, почти конспективной форме, определили и фарватер дальнейшего, перспективного развития марксизма. Ведь здесь изложены главные принципы работы философа-марксиста, которые можно сформулировать следующим образом:

1.  Ясное понимание классовых корней любой философской системы и ее места в идеологической борьбе.

2.  Основательное знание материала конкретных наук, и прежде всего тех, где происходит коренное преобразование понятий и принципов.

3.   Глубокий анализ истории философской мысли, высшим достижением которой является метод марксистской диалектики, и умелое использование этого метода.

Отсюда следуют и три средства, способствующие проведению в жизнь этих принципов:

1. Союз коммунистов-материалистов с некоммунистами, стоящими на позиции философского материализма. Принципиальное проведение своей последовательной линии в ходе этого сотрудничества. Критика непоследовательности таких союзников.

Ясное понимание того обстоятельства, что столкновение философских взглядов есть вместе с тем форма классовой борьбы и что сотрудничество с материалистами-некоммунистами осуществляется прежде всего в интересах этой борьбы.

2.  Союз философов с естествоиспытателями. Овладение конкретной научной аргументацией из области естествознания. Помощь естествоиспытателям в овладении методом диалектического материализма.

3.  Глубокая разработка проблем материалистической диалектики. Использование всего ценного, что дала в этом отношении история философской мысли.

Если обратиться к историческому периоду, истекшему после опубликования ленинской статьи, буквально бросается в глаза тот факт, что основные проблемы идеологической борьбы и развития философской мысли постоянно определялись этим триединством и что основные ошибки в философской работе совершались именно вследствие несоблюдения указанных ленинских принципов.

Понятно, что принцип союза материалистов-коммунистов с материалистами, не являющимися членами партии, был особенно важен в первые годы существования Советской власти, когда философски образованных коммунистов было очень мало. Отказаться от союза с некоммунистами означало тогда обречь себя на сектантскую замкнутость в идеологической борьбе, что было бы огромной политической ошибкой. Теперь у нас, внутри страны, положение, разумеется, совсем иное. Но идеологическая борьба имеет интернациональный характер, и поэтому, уже не говоря о том, что ленинский принцип во всем своем объеме остается в силе применительно к странам, где власть еще не находится в руках рабочего класса, он не утратил своего значения и для наших философов. Союз, регулярные контакты, дружественный диалог с исследователями из буржуазных и развивающихся стран, придерживающихся в основном материалистических взглядов, содействуют распространению марксистско-ленинского философского учения, помогают растопить лед недоверия к диалектическому материализму, который «нарастили» буржуазные «толкователи» и «критики» марксизма.

Но еще более важен другой момент. В чем состоит, если так можно выразиться, пафос ревизионистского извращения марксизма? С чего начинается такое извращение? Оно начинается с забвения принципа классовости, политической партийности философского исследования, с попыток отказаться от четкого противопоставления идеалистических философских систем и учения диалектического материализма как противоположных мировоззрений, из стремления толковать результаты изысканий буржуазных философов лишь как некую совокупность, с одной стороны, истинных положений, которые можно использовать, и, с другой — ложных, которые можно «не замечать». Разумеется, В. И. Ленин, как никто другой, умел видеть, что философский идеализм — это не просто чепуха, что он коренится в реальных трудностях познания и тем самым затрагивает действительные проблемы. Он прекрасно умел обнаруживать непоследовательность буржуазных исследователей и отделять в их работах «философскую пшеницу» от «философских плевел» идеализма. Но от Ленина никогда не ускользало главное — общая мировоззренческая позиция ученого, идеолога. Именно поэтому он особенно решительно критиковал своих товарищей по партии, совершавших идеологические ошибки. Утрата четкой мировоззренческой позиции в конце концов оказывается уступкой и политический противникам. Не случайно Ленин отмечает в письме Горькому еще в 1908 г., что «все мещанские течения в социал-демократий воюют всего больше с философским материализмом, тянут к Канту, к неокантианству, к критической философии»9.

Итак, быть политически партийным в философском исследовании — это значит ясно видеть мировоззренческую роль, возможные политические выводы философского положения, это значит неуклонно разоблачать реальную классовую позицию философского идеализма, каким бы нейтральным, каким бы отвлеченно-научным он ни казался, сколь бы далеким от политики по своим субъективным представлениям ни был философ.

Но кроме того, это означает и максимальную научную объективность в собственном мировоззренческом исследовании философа-материалиста. Пролетариат, являясь единственным последовательно революционным классом, не нуждается в маскировке своих действительных интересов. Эти интересы не противоречат объективному развитию мира, поскольку благо и цель рабочего класса — это благо и цель человечества. Условие же успешного движения по пути достижения конечных целей человечества — создания коммунистического общества — знание объективных законов развития природы и общества. Знание как предпосылка реальной, революционной, преобразующей мир деятельности, как важнейшее условие ее успеха. Философ стоит на позициях пролетариата не тогда, когда он громче всех кричит об этом. В таком крике вряд ли кто способен состязаться с правыми социалистами. Философ партиен тогда (мы говорим, разумеется, о пролетарской, о коммунистической партийности), когда он раскрывает действительный путь познания и революционного преобразования мира. Социальный оптимизм пролетария — это не оптимизм казенного шапкозакидательства, это оптимизм трезвого расчета и спокойной уверенности в собственных силах, что дается лишь действительным знанием. Поэтому научный оптимизм философа-марксиста — не в отрицании сложных проблем, не в декларациях, что все проблемы уже решены и новые научные открытия могут лишь подтвердить верность некогда найденных алгоритмов, а в поисках, зачастую нелегких, иногда мучительных, решения новых проблем.

Не случайно Ленин никогда не ставил вопроса, что для сознательного марксиста важно в первую очередь — партийность или научность. Это, скорее, «достижение» различных левацких псевдомарксистских течений. Для Ленина подобная проблема была столь же бессмысленной, как вопрос о том, что больше необходимо живому человеку — сердце или мозг. Политическая индифферентность для философа, называющего себя диалектическим материалистом,— это, в конце концов, следствие непонимания или незнания им объективных законов функционирования сознания как социального явления, это результат профессиональной узости либо философского невежества, что в итоге одно и то же.

Но и громогласная, демонстративная, шумливая, лозунговая «партийность» философа-пропагандиста, неспособного раскрыть тот или иной серьезный вопрос средствами глубокой научной аргументации,— это не партийность коммуниста. Философ-марксист, не вооруженный основательными аргументами из самых различных областей науки, способен, по словам Ленина, распространять не «сражающийся», а лишь «сражаемый» материализм. Сам Ленин неустанно стремился к воспитанию у своих слушателей самостоятельности в решении тех или иных вопросов (будь то вопросы политические или научные). Вот что говорил он, к примеру, слушателям Свердловского университета: «И самое главное, чтобы в результате ваших чтений, бесед и лекций, которые вы услышите о государстве, вы вынесли уменье подходить к этому вопросу самостоятельно, так как этот вопрос будет вам встречаться по самым разнообразным поводам, по каждому мелкому вопросу, в самых неожиданных сочетаниях, в беседах и спорах с противниками. Только тогда, если вы научитесь самостоятельно разбираться по этому вопросу,— только тогда вы можете считать себя достаточно твердыми в своих убеждениях и достаточно успешно отстаивать их перед кем угодно и когда угодно»10.

Может ли быть достигнут подобный результат без глубокого понимания предмета? Нет и еще раз нет. Политическая партийность и глубокая научность в марксизме — это идейный сплав, в котором нет «первой» и «второй» по значению компоненты, это различные проекции одного и того же. Такова руководящая мысль ленинской статьи, таково содержание первого принципа марксистского исследования.

3

Важность философского анализа развития естественных наук (и потому важность ленинского принципа союза философов с естествоиспытателями для самого естествознания) особенно отчетливо проявляется в периоды существенных перемен в фундаменте науки. Пока «работают» старые понятия и старые теории исправно предсказывают новые эффекты эксперимента, ученый склонен недооценивать значение методологических исследований. Подобные исследования представляются ему чем-то вроде развлечения «от нечего делать», которым балуются корифеи науки во время отдыха от «настоящей работы». В период спокойного, «эволюционного» прогресса науки очень модным становится лозунг: «Физика, берегись метафизики!» Но даже тогда «независимость» научного мышления от философии лишь кажущаяся. Ведь понятия, используемые учеными, формируются по определенным законам, прямо или косвенно изложенным в учебниках, по которым учится будущий естествоиспытатель, или в трудах признанных авторитетов науки. Структура умозаключений и правила строгого логического вывода, без которых немыслим действительно научный труд, не являются врожденными, как и не могут быть поняты в качестве результата эмпирического обобщения. Стиль мышления классической физики несет явные отпечатки и логики Аристотеля, и философии Декарта, и воззрений Локка (известно, что Ньютон находился под сильнейшим его влиянием).

Но совершенно очевидной важность работы философов, важность методологических исследований для успешного прогресса науки становится в периоды ее бурного преобразования. На одном из недавних конгрессов в Дубне Бруно Понтекорво справедливо отметил, что ученые, с именами которых связаны научные революции, всегда были философски мыслящими людьми. Новые факты требуют новых понятий и новых путей мышления. Двойственная природа света (а затем и вещества) заставила обратить внимание на пределы употребления строго определенного понятия частицы как объекта, точно локализуемого в пространстве. А исследование границ применимости этого понятия привело к необходимости ограничить или переформулировать и другие научные идеализации — понятия траектории, причинности, временного интервала и т. п., т. е. оказалась затронутой вся теоретическая система науки. Проблема стала методологической, поскольку возникла задача выяснения правил построения понятий и теоретических систем и их согласования с результатами эксперимента.

Не могли не обратить внимание ученые и на тот примечательный факт, что великие преобразования в науке XX в. начинались не с открытия каких-то доселе недоступных для эксперимента областей бытия, а с обнаружения противоречий в старых теоретических системах. Примерами могут служить квантовая теория (ее источником были противоречия в теории излучения, рассматриваемого как непрерывный процесс, применительно к случаю «абсолютно-черного тела») или теория относительности (которая выросла из противоречия, возникавшего при применении преобразований Галилея к электромагнитным явлениям в движущихся средах).

Естественно, что отсюда вырастает важность исследования закономерностей развития научных теорий в отношении их формы. Л. де Бройль настойчиво обращает внимание именно на это обстоятельство: «Каким бы парадоксальным это ни казалось тем, кто над этим не думал, форма физической теории более важна, нежели ее основы. В развитии некой физической теории, в самом деле, аналитическая форма полученных результатов и аналогии, которые эта форма пробуждает в нас, есть обстоятельство существенное и длительное»11.

Наконец, необходимо подчеркнуть и то обстоятельство, что «внешним» стимулом к преобразованию стройных теоретических построений часто оказываются не принципиально новые экспериментальные открытия, а небольшие поправки в результатах эксперимента или наблюдения. Отклонения в движении Меркурия от пути, «предписанного» этой планете ньютоновыми законами, были ничтожны. Но именно они потребовали коренных изменений в теории гравитации. Р. Фейнман совершенно прав, говоря: «Формулируя новый закон, нельзя ввести неидеальности в идеальную схему: нужна совершенно новая идеальная теория»12. Следовательно, важным становится вопрос о соотношении строгих идеализованных построений и экспериментальных данных, о требованиях к идеализованным теоретическим схемам.

Усложнение математических приемов построения теории, используемых в современной науке, также поднимает проблему интерпретации теоретических построений. Автор теории относительности отмечает это явление следующим образом: «Чем проще и фундаментальнее становятся наши допущения, тем сложнее математическое орудие нашего рассуждения; путь от теории к наблюдению становится длиннее, тоньше и сложнее. Хотя это и звучит парадоксально, но мы можем сказать: современная физика проще, чем старая физика, и поэтому она кажется более трудной и запутанной» 13. И здесь вновь проблема философская, методологическая.

Неудивительно поэтому, что естествоиспытатели крупного масштаба «пробуют силы» в философии. Пример подали сами преобразователи новой физики — М. Планк и А. Эйнштейн. В нашей стране переведены и изданы также философские работы В. Гейзенберга («Физика и философия», 1958 г.), Н. Бора («Атомная физика и человеческое познание», 1961 г.), М. Бор-па (ряд статей в сборнике «Физика в жизни моего поколения», 1963 г.), Р. Фейнмана («Что такое закон природы», 1968 г.) и других ученых с мировыми именами. В советских журналах и отдельными сборниками регулярно печатаются статьи отечественных и зарубежных ученых-естествоиспытателей, занятых философскими исследованиями.

Обращает на себя внимание тот факт, что крупные ученые пе только сами пытаются решить методологические проблемы, возникшие в научном исследовании, но и приходят «за советом» к классикам философии. Общеизвестен интерес Гейзенберга к античной философии, к системам Декарта и Спинозы. Эйнштейн часто обращался в своих работах к философии прошлого. П. Ланжевен был хорошо знаком с философскими трудами классиков марксизма-ленинизма. Крупные советские ученые академики С. И. Вавилов, В. А. Фок проявили глубокое знание диалектического материализма и умение пользоваться им в качестве научной методологии.

Вместе с тем приходится констатировать, что путь ученого-естественника капиталистических стран к подлинно научной философии, как правило, труден и тернист. Логика исследования и развития всего естествознания толкает его к принципам материалистической диалектики. Но в условиях обострения идеологической борьбы двух мировых систем эта дорога оказывается для него перекрытой классовыми предрассудками, поддерживаемыми буржуазной пропагандой, а также недоверием к марксизму, которое вызвано различными карикатурными извращениями принципов марксизма.

Но забвение ленинского принципа союза философов и естествоиспытателей приводит к пагубным последствиям и для философии. Уже в конце 20-х годов явно проступила тенденция отрыва философских исследований от конкретного естественнонаучного анализа. Важную задачу материалистического прочтения Гегеля и всестороннего развития диалектики некоторые философы-марксисты пытались решить, оставаясь, так сказать, в сфере «чистой философии», без обращения к тому богатейшему материалу, который дает естествознание, находящееся в процессе бурного развития.

Энгельс и Ленин отмечали, что открытия, делающие эпоху в естествознании, имеют своим следствием изменение формы материализма. Действительно, принципиально новые открытия вызывают революционные преобразования науки не только потому, что они открывают новый, доселе неизвестный уровень бытия. Они еще и обнаруживают новые методологические трудности, ставят новые задачи мышлению, и потому подлинная революция в науке — это также (а может быть, и прежде всего) переворот в научном мышлении. Конечно, было бы неверно полагать, что каждое крупное открытие непременно приводит к пересмотру фундаментальных философских положений. Изменение формы материализма вовсе не обязательно пересмотр его фундаментальных принципов. Даже великие преобразования основ науки, которые развернулись в конце XIX и начале XX столетия, не означали «революции в философии». Коренной философский переворот был совершен полустолетием раньше, с возникновением марксизма.

Кризис физики означал ломку старого стиля мышления в головах естествоиспытателей, он заставил самих ученых искать новые методы мышления, новые принципы познания. Но то, что было новым в методологическом, философском плане для большинства естествоиспытателей начала нашего века, не было новым, вообще говоря, для философии. Диалектический материализм имел к тому времени уже довольно основательную историческую традицию, а мышление естествоиспытателей с трудом нащупывало принципы, которые уже были сформулированы философами, и прежде всего в работах Маркса и Энгельса. В. И. Ленин в книге «Материализм и эмпириокритицизм» не случайно ставит первой своей задачей отстоять основы марксистского материализма, показать значение этих уже открытых марксизмом принципов для решения проблем, возникших в науке.

Вместе с тем революционные преобразования естествознания дали новый стимул развитию материалистической философии, подобно тому как великие открытия XIX в. (открытие клетки, формулировка закона сохранения энергии и появление теории эволюции) способствовали развитию диалектики вообще и диалектического материализма в частности.

В. И. Ленин, анализируя сущность кризиса в физике и «физического» идеализма начала нашего столетия, говорил, что физика «рожает диалектический материализм». Нужно заметить, что это ленинское положение иногда понимали слишком упрощенно (кстати, вопреки прямым указаниям Ленина, содержащимся в его работах) — в том духе, что ученые-физики на ощупь приходят к тем, и только тем выводам, которые уже сделаны диалектиками — Гегелем, Марксом, Энгельсом. Это лишь частичная истина. Естествознание в период революционного преобразования, действительно, ставит те проблемы, путь к решению которых указан классиками диалектики, и в первую очередь основоположниками диалектического материализма. Но именно путь. Ленинская работа «Материализм и эмпириокритицизм» — превосходное свидетельство того, что этот путь нужно уметь пройти, решая новые конкретные задачи, выдвигая новые принципиальные положения. «Жевать готовые решения» — позиция не из лучших как для политика, так и для философа. В решении новых задач, поставленных наукой, и состоит действительно всестороннее развитие диалектического метода.

Разумеется, каждая теория имеет, так сказать, «зону свободного пробега», может некоторое время развиваться за счет «внутренних резервов». Философская теория не исключение. Но общественная преобразующая практика в конце концов всегда ставит перед познанием новые задачи, в результате выполнения которых происходит корректировка сложившихся теорий, формируются новые понятия. Этому учит опыт ленинского развития философии марксизма.

К сожалению, стремление как-то «эмансипировать» философское исследование от естественнонаучного материала проявилось не только у группы сотрудников журнала «Под знаменем марксизма» в первые годы его существования. Иногда оно обнаруживает себя и в наши дни — под флагом защиты идеи о «самостоятельном предмете» философии как науки. Философия, бесспорно, имеет собственный предмет исследования. Но можно ли на этом основании рассматривать ее как изолированную, замкнутую, саморазвивающуюся систему, которая прогрессирует только потому, что в ней друг с другом взаимодействуют и друг друга порождают диалектически развивающиеся понятия? По-видимому, такого не будут утверждать даже крайние защитники «самостоятельности» философии. Диалектический материализм — это метод научного исследования. С этим положением теперь, во всяком случае в нашей стране, «согласны все». Но может ли метод успешно развиваться без анализа конкретного материала, к которому он применяется? Нет, если, конечно, не считать метод лишь субъективным искусством, не выходящим за рамки внешних операций с объектом. Такая мысль претила уже Гегелю. Разумеется, он мистифицировал действительное отношение, обратив мир в инобытие абсолютной идеи. Но и в этой мистической форме просвечивало реальное содержание, и прежде всего мысль о глубоком внутреннем единстве метода, этого стоящего «на субъективной стороне» средства познания, орудия познания 14 и объекта познания. Всякая попытка развивать диалектический метод, так сказать, из него самого, только «задним числом» предлагая учёным естественных наук применять продукты философских рассуждений,— это отступление от марксистской позиции.

Опыт истории философии свидетельствует, что противопоставление философии естествознанию, с какой бы стороны оно ни инспирировалось, пагубно как для естествознания, так и для философии. Союз с естествоиспытателями, и притом не внешним образом — путем публикации популярных по возможности переложений естественнонаучных теорий в философских журналах и сборниках,— а посредством совместного решения проблем методологических, проблем деятельности мышления в конкретном материале науки — вот каков смысл ленинского завета. Отказ от анализа конкретного естественнонаучного материала, какие бы основания под него ни подводили, в конце концов приводит к уступкам идеализму. Ведь это именно идеализм «не знает чувственно-конкретной деятельности как таковой» (Маркс), даже развивая «активную сторону мышления».

Задача единого исследования, проводимого философами и естествоиспытателями, конечно, не из легких. В то же время, когда у части философов-диалектиков наметилась известная тенденция к изоляции от анализа естественнонаучных достижений, как ее «негатив» стало развиваться по существу позитивистское течение. Некоторые ученые-естественники проявили склонность выдавать за «философию естествознания» как раз общие естественнонаучные теории или «выжимки» из них. Явление, конечно, само по себе не новое. Вспомним так называемый «вульгарный материализм» Бюхнера, Фогта, Молешотта, Кабаниса и др., распространившийся в Европе еще в середине XIX в. Представители этого течения подменили гносеологический и методологический анализ пропагандой общих естественнонаучных положений, вроде закона сохранения энергии и эволюционной теории, полагая, что тем самым они оказывают большую услугу науке, поскольку освобождают ее от философских «псевдопроблем».

Тот же тезис защищал в 20-е годы И. И. Степанов, поддержанный некоторыми учеными. Физик А. К. Тимирязев упорно проповедовал идею, что философские принципы — это лишь выводы естественной науки и не могут служить методологическим руководством в исследовании. Быть может, характеризовать такую позицию как позитивизм было бы преувеличением, но крен к позитивизму намечался несомненный.

Однако всегда, когда естествоиспытатели начинают рассматривать положения своей науки как философские, питаются огульно применять к ним мировоззренческие критерии и т. п., результаты оказываются и здесь пагубными. И прежде всего для самого естествознания.

В своей статье В. И. Ленин отмечал, что философская реакция часто цепляется за гигантов естествознания, и в качестве примера привел Эйнштейна. Сам В. И. Ленин очень хорошо отделял естественнонаучное (и ценное методологическое) содержание трудов ученых от уродливых философских наростов, которыми это содержание обрастает иногда в изложении самих открывателей, а чаще — их истолкователей и эпигонов. Смешение философской и естественнонаучной проблематики, характерное для известной части ученых-естественников (прежде всего физиков) 30-х годов, несомненно, способствовало тенденции «осудить» теорию относительности.

Рецидив этой же болезни нетрудно заметить и в той полемике, которую сравнительно недавно (на исторический счет времени) развернули в биологической науке сторонники академика Лысенко. Смешение философской проблематики, как показала практика, имеет следствием примитивизацию философских категорий, превращаемых в средство защиты произвольных конструкций автора, вульгаризацию сложного вопроса об использовании достижений философской науки в качестве методологического орудия.

Кроме того, подлинные методологические трудности исследования при таком подходе остаются непреодоленными, и это затрудняет для массы ученых-естественников сознательную ассимиляцию плодотворных подходов, нащупанных (но сплошь да рядом не осмысленных методологически) первооткрывателями. И новый подход в таком случае принимает вид некоего не слишком понятного, хотя и полезного эмпирического приема.

Кстати говоря, позитивистское понимание философской работы отнюдь не монополия одних лишь естествоиспытателей, не понявших специфики гносеологического исследования. Не редкость оно и у философов по образованию и профессии. Успехи естествознания вызывают понятное чувство восхищения и у философа. Но здесь это естественное чувство иногда перерастает в некую разновидность «идолопоклонства», отягощенного, так сказать, «комплексом неполноценности». Отсюда — появление философских статей, которые лишь поддерживают естествоиспытателей в их собственном ошибочном мнении: вот-де общие принципы, формулируемые в естественной науке,— это и суть настоящие, «работающие» философские принципы. Дело осложняется тем, что в работах крупных ученых действительно спонтанно содержатся глубокие методологические положения. Но у них, как правило, вопросы методологические вплетены в ткань живого исследования. В частности, принцип относительности просто выступает таким же необходимым элементом, как принцип соответствия или принцип верифицируемости. В других случаях, как, например, в принципе дополнительности, вообще стоит большого труда четко отделить гносеологический, методологический аспекты от методического или физического. Это, повторяем, естественно в научном исследовании, где методология воплощается в методике и «сплавлена» с конкретным материалом не внешним образом, а внутренне. Но здесь и ощущается необходимость постоянного союза, постоянной совместной работы философов, основательно знакомых с культурой философского мышления, воспитанных на глубоком изучении истории философской мысли, и естествоиспытателей, владеющих навыками естественнонаучного исследования.

Преодоление позитивистских тенденций состоит поэтому не в том, чтобы осуществить тщательную расстановку пограничных столбов, раздел «имущества» между философией и естествознанием, отдав «богу богово, а кесарю кесарево». Такое разделение, если его абсолютизировать, упрощать, как показывает опыт, лишь содействует развитию этих тенденций. Единственно действенное средство, при котором недостаток, вызванный специализацией научных исследований, то, что называют «глухотой специализации», был бы нейтрализован,— органический союз философии и естествознания, на что прозорливо указал в своей статье Ленин.

Изучая труды Ленина, и особенно его философское наследие, мы уже не удивляемся тому примечательному обстоятельству, что каждая ленинская фраза, каждая статья, написанная по вполне конкретному поводу, в которых так и чувствуется дыхание эпохи, вместе с тем звучат так, будто они адресованы нам. Причину понять не трудно: гений Ленина проникал до «основных нитей» бытия, в каждом конкретном явлении вскрывал его главное, его закономерности. И учет тех закономерностей философского и вообще научного исследования, закономерностей идеологической борьбы, которые раскрыты в статье «О значении воинствующего материализма»,— непременное условие успешного развития нашей философской мысли.

Примечания:

1 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 45, стр. 23.

2 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 45, стр. 25.

3 Ленин имеет в виду немецкого реакционного историка религии, который опровергал историческое существование Христа и тем самым косвенно способствовал критике религии, хотя и не с марксистских позиций.

4 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 45, стр. 28.

5 Там же.

6 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 45, стр. 29.

7 Там же, стр. 30—31.

8 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 45, счр. 45.

9 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 47, стр. 138.

10 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 39, стр. 65.

11 L. de Broglie. Savants et Decouverts. Paris, 1951, p. 160.

12 Р. Фейнман. Характер физических законов. М., 1968, стр. 187.

13 А. Эйнштейн. Собрание научных трудов, т. IV, стр. 493.

14 См. Гегель. Соч., т. VI. М., 1939, стр. 299.

 

 



 

Раздел второй

 

В. И. Ленин и диалектический материализм

 

ГЛАВА VII

РАЗРАБОТКА ЛЕНИНЫМ ДИАЛЕКТИКО-МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОГО УЧЕНИЯ О МАТЕРИИ И ДВИЖЕНИЙ

Как и все, к чему прикасалась творческая мысль В. И. Ленина, учение о материи и движении, составляющее основу всей системы диалектического материализма, благодаря трудам В. И. Ленина необычайно обогатилось, получило глубокое и всестороннее развитие.

Разрабатывая учение о материи и движении, Ленин затрагивает также категории пространства и времени, причинности и закономерности, необходимости и случайности. Таким образом, исследуемые им положения, относящиеся к этой части философской теории, образуют целостную, гармонично развитую систему идей. Эти идеи обладают могучей жизненной силой, имеют неоценимое методологическое значение для современной науки.

1. Определение понятия материи

Что такое материя? Какие признаки или свойства объектов окружающего нас мира нужно суммировать в теоретическом определении, чтобы наполнить содержанием эту фундаментальную философскую категорию, сделать ее точной и строго научной? Все материальные объекты, известные нам благодаря повседневному опыту и научному эксперименту, обладают множеством свойств, и число этих свойств все более увеличивается по мере развития естествознания. С каким же из них нужно связать определение понятия материи? Не означает ли возрастание числа Познанных свойств материальных объектов, что понятие материи надо систематически изменять, каждый раз приноравливая его к уровню, запасу накопленных эмпирических знаний?

Обычное, традиционное логическое определение какого-либо понятия состоит в установлении его подчинения некоторому другому, более общему понятию.

Исследуя вопрос о том, как определить, что такое материя, В. И. Ленин указал, что ни одним из обычных способов определения понятий воспользоваться в данном случае нельзя. Речь может идти о принципиально ином подходе. Это объясняется тем, подчеркнул Ленин, что материя (бытие, «физическое») является одним из двух предельно широких (и в этом смысле «последних») понятий теории познания. Другим предельно широким понятием гносеологии служит понятие мышления (ощущения, сознания, «психического»). Вследствие такого характера этих понятий их нельзя подвести под какие-либо иные, более широкие определения, так как последние не существуют и не могут существовать.

Подлинно научным может быть только такое определение как первого, так и второго, которое, соотнося их друг с другом, устанавливает, какое из них оказывается первоисходным, изначальным, а какое производным, вторичным. В. И. Ленин подчеркнул: «...Нельзя, по сути дела нельзя дать иного определения двух последних понятий гносеологии, кроме как указания на то, которое из них берется за первичное»1. Таким образом, эти понятия определяются только выбором, фиксацией направления философской линии: идти ли от материи, бытия к мышлению, ощущению, или же от мышления, ощущения — к материи. Иного способа достижения цели нет. Следовательно, определение материи (как и мышления, ощущения) не может быть независимым от того или иного решения основного вопроса философии и фактически само оно должно служить выражением этого решения. Так именно и строит В. И. Ленин свое определение, формулируя его следующим образом: «Материя есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них» 2.

В этом кратком, но поразительно емком определении выражена суть материалистического мировоззрения, суть научного материалистического решения основного вопроса философии — как первой, так и второй его стороны. Действительно, поскольку ощущение — копия, отображение, фотография материи, постольку оно производно, вторично по отношению к материи, ибо копия, снимок, фотография никоим образом не может выступать как нечто первичное по отношению к оригиналу, определять само существование последнего. Это и есть материалистическое решение основного вопроса философии, точная формулировка решения его первой стороны. Но поскольку указанным определением устанавливается, что материя дана в ощущениях и эта «данность» материи в ощущении лежит в самой природе вещей, постольку снимаются всякого рода агностические сомнения и в принципиальной познаваемости объективной реальности, в возможности постижения мира силами человеческого разума, ибо с порога отвергаются всякого рода домыслы о пропасти, якобы разделяющей ощущения и внешний мир. Тем самым положительно решается и вторая сторона основного вопроса философии.

Критики диалектического материализма иногда выступают с утверждениями, будто данное В. И. Лениным определение материи направлено только против субъективного идеализма и не затрагивает основ идеализма объективного. Но такое утверждение несостоятельно. Объективные идеалисты хотя и говорят о существовании природы, физического мира вне человеческих ощущений, сознания, но требуют признать, что есть еще другая «реальность» — некий «дух», «духовное начало», «абсолютная идея» и т. п.,— которая является первичной и якобы производит природу, порождает ее. Но «дух», «абсолютная идея» и т. п.— не более чем фантастически гипертрофированное человеческое сознание, ощущение, мысль. Следовательно, положение о первичности и независимости объективной реальности от ощущений, сознания, духа, являющееся ядром сформулированного Лениным определения понятия материи, обращено против объективного идеализма в той же мере, что и против идеализма субъективного.

Иногда можно услышать мнение, будто ленинское определение материи — чисто гносеологическое и его следует «дополнить» формулировкой некоего «онтологического статуса» материи, выражающего, чем она является безотносительно к познанию, мышлению, ощущению. Между тем определение Ленина диалектически соединяет «гносеологический» и «онтологический» аспекты и ни в каких «дополнениях» не нуждается. «Свойство» быть объективной реальностью, производить, вызывать ощущения как специфическую форму отражения, присущего всей материи вообще,— вовсе не только «гносеологическая», но и «онтологическая» характеристика материи.

Найденный В. И. Лениным подход к определению материи придал этому понятию чрезвычайно важную, принципиальную особенность — независимость его от уровня естественнонаучных знаний о свойствах, структуре и т. п. материальных объектов. Как бы ни менялись эти знания, сколько бы ни обновлялись они, делая устарелыми и ограниченными тe представления, которые были известны прежде, само это понятие никогда не может устареть.

Могут измениться и устареть — и они действительно изменяются и устаревают — представления о массе, инерции тeл, их электрических и магнитных свойствах, их пространственной протяженности, структуре и т. д. Но никакое развитие науки не может «отменить» и сделать устаревшим положение о том, что материя обладает свойством быть объективной реальностью. «...Единственное «свойство» материи, с признанием которого связан философский материализм, есть свойство быть объективной реальностью, существовать вне нашего сознания»3.

Нельзя думать, однако, что это свойство материи вообще единственное, которое интересует научный, т. е. диалектический, материализм. Оно «единственно» только в том смысле, что его одного достаточно, чтобы отмежеваться от идеализма, чтобы принципиально отграничить два непримиримых философских направления и утвердить правоту материализма. Но диалектический материализм исследует и многие другие свойства материи, среди них и такие, признанием которых он решительно отличается и от материализма механистического, метафизического. И именно В. И. Ленину наука обязана открытием ряда других фундаментальных свойств материи, о которых речь пойдет дальше.

Определяя понятие материи посредством ее противоположения духу, сознанию, ощущению, В. И. Ленин само это противоположение рассматривал глубоко диалектически. Он указывает, что противопоставление материи и духа не должно быть чрезмерным, преувеличенным, закостенелым, и устанавливает определенные границы, пределы, в которых оно является закономерным, абсолютно необходимым и абсолютно истинным. Это, подчеркивает Ленин, «именно те пределы, которые определяют направление гносеологических исследований. За этими пределами оперировать с противоположностью материи и духа, физического и психического, как с абсолютной противоположностью, было бы громадной ошибкой»4.

Для выбора направления гносеологических исследований существенно то противопоставление материи и сознания, в котором фиксируется, что из них в общем ходе развития природы генетически, исторически первично, а что вторично. И это отличие первичного от вторичного абсолютно. Но первичное и вторичное имеют важные общие черты. Будучи вторичным, сознание, как свойство определенным образом организованной материи, является «действительным», т. е. реально существующим. В. И. Ленин считал правильным утверждение И. Дицгена, что «дух и материя имеют, по крайней мере, то общее, что они существуют», и он с гневом отвечал идеалистам: «Это, конечно, сплошной вздор, будто материализм утверждал «меньшую» реальность сознания...»5. Именно в этом причина относительного, а не абсолютного характера противопоставления материи и духа. Нет и не может быть идей, мыслей, ощущений, представлений без человека. Ощущения, мысли сами по себе, без породившей их материи не существуют. Ощущение, сознание есть лишь внутреннее свойство особым образом организованной материи. Сознание, ощущение не есть нечто чуждое природе, а столь же естественный продукт ее, как и сами материальные объекты, обладающие этим ощущением, сознанием. Поэтому противопоставление сознания материи означает только противопоставление одной из сторон природы всей природе. Следовательно, оно относительно и имеет безусловное, абсолютное значение только в указанном В. И. Лениным строго определенном смысле.

Обладая реальностью, сознание оказывается активным, действенным фактором в преобразовании человеком мира. Существующий в сознании человека идеальный образ будущего предваряет его материальную реализацию, предшествует ей. Опираясь на научные знания, человек направляет природные процессы в нужном ему направлении, предварительно намеченном в идеальной форме, создает объекты и производит явления, которых до того не было в природе. К мысли о так понимаемом «превращении» идеального в материальное В. И. Ленин возвращается неоднократно. Он считает ее существенным аргументом против вульгарного материализма6.

Но из того обстоятельства, что сознание реально, т. е. действительно существует, и в этом смысле сходно с материей, никоим образом не следует, что мышление является материальным и его надо «включить» в понятие материи. В. И. Ленин предостерегает против такой ошибки, имеющей принципиальный характер и допускавшейся, в частности, И. Дицгеном. Он отмечает, что это путаница, из-за которой утрачивается смысл гносеологического противопоставления материи духу, что «назвать мысль материальной — значит сделать ошибочный шаг к смешению материализма с идеализмом»7.

Разработанное В. И. Лениным понятие материи имеет огромнее значение для философии. Оно является краеугольным камнем в фундаменте всего материалистического мировоззрения в целом, служит острейшим оружием в борьбе с идеалистическими воззрениями. Вместе с тем оно оказывает поистине неоценимую услугу в развитии естествознания, в поисках путей позитивного решения важнейших проблем познания природы.

Методологическое значение ленинского понятия материи ярко выявилось уже в момент его формулирования. Когда в самом конце XIX — начале XX в. было установлено, что атомы не являются абсолютно неизменными и неделимыми, как думали прежде, что структурными элементами атома являются электроны, обладающие «диковинными» свойствами, во многом отличными от свойств обычного вещества,— идеалисты объявили, будто «материя исчезает», будто она «заменяется электричеством» и материализм потерпел полнейший крах. Дело объяснялось тем, что многие естествоиспытатели, придерживаясь представлений старого метафизического материализма, связывали понятие материи с такими физическими характеристиками, как неделимость, неизменность, непроницаемость, неизменность массы при движении и т. п., приписывавшимися атомам. Но открытие электронной структуры атомов и явлений их распада в радиоактивных процессах показало, что в действительности атомы такими свойствами не обладают. Это и дало повод идеализму провозгласить, что «атом дематериализуется», и развернуть атаку на позиции материализма, с торжеством заявить о своей победе над ним. Значительная часть естествоиспытателей была дезориентирована в поисках выхода из серьезнейших теоретических трудностей, которые в силу сказанного возникли на пути развития науки.

В. И. Ленин, используя разработанное им понятие материи, устранил эти трудности, опроверг утверждения о том, что якобы «материя исчезла», отбил ожесточенные атаки идеалистов. Он подошел к анализу ситуации, сложившейся в науке, так: если в состав атомов входят электроны, свойства которых резко отличаются от свойств обычного вещества, то, оставляя в стороне эти различия, следует поставить единственный вопрос, от ответа на который зависит судьба материализма: существуют ли электроны вне и независимо от сознания, ощущений, являются ли они объективной реальностью? Естествознание, говорит Ленин, на этот вопрос отвечает решительным «да». Тем самым становится очевидной полная несостоятельность заявлений об «исчезновении материи», о «дематериализации атома». Электрон есть частица материи, каким бы удивительным он ни был по своим физическим свойствам.

Аналогичной оказалась ситуация в физике 30-х годов XX в., когда было открыто поразительное явление, в котором две противоположно заряженные «элементарные» частицы — электрон и позитрон — при тесном взаимодействии друг с другом вдруг исчезают, а вместо них появляются кванты света (фотоны). К этому времени стало общепризнанным, что электрон, как и его антипод — позитрон, является частицей материи. О чем же говорит факт их исчезновения? Современные «физические» идеалисты фактически повторили то, что говорили их единомышленники по поводу открытия электрона в самом начале XX в.: «материя исчезла». Вышеуказанное явление получило наименование «аннигиляции материи», что буквально означало: превращение материи в ничто. Этот термин весьма недвусмысленно выражал философскую тенденцию в истолковании указанного явления, хотя с чисто физической точки зрения кванты света, появляющиеся здесь, нельзя было считать «ничем». Поскольку свет обладает энергетическими характеристиками, явление исчезновения электрона и позитрона и одновременное возникновение квантов света стало трактоваться как «превращение материи в энергию», в «чистую энергию» без какого-либо материального носителя. Такая трактовка содержала прежнюю антиматериалистическую философскую тенденцию, только в скрытом, завуалированном виде, вследствие чего большинство физиков долго не замечало ее.

Подлинная суть этого явления была раскрыта на основе ленинского понятия материи. И здесь встал вопрос: что собой представляют кванты света, появившиеся вместо электрона и позитрона, существуют ли они вне и независимо от сознания, являются ли они объективной реальностью, данной нам в ощущениях? Результаты физических исследований неоспоримо свидетельствовали о справедливости положительного ответа. Отсюда вытекало, что фотоны — разновидность материи, хотя они и резко отличаются от электронов и позитронов по своим физическим свойствам. Таким образом, в рассматриваемом явлении нет никакого исчезновения материи и нет ее превращения в энергию, но есть закономерный, точно контролируемый переход ее из одного качественно своеобразного вида в другой, переход, нашедший свое теоретически точное выражение в формуле о «превращении элементарных частиц».

Как теперь установлено, способность к взаимному превращению присуща всем «элементарным» частицам, перечень которых ныне включает уже более 200 наименований. При соответствующих условиях и фотоны превращаются в электроны и позитроны; такой процесс получил название «рождения пар». Подобно этому существуют прямые и обратные переходы между другими частицами. Всеобщая взаимопревращаемость «элементарных» частиц — один из важнейших законов физической науки. Адекватное его истолкование было достигнуто на основе философского понятия материи.

В русле идей, тесно связанных с ленинским понятием материи, шло и идет ныне развитие современной теории физических полей — подлинного фундамента научной картины мира. Именно благодаря этому понятию была разработана трактовка электромагнитного, гравитационного и других физических полей как особых разновидностей материи. И как раз такая трактовка обеспечила поразительный успех физической теории поля.

Важную роль понятие материи как объективной реальности играет и в формировании последовательно материалистической интерпретации сущности таких физических теорий, как теория относительности и квантовая механика.

Ленинский анализ соотношения материи и сознания, раскрытие им идеальной природы сознания, исследование превращения идеального в материальное, доказательство ошибочности отождествления идеального с материальным и т. д.— все это играет фундаментальную роль в изучении коренных теоретических проблем учения о высшей нервной деятельности, физиологии органов чувств, психологии и других наук.

Трудно назвать области современной науки, которые не испытали бы на себе благотворного — прямого или косвенного, через другие научные дисциплины,— влияния идей Ленина, связанных с разработкой им понятия материи.

2. Неисчерпаемость материи

Поразительным итогом обобщения данных естествознания о свойствах и строении материи является идея В. И. Ленина о неисчерпаемости материи, ее бесконечности вглубь — идея, на многие и многие годы опередившая состояние науки того времени. Отправляясь от высказанной И. Дицгеном в общей форме мысли о «бесконечности объекта науки», о том, что даже «самый маленький атом» является для науки неисчерпаемым, В. И. Ленин развивает и философски обосновывает эту мысль и превращает ее в один из важнейших принципов диалектико-материалистического учения о материи.

Применяя мысль, высказанную И. Дицгеном в отношении атома, к новому, еще меньшему и почти совсем не изученному микроскопическому объекту, только еще найденному физиками, Ленин поистине пророчески заявляет: «Электрон так же неисчерпаем, как и атом...» 8 Эта неисчерпаемость не есть следствие какой-нибудь неспособности или ограниченности человека познавать природу. Ее основания — в первую очередь во внутренних особенностях самих материальных объектов. Бесконечная сложность вещей, выражающаяся в многостепенности, многопорядковости их сущности,— вот в чем их неисчерпаемость, вот решающая причина того, что человеческое познание никогда не сможет исчерпать своего объекта, хотя на пути этого познания нет никаких принципиальных границ. «Мысль человека,— пишет Ленин,— бесконечно углубляется от явления к сущности, от сущности первого, так сказать, порядка, к сущности второго порядка и т. д. без конца» 9.

В этой многопорядковости, многостепенности сущности вещей находит выражение диалектика конечного и бесконечного. Любой конкретный материальный объект, ставший предметом научного исследования, является конечным. Но чтобы он обрел эту конечность, он должен, как указывает Гегель, «выходить за свои пределы, отрицать свое отрицание и становиться бесконечным». Таким образом, конечное и бесконечное не сопоставляются чисто внешним образом, как раздельные и самостоятельные сущности. Они даны в единстве, и каждое из них есть это единство и в то же время снятие самого себя. Обращая внимание на эту диалектику конечного и бесконечного, В. И. Ленин отмечает: «Применить к атомам versus электроны. Вообще бесконечность материи вглубь...» 10

Открытие у материи бесконечного множества ступеней, порядков, уровней сущности, объективно отличающихся друг от друга и вместе с тем связанных друг с другом в определенную целостность, каковой реально оказывается любой из материальных объектов, является огромным теоретическим завоеванием. Оно устанавливает структурность материи как всеобщий принцип ее существования. Каким бы простым ни казался нам тот или иной материальный объект, ему всегда присуща сложная внутренняя структура, выступающая как диалектическое единство расчлененности на некоторые элементы к слитной целостности, реализующейся благодаря закономерным связям элементов, объединяющим последние в систему, обладающую специфической природой. Это — принцип структурности, проведенный самым последовательным образом, с большой философской широтой, на всю бесконечную глубину реальности.

Исходя из положения о многостепенности, многопорядковости сущности, В. И. Ленин отвергает метафизические представления о существовании какой-то «конечной» (в том смысле, что дальше ее познанию идти уже некуда), «абсолютно простой субстанции», к «окончательным» свойствам и проявлениям которой якобы сводится все существующее. Никакой такой, подчеркивает Ленин, «конечной», «абсолютно простой субстанции» в природе не существует, не может существовать.

Ленинская идея неисчерпаемости материи, ее бесконечности вглубь блестяще подтвердилась в ходе развития современного естествознания и ныне является надежной руководящей нитью в изучении природы. Под знаком этой фундаментальной идеи происходит все развитие современного учения о строении материи, и в особенности физики «элементарных» частиц — той отрасли научного знания, которая глубже всего проникает в структуру окружающего нас мира.

Как показывают экспериментальные физические исследования, «элементарные» частицы — необыкновенно сложные объекты. Хотя некоторые из них — протоны, нейтроны, электроны — всего лишь составные части атомов, эти части по своей сложности не только не уступают, но фактически значительно превосходят атомы. В этом смысле потребовалось пересмотреть традиционное представление о соотношении «целого» и «части», «элемента» и составленной из элементов «системы».

Переход от уровня таких микроскопических частиц, как атомы, к уровню таких еще более мелких объектов, как «элементарные» частицы, привел к поражающему воображение увеличению числа известных физических свойств. К обычным физическим свойствам — масса, энергия, электрический заряд, количество движения, момент количества движения, магнитный момент и т. п.— неожиданно прибавились «спин», «изотопический спин», «странность», «спиральность», «ядерный заряд», «лептонный заряд», «четность» и т. д. Эти свойства действительно новые, неизвестные на тех уровнях сущности, которые наукой были пройдены раньше,— уровень макроскопических тел, молекулярный уровень, атомный уровень. Они не могут быть ни выведены из прежде известных физических свойств, ни сведены к последним. И нет оснований полагать, что открытие подобных характеристик «элементарных» частиц уже завершилось и под сегодня составленным их реестром уже подведена последняя черта. Своеобразие уровня сущности, к которому относятся «элементарные» частицы, проявляется и в той группе законов, которым они подчиняются. Здесь действуют новые законы сохранения, новые типы и виды симметрии, новые законы, определяющие динамику изменения их состояния. Еще не найдено точное математическое выражение этих последних законов. Но установлено, что прежние законы, относящиеся к атомному уровню, законы квантовой механики, здесь «не работают». Пути создания единой теории «элементарных» частиц еще только ищутся. Однако по всему видно, что она должна быть теорией совершенно необычного типа, обладающей «диковинностью», из ряда вон выходящей.

Особое значение в последние годы приобрело исследование внутренней структуры «элементарных» частиц. Уже достигнуты весьма существенные результаты. Лучше всего изучены структуры протона и нейтрона, детали которых укладываются в пространственной области размером в 10-14 см. Совершенно невозможно наглядно представить эту ничтожно малую область, но современная техника физического эксперимента позволила ученым различить в ней разнородные по своей физической природе «оболочки» и более плотную центральную часть — «керн». Значительно меньшими масштабами отличается область, в которой расположены части структуры электрона, фотона, нейтрино. Она, видимо, меньше 10-16 см. Здесь экспериментальные исследования встречаются с несравненно большими трудностями. Но путь для них в принципе открыт и тут, и в конце концов найдутся эффективные орудия, позволяющие «анатомировать» и эти частицы, заглянуть в недра и их структуры.

То, что известно о структуре «элементарных» частиц сейчас, позволяет утверждать: элементы этой структуры столь же сложны, сколь и само целое, составленное из них. Как ни парадоксально это звучит, но приходится считать, что, например, каждый нуклон — протон или нейтрон — внутри самого себя «содержит» бесчисленное множество других нуклонов («виртуальных»).

Попытки создать единую теорию «элементарных» частиц, объединяющую все их многообразие в одно целое, побуждают к разработке новых представлений о свойствах пространства и времени. Выдвигается гипотеза о «квантовании» этих форм бытия материи в области субмикроскопических протяженностей и исчезающе малых интервалов времени, где выявляются такие фундаментальные черты дискретности, которые не свойственны пространству и времени в макроскопических масштабах. Обсуждается мысль о наличии у пространства и времени в ультрамалых масштабах иных топологических свойств, чем в области макромира. Исследуется вопрос об изменении «информационной емкости» элементов пространства и времени в сфере явлений, связанных с «элементарными» частицами. Все это говорит о том, что принцип неисчерпаемости материи вглубь относится не только к физическим свойствам и внутренней структуре материальных объектов, но и к самим пространственно-временным отношениям, на основе которых эта структура складывается.

В недавнее время была выдвинута гипотеза о существовании «кварков», из которых, по предположению, составлены все ныне известные «элементарные» частицы, способные к так называемым сильным взаимодействиям, т. е. нуклоны, пи-мезоны, К-мезоны. Эта гипотеза еще не получила экспериментального подтверждения. Если их найдут, то это будет означать, что наука сделала еще один шаг в глубь недр материи и достигла еще более глубокого уровня материальной сущности, на котором предстоит обнаружить еще более удивительные и многообразные свойства материи, неизвестные прежде структурные и пространственно-временные соотношения.

Ленинская идея неисчерпаемости материи, ее бесконечности вглубь одерживает блестящие победы не только в физике. Она служит эффективным орудием научного познания и в других областях современного естествознания, в частности в молекулярной биологии и генетике, глубоко проникшей в структуру материальных элементов наследственности и раскрывшей тайну «генетического кода».

3. Неотрывность материи и движения

Развитие естествознания к началу XX в. придало особую остроту проблеме соотношения материи и движения. Успехи науки способствовали тому, что она приобрела огромное философское значение.

Во второй половине XIX в. в физике с необыкновенным, все нарастающим успехом развивалась термодинамика — теория энергетических превращений в самых разнообразных тепловых процессах и системах. Ее фундаментом служат так называемые первое и второе «начала» термодинамики. Первое из них выражает закон сохранения и превращения энергии. Второе устанавливает особенности поведения теплоты при наличии перепада температуры и дает количественную характеристику необратимости совершающихся при этом тепловых процессов. Исходя из самых общих посылок, казалось бы не имеющих каких-либо границ применимости, обходясь без каких-либо конкретных и детальных предположений о свойствах материальных тел, участвующих в этих процессах, об их внутренней микроскопической структуре, термодинамика с удивительной точностью определяла ход многих физических процессов — законы кристаллизации и плавления тел, превращения жидкости в пар и пара в жидкость, электрохимические свойства тел и т. п. Хотя уже начала развиваться молекулярно-кинетическая теория, стремившаяся объяснить те же явления, опираясь на определенные гипотезы об их скрытом молекулярном механизме, успехи термодинамики были столь значительными, что затмевали все и, казалось, делали излишними всякие гипотезы о строении материи. Создавалось впечатление, будто в физических явлениях решающая роль принадлежит самой по себе энергии, а не материи. Возникло даже мнение, будто «гипотеза материи» становится ненужной для физики, которая может успешно развиваться на основе одного понятия энергии. Подобные настроения довел до логического конца известный физико-химик В. Оствальд, создавший так называемую «энергетику». Оствальд пришел к мысли, что единственной «субстанцией мира» является энергия, «устраняющая материю», и что единственной задачей науки является познание превращений энергии, имеющих место во всех природных явлениях.

Революционные открытия в физике конца XIX — начале XX в. способствовали активизации сторонников энергетики, усилению их попыток добиться реализации сформулированной в ней программы. То «исчезновение материи», о котором стали говорить в связи с открытием электрона и разрушимости атома в явлениях радиоактивности, было воспринято как непосредственное подтверждение посылок «энергетики». Электромагнитные процессы, привлекшие к себе самое пристальное внимание в связи с открытием электрона, обнаружили удивительную картину физических движений, в которых объект движения, тогда называвшийся эфиром, оставался полнейшей загадкой. Не менее загадочным оказался и электрон. Например, такое его фундаментальное свойство, как масса, приходилось истолковывать как результат каких-то движений в эфире, который сам был скрыт от взора исследователей и оставался совершенно неуловимым при всех попытках «взять в руки» эту таинственную субстанцию. Если есть отрицательно заряженный электрон, то должен существовать и положительно заряженный электрон. Иначе нельзя было бы понять, как могут существовать электрически нейтральные тела. Но «положительного электрона» никто еще не нашел. Словом, то, что движется, еще следовало искать и искать, исследовать и исследовать, в то время как само движение, сама энергия представала воочию без каких бы то ни было усилий со стороны ученых. Это казалось справедливым даже в обычной теории теплоты. Молекулярно-кинетическая теория, стремившаяся тесно связать процессы превращения энергии со структурой материи, хотя и добилась ряда успехов, все еще воспринималась многими как недостаточно обоснованная. Она пока не располагала всеми бесспорными аргументами, доказывающими правильность того, на чем вся она строилась,— гипотезы о реальности атомов и молекул. Создалась сложная ситуация, свидетельствующая о наличии неизученных форм движения, в которых объект движения, его носитель оставался нераскрытым, загадочным. «Как же,— указывал В. И. Ленин,— не воспользоваться идеалистической философии таким выгодным обстоятельством, что «материю» только еще «ищет» человеческий ум,— следовательно, это не более как «символ» и т. д.»11. Так оно и было: английский спиритуалист Д. Уорд, например, объявил, что мы не находим чего-либо определенного, кроме движения. Немецкий кантианец-идеалист Г. Коген провозгласил, что наука якобы доказала превращение материи в силу и что это открытие составляет главное завоевание идеализма.

В. И. Ленин показал несостоятельность всех таких попыток представить сложившуюся в естествознании ситуацию как свидетельство «ниспровержения» материализма. Ничего из того, что идеалистическая философия объявила доказанным, в действительности наука и не доказывала, и не могла доказать, поскольку она оставалась наукой. Распространение энергетических методов в физике никогда не угрожало материализму и по самой сути своей не таило в себе ни малейшей опасности для него. Ленин подчеркивает: «Превращение энергии рассматривается естествознанием как объективный процесс, независимый от сознания человека и от опыта человечества, т. е. рассматривается материалистически» 12. Естествознание под энергией понимает материальное движение, а с философской точки зрения все равно — сказать ли, что мир есть движущаяся материя или что мир — это материальное движение. И то и другое выражает суть материалистического взгляда на мир. Поэтому совершенно бессмысленно говорить, будто понятие энергии «вытесняет» понятие материи, делает его «ненужным», ибо понятие материи как раз и нужно для выражения свойства объективности энергетических превращений, изучаемых наукой.

Естествоиспытатели прибегают к чисто энергетическим методам при изучении законов материального движения чаще всего тогда, когда физическая природа носителя этого движения, его структура, конкретные свойства и т. п. остаются еще не раскрытыми в должной мере. Знаменитый немецкий физик Г. Герц писал: «Если мы спросим, почему, собственно, современная физика любит в своих рассуждениях употреблять энергетический способ выражения, то ответ будет такой: потому, что таким образом всего удобнее избегнуть того, чтобы говорить о вещах, о которых мы очень мало знаем...» 13. Ленин полностью присоединяется к такой оценке значения для естествоиспытателей «энергетического способа выражения» и указывает, что энергетика используется как раз тогда, когда наука переходит от уже более или менее изученного материального объекта к объекту, который еще только «нащупывается», «ищется», когда, по выражению Ленина, «от атома отошли, а до электрона не дошли». Он подчеркивает, что Г. Герцу «даже и не приходит в голову возможность нематериалистического взгляда на энергию» 14. Даже сам основатель «энергетики» В. Оствальд, будучи крупным физико-химиком, в большинстве случаев при решении конкретных задач науки смотрел на энергию как на материальное движение.

От той энергетики, которую используют в своих научных исследованиях естествоиспытатели, т. е. от специфического физического способа рассмотрения природных процессов, при котором все внимание концентрируется на объективных энергетических превращениях, В. И. Ленин отличает «энергетическую» философию, которая определенным образом решает вопрос о соотношении мышления и бытия — решает неявным образом, но тем не менее решает.

Беда вовсе не в том, что во всех природных процессах для соответствующих познавательных целей выделяется их энергетический аспект и законы материального движения выражаются главным образом через понятие энергии, а в том, что сама энергия в «энергетической» философии трактуется идеалистически — как «символ», «условный знак» и т. п. В этом суть «энергетической» философии, которая представляет собой, по словам Ленина, попытку ««новой» терминологией замазать старые гносеологические ошибки» 15.

В. Оствальд, создавая свою «энергетическую» философию, пытался сделать ее стоящей выше и материализма и идеализма, поднимающейся над ними обоими. Он стремился избежать альтернативы: материализм или идеализм? Ему казалось, что он достигнет этого, поставив на место материи энергию, объявив, что движение существует без материи, что можно мыслить движение без материи. В. И. Ленин доказал, что эта попытка совершенно несостоятельна. «Энергетическая» философия не может избежать неминуемой философской альтернативы и неотвратимо становится, при указанной исходной посылке, на сторону идеализма.

Глубокий анализ того, почему именно попытка мыслить движение без материи является идеалистической, почему нарушение принципа неотрывности движения от материи недопустимо для последовательного материализма,— большая теоретическая заслуга В. И. Ленина.

Сторонники «энергетической» философии представляют дело так, будто при рассмотрении данной проблемы можно полностью оставить в стороне вопрос об отношении материи и мысли, совсем не касаться его. На самом же деле отделить второй вопрос от первого невозможно. Допуская обратное, совершают тяжелейшую гносеологическую ошибку, из-за которой как раз и ломает себе шею «энергетическая» философия. Всякое суждение, возводящее в принцип отрыв движения от материи, пытающееся представить движение существующим без материи, вместе с тем скрытым образом подразумевает наличие мысли, оторванной от материи, существующей независимо от материи. Эту связь обоих вопросов В. И. Ленин очень четко выявляет следующим образом: «Материя исчезла,— говорят нам,— желая делать отсюда гносеологические выводы. А мысль осталась? — спросим мы. Если нет, если с исчезновением материи исчезла и мысль, с исчезновением мозга и нервной системы исчезли и представления и ощущения,— тогда, значит, все исчезло, исчезло и ваше рассуждение, как один из образчиков какой ни на есть «мысли» (или недомыслия)! Если же — да, если при исчезновении материи предполагается не исчезнувшей мысль (представление, ощущение и т. д.), то вы, значит, тайком перешли на точку зрения философского идеализма. Это именно и бывает всегда с людьми, из «экономии» желающими мыслить движение без материи, ибо молчаливо, просто тем самым, что они продолжают свое рассуждение, они признают существование мысли после исчезновения материи» 16. «...Попытка мыслить движение без материи протаскивает мысль, оторванную от материи, а это и есть философский идеализм» 17. Давая общее обоснование того принципиального для его энергетики обстоятельства, что все явления природы могут быть представлены как процессы между энергиями, Оствальд утверждал, будто это объясняется именно тем, что процессы нашего сознания сами являются энергетическими и данное свое свойство «передают» всем внешним явлениям. Это означает признание, что фундаментальные свойства материального мира определяются особенностями человеческого сознания. Но в этом и состоит идеализм.

Если отрыв движения от материи и превращение движения в самостоятельную сущность таит в себе опасность идеализма, то и отрыв материи от движения и превращение материи в пассивное, лишенное движения «само себе равное бытие» тоже чревато серьезной теоретической опасностью. Поэтому Ленин предупреждает против ошибочной точки зрения, свойственной метафизическому материализму, который считает возможным допускать существование материи — хотя бы временное, до «первого толчка» и т. п.— без движения. Этот «первый толчок» лишь иное наименование бога. Упрощенное понимание движения как какого-то временного, могущего быть, а могущего и отсутствовать у материи свойства, также отвергается диалектическим материализмом. Предупреждение Ленина против упрощенного понимания движения имеет большое методологическое значение для естествознания. Всем своим развитием наука о природе свидетельствует о неотрывности не только движения от материи, но и материи от движения. И именно принцип неотрывности материи и движения — взаимной, обоюдной — служит руководящей нитью для научной мысли, идущей через сложные лабиринты неизвестного.

Движение науки через неизвестное, гипотетическое привлекает внимание В. И. Ленина с точки зрения тех приемов, которыми пользуются естествоиспытатели для овладения этим неизвестным. Выше отмечалось, что «энергетический способ выражения» физики использовали тогда, когда еще не была установлена природа материального носителя того движения, которое вошло в орбиту научного исследования. Такой способ хотя и развязывает до некоторой степени руки ученому, предоставляет ему некоторые удобства, в то же время скрывает за собой определенную угрозу: может возникнуть стремление вообще отделаться от тех вещей, о которых мало знаем (пока мало знаем), объявив, что они принципиально не существуют. Такая попытка как раз и имела место в идеалистической «энергетической» философии В. Оствальда.

Размышляя об этом факте, В. И. Ленин увидел здесь один из типичных источников современного идеализма в физике и естествознании вообще. Знакомясь с книгой М. Ферворна «Биогенная гипотеза», В. И. Ленин снова возвращается к той же мысли. Остановившись на попытках автора разобраться в сложной проблеме соотношения химического и биологического, живого и молекулярного, В. И. Ленин записывает: «Превращение химического в жизненное — вот, видимо, в чем суть. Чтобы свободнее двигаться в этом новом, еще темном, гипотетическом, долой «материализм», долой «связывающие» старые идеи («молекула»), назовем по-новому (биоген), чтобы вольнее искать новых знаний! NВ. К вопросу об источниках и живых побудительных мотивах современного «идеализма» в физике и естествознании вообще»18. Ленин здесь говорит о живых побудительных мотивах, толкающих мысль ученого к идеализму,— тех мотивах, которые связаны с процессом самого реального научного познания. Конечно, ни предмет исследования сам по себе, ни объективная методика научной работы не ответственны за это. Дело заключается в незнании высшей современной формы материализма, который мог бы уберечь естествоиспытателей от ухода с материалистических позиций, разделяемых естествознанием, в то время как примитивный, ходячий, обрывочный, непоследовательный «материализм», собранный из кусочков нахватанных знаний, действительно становится помехой в исследовании неизвестного19.

Неотрывность движения от материи является одним из коренных принципов диалектического материализма. Этот принцип играет весьма важную эвристическую роль во всем научном познании. Так, исследуя причины явлений, естествознание всегда стремится довести дело до обнаружения тех материальных объектов, которые производят эти явления. Именно поэтому В. И. Ленин в одной из своих заметок в «Философских тетрадях» подчеркивает, что «действительное познание причины есть углубление познания от внешности явлений к субстанции. Двоякого рода примеры должны бы пояснять это: 1) из истории естествознания и 2) из истории философии. Точнее: не «примеры» тут должны быть — comparaison n'est pas raison (сравнение не есть доказательство.— Ред.),— а квинтэссенция той и другой истории + истории техники» 20. Это очень глубокая, верная мысль, что движение познания к субстанции, к материальной сущности в процессе поиска причин явлений составляет квинтэссенцию всей истории научного познания. И под этим углом зрения философам-материалистам предстоит еще взглянуть на историю науки и техники, реализуя это указание В. И. Ленина.

Каждая страница истории науки наших дней с несомненностью свидетельствует о важности развитого Лениным принципа неотрывности материи и движения в раскрытии сущности сложных явлений природы. Возьмем хотя бы историю познания сущности явлений, связанных с радиоактивным распадом атомных ядер, сопровождающимся испусканием электронов (так называемый бета-распад). Экспериментальные исследования показали, что при таком распаде преобразующееся атомное ядро переходит из одного определенного энергетического состояния в другое с определенным запасом энергии. Значит, при преобразовании ядра должно выделяться точно фиксированное количество энергии, равное разности значений энергии атомного ядра в состояниях до и после распада. Но выяснилось, что, хотя в каждом акте распада ядро всегда теряет одно и то же количество энергии, электрон, вылетающий при трансформации ядра, может обладать самыми различными значениями энергии — от очень малого до некоторого максимального, как раз равного убыли энергии ядра. Таким образом, создавалось впечатление, будто часть выделяющейся энергии имела материальный носитель, каковым являлся электрон, в то время как другая не была связана с каким-либо материальным носителем и ввиду этого ускользала от наблюдения экспериментатора. Трудности в понимании этого явления были столь велики, что возникли теории, принимавшие, будто в радиоактивном бета-распаде имеет место нарушение закона сохранения энергии и закона сохранения момента количества движения. Однако теории эти не только не продвинули решение вопроса, но даже затруднили возможность уяснения сути явления.

Только идея неотрывности материи и движения направила мысль ученых на правильный путь. Фактически опираясь на эту идею, В. Паули высказал гипотезу, что в бета-распаде одновременно с электроном вылетает новая материальная частица, не обладающая электрическим зарядом и масса которой ничтожно мала. Эту частицу В. Паули назвал «нейтрино». Электрон и нейтрино «забирают» полностью всю энергию, выделяемую ядром, только в разных случаях эта энергия делится между обеими частицами в разных пропорциях. С появлением этой гипотезы все затруднения отпали. И ложная мысль о возможности существования движения без материального носителя была оставлена. Так благодаря принципу неотрывности материи и движения было сделано замечательное теоретическое предсказание существования нового материального объекта, новой «элементарной» частицы, со столь удивительными свойствами, что еще долгое время ее не удавалось экспериментально обнаружить. Но в конце концов направляемый верной теорией эксперимент принес бесспорные доказательства справедливости блестящего научного предвидения.

Этот принцип сыграл решающую роль и в разработке представления о существовании еще одного материального объекта — так называемого «физического вакуума». Благодаря этому представлению удалось понять ряд очень тонких и принципиально важных физических явлений, которые до того оставались совершенно необъяснимыми,— сдвиг уровней энергии электронов в атоме водорода и других подобных ему атомах; изменение величины магнитного момента электрона; отличие массы у протона и нейтрона; аномальную величину магнитных моментов нуклонов и т. п. Возьмем для примера сдвиг уровней энергии электрона в водородоподобных атомах. Опыт показал, что фактические значения уровней энергии электрона в водородоподобных атомах несколько отличаются от тех значений, которые предсказывает релятивистская квантовая теория электрона.

Это значит, что электрон получает некоторую дополнительную (в сравнении с той, что учитывается теорией) энергию, дополнительную долю движения, материальный носитель которого на первый взгляд не существует. Объяснение сдвига уровней нельзя было получить, допуская, что есть движение без материи. Такое допущение к имеющимся трудностям прибавляло новые, и перспектив выхода из них нельзя было найти. В квантовой электродинамике было разработано представление о новом виде материи — «вакууме», представляющем собой состояние материального поля, в котором оно обладает минимально возможной энергией и в котором нет никаких частиц, соответствующих данному полю. В частности, это может быть электромагнитный вакуум, в котором совсем нет фотонов. Энергия электромагнитного вакуума, связанная с никогда не угасающими флуктуациями напряженности электромагнитного поля, передается электрону; это и служит причиной сдвига его уровней в атоме.

Создание теории вакуума — одно из крупнейших достижений современной физики. И оно фактически зиждется на разработанной Лениным идее неотрывности материи и движения.

Эта идея явилась направляющим импульсом к правильному истолкованию весьма важного физического явления, получившего название «дефекта массы», и опровержению его идеалистического, «энергетического» истолкования как якобы «превращения материи в энергию». Аналогичную роль эта философская идея сыграла и в разработке материалистической интерпретации фундаментального закона взаимосвязи массы и энергии, который идеализм, так же как и «дефект масс», пытался использовать для возрождения антинаучной «энергетики».

По сути дела, каждый шаг в развитии науки опирается на идею неотрывности материи и движения, которая в конкретном естественнонаучном исследовании часто принимает форму следующего общего положения: если обнаруживается какой-то акт изменения состояния некоторого наблюдаемого объекта, то нужно искать материальный источник этого изменения. И если мы не находим его среди уже известных, то нужно предполагать наличие еще не открытого объекта, вызывающего этот акт, но по каким-то причинам пока ускользающего от прямого наблюдения. Рано или поздно он будет найден и «схвачен». И так дело обстоит не только в физике, но и во всем естествознании в целом — в химии, биологии, генетике и т. д. Разве не эта же идея руководит, скажем, ученым, изучающим генетические процессы в тесной связи с определенными материальными носителями наследственности?

 

4. Свойство отражения, присущее всей материи

В борьбе В. И. Ленина с махистской философией, с идеализмом вообще немаловажную роль играл вопрос о генезисе ощущения. Э. Мах ставил в вину материализму то, что, беря материю в качестве первичного, а ощущение — за вторичное, материалистическая философия оставляет нерешенным вопрос о том, откуда, каким образом возникает ощущение. И раз этот вопрос остается нерешенным, то якобы нельзя считать ощущения вторичными, а материю — первичной, а надо считать «первично данным» ощущения, названные «элементами». Отвечая Маху, В. И. Ленин подчеркнул, что не существует какой-либо философской точки зрения, которая могла бы претендовать на то, что этот вопрос она решила. И разве какая-нибудь философская точка зрения может «решать» вопрос, для объяснения которого еще не существует необходимых данных?

Но сам по себе факт нерешенности этого вопроса не может служить основанием ни для отказа от материализма, ни аргументом в пользу идеализма.

В. И. Ленин четко отделил нерешенный вопрос о том, как именно возникает ощущение в процессе усложнения материи, в ходе повышения уровня ее организации, от вопроса, твердо и в положительном смысле решенного естествознанием,— является ли ощущение свойством определенным образом организованной материи, связано ли оно со специфическими процессами, происходящими в такой материи. Основной вопрос философии, определяющий общие принципиальные позиции двух борющихся философских лагерей, связан именно со вторым, а не с первым из указанных вопросов. И на него уже имеется недвусмысленный, ясный ответ, данный научным познанием и всей практикой человечества, ответ, опровергающий идеалистические воззрения и составляющий прочную основу материализма. Но, несмотря на это, проблема возникновения ощущения продолжает существовать как реальная научная проблема первостепенной важности, и она остается открытой. Показывая, как к этой проблеме подходят сторонники противоположных философских направлений, В. И. Ленин демонстрирует творческое, стимулирующее значение материализма и тормозящую научную мысль, реакционную роль идеализма. Объявив, что «первично данный» являются ощущения, а ощущения представляют собой «элементы», из комплексов которых состоит мир, махизм не движется к решению вопроса о том, как возникают ощущения, а запутывает его, создает фальшивую видимость решения. Фактически он даже совсем снимает, устраняет важнейшую научную проблему, представляя ощущения извечным строительным материалом, лежащим в основе всего сущего. На самом же деле, подчеркивает В. И. Ленин, естествознание учит, что есть материя неорганическая, не обладающая способностью ощущения, и есть материя органическая, высшим формам которой присущи ощущения. И неорганическая и органическая материя состоят из одинаковых микроскопических частиц (электронов, атомов). Неизбежно встает вопрос: как связаны друг с другом оба эти вида материи, благодаря чему, на какой основе у второго из них появляется ясно выраженное ощущение? Словечком «элемент», придуманным позитивистской философией, от этого вопроса не отделаешься. Последний требует глубочайшего конкретного исследования. «Материализм,— говорит Ленин,— ясно ставит нерешенный еще вопрос и тем толкает к его разрешению, толкает к дальнейшим экспериментальным исследованиям. Махизм, т. е. разновидность путаного идеализма, засоряет вопрос и отводит в сторону от правильного пути посредством пустого словесного выверта: «элемент»»21.

В. И. Ленин не ограничился общим указанием на творческое значение материализма в постановке коренных научных проблем. Выдвинув конкретную идею, создавшую принципиальную основу для всестороннего развития теоретических и экспериментальных исследований генезиса ощущений, он показывает, как это творческое значение материализма может быть реализовано на деле.

Исходя из положения о единстве мира и взаимной связи его явлений, в частности связи явлений неорганической и органической природы, В. И. Ленин сделал вывод: логично предположить, что вся материя обладает свойством, по существу родственным ощущению,— свойством отражения, которое существует в фундаменте самого здания материи22, т. е. имеется даже у самых элементарных ее видов. Это свойство еще не есть ощущение. Оно только «родственно» ощущению. Но из него вырастает ощущение как свойство особым образом организованной материи. Тем самым перед естествознанием были поставлены ясные задачи: раскрыть сущность общего свойства отражения, присущего всей материи; найти конкретные виды этого свойства, принадлежащие все более усложняющимся формам материи, от неорганической материи до человеческого мозга включительно, обладающего таким свойством отражения, как сознание; изучить, каким образом эти различные виды отражения переходят друг в друга, как на основе самых простых форм отражения складывается самая совершенная форма — научное познание мира.

Современное естествознание шаг за шагом решает эти задачи, идя по тому пути, который был обозначен в поразительно плодотворной идее В. И. Ленина о наличии у всей материи вообще свойства отражения.

Подчеркнутая Лениным «сходность», «родственность» всеобщего свойства отражения ощущению указывает на то, что с этим свойством можно соотнести некоторые принципиальные особенности ощущения. Из этого вытекает, что главной чертой свойства отражения является воспроизведение особенностей одного материального объекта в другом, возникающее при их взаимодействии друг с другом и выражающееся в образовании в объекте некоторого «отпечатка», «следа», структура которого в определенной мере сходна, изоморфна характеру внешнего воздействия, особенностям другого объекта, выступающего в качестве «оригинала», копией которого служит возникший «отпечаток».

Признание, что вся материя обладает свойством отражения, совсем не означает, что тем самым признается справедливость панпсихизма, наделяющего психикой и минералы, и молекулы, и атомы. Оно коренным образом отличается и от взглядов тех философов (Спиноза), которые провозглашали, что мышление, сознание есть атрибут всей материи вообще. В. И. Ленин отмечал, что всеобщее свойство отражения только родственно ощущению, только сходно с ним. Оно лишь исходный пункт процесса, на весьма отдаленной стадии которого появляются ощущение, сознание, мышление, приобретающие принципиально новые черты в сравнении с простым свойством отражения.

Ленинская идея о наличии у материи всеобщего свойства отражения не только нашла блестящее подтверждение в исключительно многообразном и обширном фактическом материале естествознания, но и явилась теоретической основой развития психологии, физиологии высшей нервной деятельности, физиологии органов чувств; она эффективно «работает» в области исследования свойств раздражимости у растений и простейших животных, чувствительности белков и т. д. Она оказалась чрезвычайно плодотворной при анализе основных понятий кибернетики — сигнала, информации, управления и т. д.

Эта идея ныне уже переросла форму смелого предположения, форму гипотезы и обрела статус выдающегося теоретического открытия, необычайно обогатившего научные представления о материи.

 

5. Пространство и время

Проблему пространства и времени В. И. Ленин рассматривает как одну из важнейших философских проблем и считает, что она неотрывна от основополагающих идей любой последовательно построенной философской системы. Полемизируя с махистами, В. И. Ленин опровергает утверждение одного из эмпириокритиков, будто вопрос о сущности пространства и времени относится к числу «отдельных взглядов», стоящих особняком от «исходной точки миросозерцания», т. е. от всего, что составляет ядро философской системы в целом. В противоположность такой позиции, он доказывает, что этот вопрос не может рассматриваться как не относящийся к «исходной точке мировоззрения», т. е. независимый от признания или отрицания материи, объективной реальности, независимый от основного вопроса философии. «Учение о пространстве и времени,— подчеркивает Ленин,— неразрывно связано с решением основного вопроса гносеологии: представляют ли из себя наши ощущения образы тел и вещей, или тела суть комплексы наших ощущений»23. Поскольку материализм признает существование объективной реальности, т. е. движущейся материи, независимо от сознания, постольку, указывает Ленин, он неизбежно должен признавать и объективный характер, объективную реальность пространства и времени. Точно так же, исходя из представления, будто тела суть комплексы ощущений, идеализм неизбежно вынужден отрицать объективную реальность пространства и времени и утверждать, будто они — не более чем «упорядоченные системы рядов ощущений» и содержатся только «в нашем способе восприятия вещей», но не в самих вещах.

В последовательном и многостороннем раскрытии органической связи учения о пространстве и времени с основным вопросом философии (обеими его сторонами), в глубоком анализе ряда кардинальных аспектов связи пространства и времени с материей и движением — еще одна важная теоретическая заслуга В. П. Ленина.

В. И. Ленин указывает не только на объективность пространства и времени, но и на их всеобщность, т. е. на то, что любые виды материальных объектов, любые формы материи необходимо существуют в пространстве и во времени. Он дает доказательство полнейшей несостоятельности заявлений Э. Маха о том, что будто бы химические элементы «не обязательно» представлять себе существующими в реальном пространстве; что якобы затруднения, существовавшие в то время в теории электричества, обусловлены как раз тем, что электрические явления рассматриваются как совершающиеся в реальном пространстве, трактуются как пространственные. В. И. Ленин подчеркивает, что, какими бы ничтожно малыми или своеобразными и диковинными ни были объекты, изучаемые естественными науками, они не могут «выйти за пределы» пространства и времени, существовать вне них. Он обнаруживает органическую внутреннюю связь между любой тенденцией «вывести» те или иные изучаемые наукой объекты «за пределы» пространства и времени и идеалистической философией.

«В мире нет ничего, кроме движущейся материи,— говорит Ленин,— и движущаяся материя не может двигаться иначе, как в пространстве и во времени»24. Это означает, что там, где есть движущаяся материя, в какой бы из своих бесчисленных разновидностей она ни представала перед нами, там неизбежно есть и пространство и время, ибо они, как не раз повторяет В. И. Ленин, не что иное, как объективно реальные формы бытия материи. В этих положениях выражена суть глубочайшей обоюдной связи движущейся материи и пространства и времени: ни материя не может существовать вне пространства и времени, ибо, находясь в вечном движении, двигается не иначе, как в пространстве и во времени; ни пространство и время не могут существовать отдельно, независимо от материи, ибо они только формы бытия материи и без последней обращаются в ничто. И если пространство и время представляются оторванными от движущейся материи и превращаются в некие независимые от нее сущности, то тем самым совершается серьезнейшая философская ошибка, чреватая отступлением от позиций материализма. Подчеркивая это, В. И. Ленин в форме меткого афоризма замечает: «время вне временных вещей = бог» 25. То же самое можно сказать и относительно пространства.

Но, констатируя обоюдную связь движущейся материи, с одной стороны, и пространства и времени — с другой, необходимо еще найти ту основу, на которой зиждется эта связь, то звено, от которого в решающей степени зависит сама реализация указанной связи. Путь к решению задачи определяется общим философским положением о том, что пространство и время — формы бытия материи. Из него следует, что содержанием по отношению к этим формам выступает движущаяся материя. Соответственно этому Б. И. Ленин определяет: «Движение есть сущность времени и пространства»26.

Связь пространства и времени с материальным движением состоит еще и в том, что один из важнейших аспектов противоречивости движения находит свое прямое выражение в противоречивости пространства и времени. Это обстоятельство В. И. Ленин охарактеризовал следующими словами: «Движение есть единство непрерывности (времени и пространства) и прерывности (времени и пространства). Движение есть противоречие, есть единство противоречий» 27.

Защищая материалистическое понимание пространства и времени, как существующих объективно, вне и независимо от человеческих ощущений, восприятий, сознания, от «социального опыта» людей, В. И. Ленин опирается на бесспорные данные естествознания: «Учению науки о том, что земля существовала до всякой социальности, до человечества, до органической материи, существовала в течение определенного времени, в определенном по отношению к другим планетам пространстве,— этому учению... соответствует объективная реальность» 28. И не к познавательной способности людей, их чувственному опыту, ощущениям, сознанию необходимо «приспосабливать» пространство и время, а, напротив, сам этот опыт, человеческое познание, понимание времени и пространства все более и более приспосабливаются к объективно существующим пространству и времени. Твердо установлено, что ощущения человеком пространства и времени, его представления о них в высшей степени биологически целесообразны, позволяют ему превосходно ориентироваться в окружающей природе, во множестве сосуществующих и сменяющих друг друга явлений. Отсюда неизбежно вытекает вывод, сформулированный Лениным: «Если ощущения времени и пространства могут дать человеку биологически целесообразную ориентировку, то исключительно под тем условием, чтобы эти ощущения отражали объективную реальность вне человека: человек не мог бы биологически приспособиться к среде, если бы его ощущения не давали ему объективно-правильного представления о ней»29.

Однако правильное отражение объективной реальности пространства и времени в сознании человека не дается сразу, целиком, полностью. Оно складывается в долгом и сложном процессе познания, на каждом из этапов которого представления о пространстве и времени неизбежно оказываются относительными и потому в дальнейшем обязательно меняются. Идеализм в этом факте пытается усмотреть доказательство того, что пространство и время не являются объективно реальными, что они создаются человеческим мышлением и могут «отменяться» по его произволу. В. И. Ленин отвергает эти попытки, опираясь на диалектику относительного и абсолютного в познании. Он отмечает: нельзя считать, что в относительном, релятивном понятии пространства и времени нет ничего, кроме относительности. Человеческие представления о пространстве и времени не просто относительны, но они относительно верны; из них складывается истина абсолютная; меняясь, развиваясь, эти относительные истины ведут к объективной истине, не зависящей ни от человека, ни от человечества, все лучше и полнее выражают ее.

В. И. Ленин показал, что идеалистические поползновения в учении о пространстве и времени основаны на смешении двух разных вопросов, подмене одного из них другим: 1) Меняются ли человеческие представления о пространстве и времени или нет? 2) Остается ли вечно неизменным тот факт, что человек, природа, все вообще явления существуют только во времени и пространстве? Бесспорно констатируемую изменчивость представлений о пространстве и времени махизм выдает за свидетельство в пользу отказа от положительного ответа на второй вопрос. Очевидно, что это недопустимо. «Изменчивость человеческих представлений о пространстве и времени,— пишет Ленин,— так же мало опровергает объективную реальность того и другого, как изменчивость научных знаний о строении и формах движения материи не опровергает объективной реальности внешнего мира» 30.

Развитые В. И. Лениным положения об объективности пространства и времени, их всеобщности и органической связи с движущейся материей; о том, что движение является сущностью пространства и времени и что им свойственно противоречие непрерывности и прерывности; о том, что научные представления, меняясь, движутся к абсолютной истине, выражают истину объективную,— подтверждены всем ходом развития науки и являются основой решения новых, встающих перед наукой проблем.

Специальная и общая теория относительности привели к обнаружению конкретных форм связи пространства и времени с материей и движением, а также их связи друг с другом, хорошо отвечающих идеям В. И. Ленина. Эта связь выражена в зависимости интервалов времени и величин пространственной протяженности тел от скорости материального движения, в зависимости метрики пространства-времени от распределения и движения материи. Современная физика «элементарных» частиц показывает связь пространства и времени с материей еще и с другой стороны — в форме зависимости пространственной и временной симметрии от физической природы, фундаментальных свойств материальных объектов и характера их взаимодействия. Невозможность существования «пустого» пространства, не связанного с материей, продемонстрировало развитое в физике учение о разных видах полей, о вакууме как специфическом виде объективной реальности. Идея «квантования пространства и времени», интенсивно разрабатываемая в последнее время, свидетельствует о том, сколь необходимым становится учет внутренней противоречивости пространства и времени, выражающейся в единстве присущих им континуальности и дискретности.

Развитие, углубление представлений о пространстве и времени идет именно так, как предвидел В. И. Ленин,—в форме сложного процесса, в котором происходит накопление зерен абсолютной истины, в котором человеческая мысль движется ко все более полному выражению истины объективной. Новые представления о пространственно-временных отношениях материального мира, сколь бы неожиданными они ни были, каким бы решительным отрицанием прежних представлений они ни являлись, всегда сохраняют все главное, наиболее существенное ив ранее найденного и постоянно накапливают это идейное богатство. Нет сомнения, что последующие успехи науки в изучении как микромира, так и мегамира приведут к раскрытию еще более удивительных, «диковинных» свойств пространства и времени. Эти всеобщие формы бытия материи столь же неисчерпаемы, как и сама материя. Однако как бы ни менялись представления о пространстве и времени, сами по себе эти изменения не могут изменить того факта, что пространство и время существуют объективно, что материя не может двигаться иначе, как в объективно реальных пространстве и времени. Они остаются такими на любом уровне материальной сущности, на любой глубине проникновения в структуру материи, поскольку везде имеются материальные отношения сосуществования объектов и отношения следования явлений, смены одного состояния другим. Именно с этими общими чертами мира связаны пространство и время, а не с какими-либо частными особенностями конкретных видов материи.

Между тем трудности в разработке теории «элементарных» частиц, побуждающие ученых к выдвижению совершенно необычных взглядов на свойства пространства и времени, дали недавно повод некоторым физикам и философам заявить, будто пространство и время существуют только в области явлений достаточно больших масштабов, что они по самой сути своей имеют чисто «макроскопическую природу» и что в области субмикромира «пространство и время исчезают». Это мнение подобно некогда прозвучавшим идеалистическим утверждениям, будто «материя исчезла». Но так же как не «исчезла» материя, так не «исчезнут» и пространство и время. Исчезнет только тот предел, до которого мы прежде знали пространство и время, радикально изменятся представления о ряде их фундаментальных свойств, изменятся, может быть, способы математического выражения отношений смежности в пространстве и во времени, расстояния и временного интервала и т. п.

Ленинские идеи об объективности пространства и времени, их всеобщности, связи с материей и движением указывают путь, на котором будут найдены истинные решения назревших глубоких научных проблем.

Примечания:

1 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 149.

2 Там же, стр. 131.

3 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 275.

4 Там же, стр. 259.

5 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 296.

6 См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 104

7 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 257.

8 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 277.

9 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 227.

10 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 100.

11 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 302.

12 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 288.

13 Цит. по кн.: В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 301.

14 Там же, стр. 302.

15 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 287.

16 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 283.

17 Там же, стр. 284.

18 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 354.

19 См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 354.

20 Там же, стр. 142-143.

21 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 40,

22 Там же, стр. 40, 91.

23 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 185. (Курсив мой.— Авт.)

24 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 181.

25 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 50.

26 В. И. Ленин. Поля. собр. соч., т. 29, стр. 231.

27 Там же, стр. 231.

28 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 194—195.

29 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 185.

30 Там же, стр. 181—182.

 

 



 

ГЛАВА VIII

ЛЕНИНСКАЯ ТЕОРИЯ ОТРАЖЕНИЯ И ПРОБЛЕМА АКТИВНОСТИ СУБЪЕКТА В ПОЗНАНИИ

Проблема активности познающего субъекта, научного творчества привлекает к себе внимание широкого круга ученых различных отраслей научного познания. Эта проблема выдвигается на передний план всем ходом развития современной науки, проникновением ее в самые сокровенные тайны природы, в сущность процессов революционного преобразования общества.

Решение этой проблемы неразрывно связано с дальнейшей разработкой ленинского философского наследства, в частности теории отражения.

Ленинская теория отражения составляет методологическую и теоретическую основу всякого научного познания. Вне этой теории нельзя правильно решить ни одной теоретико-познавательной проблемы науки, в том числе и проблемы активности субъекта в научном познании. Между тем некоторые философы, именующие себя марксистами 1, пытаются решать эту проблему вопреки ленинской теории отражения, подвергая ее критике за то, что будто бы она обрекает людей на пассивность, на некритическое, «конформистское» отношение к действительности, призывает к апологии последней, а не к ее революционному изменению.

На самом же деле в самой сущности ленинской теории отражения содержится ключ к правильному решению проблемы активности познающего субъекта, а тем самым доказывается полная несостоятельность критики этой теории.

1

К началу XX в. в центре борьбы двух лагерей в философии — материализма и идеализма — встали проблемы теории познания, гносеологии. Именно на них спекулировали махисты, пытаясь окольным путем протащить в гносеологию идеализм и агностицизм. Сражаясь против теории познания диалектического материализма, философские ревизионисты стремились прежде всего расшатать ее материалистическую основу — теорию отражения. В. И. Ленин вскрыл этот замысел махистов и дал им бой по всем основным проблемам гносеологии. Главное внимание он сосредоточил на защите и разработке процесса отражения как основного принципа марксистской теории познания. В книге «Материализм и эмпириокритицизм», а затем в «Философских тетрадях» В. И. Ленин представил глубокое философское обоснование сущности теории отражения. Сделанные пм известные три гносеологических вывода являются философским обобщением хода научного познания и человеческой практики.

Ленинская теория отражения2 исходит из положения, что вещи существуют объективно, независимо от познающего субъекта («вещи в себе») и что они доступны человеческому познанию («вещи для нас»). Это положение является краеугольным камнем теории отражения. Объективное содержание научных теорий определяется существованием объекта познания, т. е. существованием реального, независимого от сознания человека внешнего мира. Отвечая на вопрос, что такое объективная истина, В. И. Ленин указывает, что объективная истина — это такое содержание наших представлений о познаваемом объекте, которое не зависит ни от человека, ни от человечества. Однако из этого утверждения не следует, что субъект обречен на пассивность. Напротив, познающий субъект активно воздействует на объект познания. Откуда же берется познавательная активность субъекта? Где находится ее источник?

Активность субъекта в познании не есть нечто дарованное ему свыше. Вопрос этот является частью общей проблемы взаимоотношения субъекта и объекта. Активное отношение субъекта к объекту обусловлено прежде всего практическим отношением человека к внешнему миру, оно определяется сущностью человеческого труда. «...Мир не удовлетворяет человека, и человек своим действием решает изменить его» 3.

Труд есть процесс, в котором человек активно воздействует на природу, подчиняя ее себе, изменяя ее в своих интересах. В труде человек практически осуществляет свои цели, которые возникают в его голове до начала процесса труда. Однако цели человека, его идеальный план могут быть практически реализованы и принесут ему желаемый успех лишь в том случае, если они обоснованы знанием объекта, на который направлена его деятельность. Поэтому практическая активность субъекта по отношению к объекту должна дополняться его познавательной активностью. Познание внешнего мира, его свойств и закономерностей помогает человеку определять и осуществлять с успехом свою практическую деятельность. И наоборот, успех последней по отношению к объекту зависит от объективности познания, достижения субъектом объективной истины.

Решая проблему субъекта и объекта, В. И. Ленин большое внимание уделяет вопросу о неразрывной связи познания и практики, видя в этом источник познавательной активности субъекта. В «Философских тетрадях» В. И. Ленин, читая Гегеля, подчеркивает ту мысль, что для объективного познания необходимо соединение познания и практики4. «От субъективной идеи человек идет к объективной истине через «практику» (и технику)»5. «В мозгу человека отражается природа. Проверяя и применяя в практике своей и в технике правильность этих отражений, человек приходит к объективной истине» 6.

Таким образом, ленинская теория отражения, утверждая объективность познания, исходит из единства познания и практики, без чего не может быть активности познающего субъекта. Эта активность направлена на то, чтобы получить знание, адекватное содержанию объекта. И подобно тому, как для успешной практической трудовой деятельности субъект создает необходимые инструменты и орудия труда, подобно этому свою познавательную активность он проявляет в том, что совершенствует свою логику, создает новые методы и способы познания. Но при всем этом объект познания существует независимо от субъекта. А в голове последнего появляется лишь отражение в виде образа, «копии» объекта. Если бы, как утверждали махисты, объективное в познании исчезало или последнее сводилось только к субъективному, то ни о каком отражении не могло быть речи. Путая объективное и субъективное в познании, махисты пришли к выводу, что чувственные представления и есть вне нас существующая действительность. Опровергая этот тезис махистов, В. И. Ленин показывает, что наши представления не есть существующая вне нас действительность, а только образ этой действительности7. При этом В. И. Ленин подчеркивал, что ощущение — это субъективный образ объективного мира. Данное ленинское определение относится в равной мере и к абстрактному мышлению, к понятиям и теориям.

Субъективный образ объективного мира, т. е. наши представления и понятия о познаваемом объекте, может быть более точным или менее точным, более полным или менее полным. Степень этой полноты и точности зависит прежде всего от уровня общественной практики, от активности познающего субъекта, от его способностей и умения использовать достижения науки и техники, весь имеющийся арсенал средств и методов научного познания, а также от умения совершенствовать и создавать новые средства и методы познания. Причем активность познающего субъекта всегда является результатом общественного развития, достигнутого уровня общественного производства и находится в тесной связи с характером социального строя. Следовательно, активность субъекта в научном познании не может быть абсолютной. Она всегда зависит от условий развития общественной практики и достижений науки. Поэтому границы этой активности то сужаются, то раздвигаются в зависимости от уровня науки, практики.

Современный субъект научного познания в силу огромных успехов науки и техники способен отражать действительность значительно глубже и точнее, чем это было раньше, ибо в его распоряжении находится неизмеримо более богатый арсенал средств и методов познания. Субъективный образ объективного мира, получаемый при помощи этих средств и методов, настолько отличается от обычного представления об «образе», что некоторые ученые склонны, например, математические и кибернетические модели объектов относить не к понятию «образ», а, скорее, к понятиям «символ», «знак» и т. п. Но знаковые, символические системы могут играть и играют определенную роль в научном познании лишь на базе и в силу того, что познающий субъект активно отражает в своем сознании внешний мир. Поэтому основной формой отражения является не символ, не знак, а образ.

Сущность его в гносеологическом плане состоит в том, что он так или иначе соответствует объекту познания. В. И. Ленин не случайно обратил внимание на ошибку Г. В. Плеханова, связанную с игнорированием гносеологического образа, попыткой подменить его понятием «иероглиф», «символ». В. И. Ленин не был противником употребления символов в науке и широко сам пользовался ими, особенно в своих экономических исследованиях. Он считал это, как и математизацию физики, весьма прогрессивным явлением и видел в этом факте проявление активности познающего субъекта, которая позволяет преодолеть пределы сложности объекта, глубже отразить его сущность. В. И. Ленин боролся лишь против такой теории символов, которая направлена на отрыв познающего субъекта от объекта, которая сеет неверие в объективность научного познания. Внешне может казаться, что сторонники подобной теории символов ратуют за активность субъекта в познании, а на деле они, отрывая субъективное от объективного, проповедуют агностицизм, неверие в силу и мощь познающего субъекта.

В самом деле, если субъект познания «свободен» от объекта и может по своему усмотрению, не считаясь с действительностью, создавать символы, знаки и оперировать ими, то это неизбежно разгораживает субъект и объект, ведет к потере объективности научного познания, превращает последнее в чисто формальную, логическую операцию, зависимую лишь от субъекта. В. И. Ленин доказал, что только теория отражения соединяет познающего субъекта с объектом, обеспечивает объективность научного познания. Это доказательство у Ленина зиждется на утверждении, что источником наших знаний является внешний мир, движущаяся материя, содержание которой отображается в сознании человека. Но это отражение — не зеркальное, не мертвое, а активное. Эту активность, связанную с познавательной способностью субъекта, В. И. Ленин характеризует следующим образом: «Познание есть отражение человеком природы. Но это не простое, не непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда абстракций, формирования, образования понятий, законов etc., каковые понятия, законы... охватывают условно, приблизительно универсальную закономерность вечно движущейся и развивающейся природы»8.

Ленинская теория отражения опирается на признание того, что между «вещью в себе», т. е. сущностью, и тем, как она для нас выступает, т. е. явлением, никакой принципиальной грани нет, грани, введенной в философию Юмом и Кантом, за которыми последовали махисты, сомневающиеся в объективности познания. Поскольку сущность не отгорожена от явления, поскольку она является, постольку субъект в познании не может останавливаться на явлениях, ограничиваться лишь данными органов чувств, он проникает в сущность, через явления раскрывает закон их движения. В силу этого познающий субъект активно использует свое логическое мышление. В. И. Ленин показал, что различие между сущностью и явлением состоит в том, что последнее воспринимается нашими органами чувств непосредственно, а первая, скрытая от органов чувств, познается при помощи логического мышления. Каждый шаг научного познания есть превращение «вещи в себе» в «вещь для нас», углубление человеческого мышления в сущность, открытие новых законов движения материи. При этом активность субъекта в познании проявляется в том, что ему приходится создавать все более общие и глубокие абстракции и оперировать ими. Научные абстракции, если они правильные, глубже отражают действительность, схватывают самую глубокую сущность вещей. «Представление не может схватить движения в целом, например, не схватывает движения с быстротой 300 000 км. в 1 секунду, а мышление схватывает и должно схватить»9.

«Абстракция материи, закона природы, абстракция стоимости и т. д., одним словом, все научные (правильные, серьезные, не вздорные) абстракции отражают природу глубже, вернее, полнее»10. Современный уровень научных знаний показывает, насколько возросла роль научных абстракций в познании. Но это увеличение роли абстрактного мышления вовсе не умаляет значения чувственного познания. Познающий субъект не может, например, непосредственно наблюдать микромир. Он преодолевает эту трудность посредством усиления органов восприятия специальными приборами — камерами, счетчиками, ускорителями частиц и т. п., что также свидетельствует о возрастании активности субъекта в ходе научного познания. Благодаря возросшей познавательной активности субъекта, в основе которой лежат потребности практики, производства, появились совершенно новые отрасли знания, стал возможным более интенсивный научный поиск, создание «заделов» в науке и т. п.

Ленинская теория отражения неразрывно связана с применением диалектики к процессу отражения объекта в голове субъекта. Именно в этом пункте активность субъекта в познании прослеживается наиболее всесторонне. Не случайно В. И. Ленин замечает, что вся беда старых метафизических материалистов заключалась в неумении применять диалектику к теории отражения.

В теории познания, как и в любой другой отрасли науки, В. И. Ленин требовал рассуждать диалектически, прослеживать, каким образом из незнания является знание, каким образом неполное и неточное знание становится более полным и точным. Эту диалектику В. И. Ленин раскрыл, решая центральную проблему теории познания — проблему истины. Объективная истина есть процесс, она достигается в науке не сразу, а постепенно. В. И. Ленин раскрыл диалектику этого процесса в решении вопроса о соотношении абсолютной и относительной истины. Абсолютная истина как полное, исчерпывающее знание слагается из суммы относительных истин, содержащих в себе неполное и неточное знание. Борясь против махистского релятивизма, отрицавшего момент абсолютного, объективного знания, В. И. Ленин показал, что диалектика познания истины хотя и включает в себя момент релятивности, относительности наших знаний, но не сводится к нему. В каждой относительной истине содержится зерно объективного абсолютного знания, достоверность которого подтверждается человеческой практикой.

Развивая эту же мысль о диалектике объективной истины и подчеркивая активную роль субъекта в ее достижении, В. И. Ленин писал: «Совпадение мысли с объектом есть процесс: мысль (= человек) не должна представлять себе истину в виде мертвого покоя, в виде простой картины (образа), бледного (тусклого), без стремления, без движения... Идея имеет в себе и сильнейшее противоречие, покой (для мышления человека) состоит в твердости и уверенности, с которой он вечно создает (это противоречие мысли с объектом) и вечно преодолевает его...»11

Сознательное применение диалектики в научном познании неизмеримо усиливает познавательную активность субъекта, способствует более полному и более точному отражению им объекта. Не случайно В. И. Ленин видел выход из кризиса, в котором оказалась физика в начале XX в., в переходе ученых на позиции диалектического материализма.

Ученые, сознательно применяющие марксистский диалектический метод в познании, руководствующиеся в своих исследованиях диалектической логикой, имеют больше возможностей предвидеть характер противоречий познаваемого объекта и разрешать их. Требуя сознательного диалектического подхода к процессу познания действительности, ленинская теория отражения нацеливает познающего субъекта не на пассивное отношение к объекту, как утверждают иногда некоторые философы, а на активное познание глубокой сущности объекта с целью его изменения. Из самой сущности этой теории вытекает, что проблема взаимоотношения субъекта и объекта в познании может решаться лишь с учетом постоянного возрастания активности субъекта, его способности совершенствовать приемы, средства и методы научного познания. Все усиливающийся научно-технический прогресс в современную эпоху свидетельствует, что познавательная способность субъекта позволяет проникать в более глубокую сущность явлений и процессов объективного мира и обеспечивать получение все более полного и более точного знания.

Все сказанное свидетельствует о том, насколько далеки от истины современные новоявленные критики теории отражения, пытающиеся доказать ее якобы пассивный характер, «конформизм» и т. п. Весь смысл теории отражения на деле состоит в том, чтобы, опираясь на научное знание законов самой действительности, преобразовать ее посредством предметно-практической революционной деятельности. Всякое стремление противопоставить активность субъекта отражению в сознании человека объективной действительности неизбежно ведет к идеализму и идеалистической гносеологии. Именно таков реальный смысл атак на теорию отражения не только буржуазных философов, но и тех «марксистов», которые стремятся «подправить» марксистско-ленинскую теорию отражения. Когда, например, югославский философ Гай Петрович уверяет, что никакой, даже улучшенный, вариант теории отражения не может быть приведен и гармонию с марксистской теорией человека как активного практического существа, то он как раз и совершает недопустимый в марксизме разрыв между человеческой активностью и ценностью этой активности, которая только тогда приносит практические результаты, когда так или иначе опирается на верное отражение действительности. Непонимание этого есть отказ от философского материализма. Недаром Петрович пишет, что Маркс только несколько раз называет себя материалистом. Молодой Маркс-де выступает от имени последовательного натурализма, или «гуманизма», который отличается и от материализма, и от идеализма.

Таким образом, ясно, что отказ от теории отражения есть лишь следствие отказа от марксистского философского материализма. Но если это так — а это именно так,— то смысл борьбы против теории отражения обнажается в полной мере.

2

Ленинская теория отражения, оставаясь общей методологической основой научного познания, обогащается и конкретизируется в связи с его прогрессом, появлением новых отраслей науки, новых научных теорий и методов познания. В течение XX в. появились такие научные теории, как теория относительности, квантовая механика, теория информации, разрабатываются принципы построения общей теории «элементарных» частиц. Дальнейшее развитие математики, математической логики, возникновение кибернетики и бионики явились предпосылкой для открытия новых конкретных методологических подходов, кибернетических методов, применение которых дает более полное и точное знание объектов, находящихся в центре внимания современной науки.

Этот громадный прогресс в научном познании не только не отрицает, а, напротив, в полной мере подтверждает абсолютную правильность ленинской теории отражения, ее плодотворность как общей методологии всех наук. В этом отношении суть дела не меняет тот факт, что некоторые создатели современных научных теорий сознательно не руководствовались принципами теории отражения. Будучи учеными, они стихийно руководствуются принципом отражения, обеспечивающим объективность познания. Иначе они не имели бы успеха в создании научных теорий. Вот почему любая научная теория, любой научный метод познания не противоречат и не могут противоречить теории отражения. Они вполне согласуются не только с существующими теориями и методами познания, но и не противоречат и не могут противоречить возникновению новых научных теорий и методов в будущем.

Оставаясь общей методологией научных теорий и конкретных методов познания, ленинская теория отражения не подменяет их, не тождественна им. В свою очередь ошибочно было бы подменять ее, скажем, теорией информации пли чем-нибудь другим. Соотношение ее с другими научными теориями зиждется на общем принципе отражения, признании независимости объекта от субъекта. Вопрос же о конкретном содержании отражения, о том, что и в чем отражается, каким образом это происходит и в каких формах,— дело данной научной теории. Опираясь на достижения науки, ленинская теория отражения обогащается, а связь ее с частными науками становится более прочной и плодотворной.

Развитие теории отражения является убедительным доказательством того, что мы имеем дело не с «мертвой», «абстрактной» схемой, а с учением, которое активно влияет на весь ход научного познания, требуя от ученых мыслить диалектически, учитывать противоречивый характер человеческого познания.

Рассмотрим в этой связи более подробно соотношение ленинской теории отражения и теории информации. Теория отражения дает наиболее общие принципы отражения объективного мира в сознании человека. Разрабатывая ее, В. И. Ленин высказал плодотворную для науки мысль о том, что свойство отражать присуще не только высокоорганизованной материи — человеческому мозгу, но и всей материи, как живой, так и неживой. Поэтому общий принцип отражения должен включать в себя не только высшую, но и все другие формы отражения, в том числе и в неживой природе. Этим, собственно, теория отражения связана с теорией информации, которая подчиняется общему принципу отражения. Научная теория информации, исходя из этого принципа, исследует конкретные источники, пути передачи и переработки информации в различных материальных системах и обществе.

Но что такое информация? Информация — это конкретная форма, вид отражения, определяемый природой взаимодействующих систем или объектов. Информация может быть передана от одного объекта к другому в виде материального или идеального образа, закодированной системы знаков и т. п. Но при этом она должна содержать в себе какие-то объективные данные, идущие от информирующего объекта к объекту информируемому. Именно потому, что в основе информации лежит общий принцип отражения, конкретным проявлением которого она выступает, один объект может информировать другой о том, что он из себя представляет.

Поскольку теория информации рассматривает информационные процессы на различных уровнях материального мира, постольку может показаться, что она является более общей, чем теория отражения, и поглощает собой последнюю. Но в действительности это не так. Теория информации хотя и обобщает все информационные процессы, но не занимается разработкой общих принципов отражения, лежащих в основе информационных процессов. Ее задача — выяснение количества и путей передачи и способов переработки информации. То же самое можно сказать и о кибернетике, которую пытались представить как науку более общую, чем философия. Теперь уже ясно, что в основе работы кибернетических устройств и машин лежит общий принцип отражения. Именно этим и объясняется, что кибернетические машины моделируют некоторые функции мыслительной деятельности человека.

Но что же дали новые отрасли знания, такие, как теория информации, кибернетика, для развития ленинской теории отражения? Прежде всего, они обогатили и расширили само понятие «отражение». Высказанная В. И. Лениным мысль об отражательном свойстве, присущем и неживой природе, не только подтвердилась, но и получила свое обоснование в этих новых отраслях знания. Затем, благодаря применению новых методов научного познания, в частности метода моделирования, углубляется и уточняется понятие образа, как основного в теории отражения. Это углубление и уточнение идет по линии усиления его абстрактности, что не лишает его гносеологического смысла, но значительно приближает к объекту познания, точнее отображая сложность и противоречивость последнего.

Разработка и распространение математического и кибернетического моделирования указывают, с одной стороны, на возрастание активности в научном познании, расширение познавательных возможностей субъекта, а с другой — порождают трудности гносеологического порядка, ведущие иногда к неправильным выводам о природе таких моделей. Высказываются мнения, что математическая и мысленная модель ничего общего не имеет с теорией отражения, ввиду того что отражение предполагает гносеологический «образ», а математическая модель не является таковым, выступая по своей природе как нечто иное. Для доказательства этого ссылаются на возможность создания множества таких моделей одного и того же объекта. Рассуждая так, часто забывают, что математическая модель — это абстракция, а всякая научная абстракция, как бы она ни была сложна (например, абстракция от абстракции), имеет объективное содержание, т. е. содержание, отражающее объект познания. Поэтому в гносеологическом отношении моделирование, безусловно, подчиняется общему принципу отражения.

Ленинская теория отражения сохраняет всю свою силу и значение для разработки проблемы активности субъекта в области общественных наук, где она имеет еще большую актуальность, чем в естествознании. Это объясняется прежде всего тем, что общество неизмеримо сложнее, чем явления природы, темп развития, изменения общественной жизни быстрее, а законы общественного развития, будучи по своему характеру объективными, в то же время являются законами деятельности людей. Активность субъекта в познании общественных явлений тесно связана с общей закономерностью общественного развития — со все возрастающей ролью субъективного фактора в историческом процессе. Однако этот момент требует всестороннего учета объективных условий общественного развития. Вся указанная специфика социального познания должна учитываться исследователями явлений общественной жизни.

Далее, в общественной науке истина достигается путем соединения объективности и партийности в познании. Историк пли экономист отражают действительность с определенных классовых позиций. Если они стоят на точке зрения прогрессивного общественного класса, т. е. класса, интересы которого совпадают с ходом истории, то это в огромной степени способствует достижению объективной истины в познании общественных явлений. И наоборот, если историк или экономист в познании общественной жизни стоят на точке зрения реакционных классов общества, чьи интересы противоречат поступательному ходу истории, то это всячески тормозит достижение объективной истины в общественной науке. Современные буржуазные историки, экономисты и другие ученые в лучшем случае могут достигать некоторых успехов в разработке тех или иных специальных вопросов конкретной области знания, в худшем же случае они искажают факты, не говоря уже об ошибочности их общих теорий, буржуазной общественной науки вообще.

В. И. Ленин требовал, чтобы принцип партийности в общественной науке сочетался с объективностью социального познания. Разумеется, и в познании природы процесс постижения объективной истины не отгорожен от мировоззрения ученого, даже от его классовой позиции. В том случае, если эта позиция реакционна, она может отрицательно воздействовать на некоторые общие мировоззренческие выводы и положения. История знает немало подобных примеров. Но все же особенно резко и наглядно проявляется эта связь познающего субъекта с его классовой позицией в общественных науках, что находит свое естественное объяснение в том огромном значении, которое имеют общественные теории для борьбы классов, для анализа интересов тех или иных социальных групп и слоев, оценки поведения человека в обществе.

Однако умение субъекта социального познания связать объективный анализ действительности со своей классовой позицией таким образом, чтобы постигнуть объективную истину,— дело непростое. Оно требует не только таланта ученого, но и большого политического опыта, идейной закалки и партийной принципиальности. Последовательное применение в общественных науках ленинского принципа партийности гарантирует ученого-обществоведа от серьезных ошибок в социальном познании, позволяет ему правильно анализировать соотношение классовых сил и определять тенденцию общественного развития. Ленинский принцип партийности не только не противоречит достижению объективности социального познания, но без применения этого принципа в общественных науках постижение объективной истины вообще невозможно.

Сознательное применение диалектики в общественном познании, овладение диалектической логикой является важнейшей задачей, вытекающей из сущности ленинской теории отражения. Общественная жизнь сложна и противоречива. Следует иметь в виду, что и познание сущности общественных явлений связано с повышением роли абстрактного мышления. Роль абстракций в социальном познании не меньшая, а значительно большая, чем в естествознании. Это объясняется тем, что в социальном познании в силу природы общественных явлений исключена возможность пользоваться приборами. Здесь, как заметил К. Маркс, приборы должна заменить сила абстракции, нужно уметь формировать понятия, уметь оперировать ими, добиваться диалектической гибкости понятий, соответствующей объективной действительности. Главное же в социальном познании состоит в том, чтобы обнаружить объективные противоречия в общественной жизни, своевременно уловить момент их созревания и указать правильные пути и способы их разрешения.

Словом, в общественных науках, как и в естествознании, сохраняет свою полную силу ленинское требование уметь рассуждать диалектически, т. е. разбирать, каким образом из неполного и неточного знания получается более полное и более точное. Успехи развития общественных наук в социалистических странах убедительно показывают, что мы располагаем теперь более полным и более точным знанием, чем прежде. Можно сказать, что общественные науки становятся такими же точными, как и науки естественные.

Большое значение в достижении точности социального познания имеет применение количественных, математических методов. Однако специфика общественных явлений такова, что в их познании не всегда можно применять количественные методы. Как, например, можно количественно отобразить процесс становления у людей коммунистической сознательности или формирования материалистического мировоззрения? Здесь нужны прежде всего качественные характеристики, иначе сущность многих явлений не будет раскрыта.

За последние годы активность субъекта в общественном незнании особенно проявляется в организации и проведении различного рода конкретных социальных исследований. Таким способом изучаются как базисные, так и надстроечные явления. Но и конкретные социальные исследования подчиняются общему принципу отражения. Их методы должны обеспечивать объективность познания различных сторон жизни.

3

Таким образом, пз сущности ленинской теории отражения следует, что эта теория утверждает не созерцательное отношение субъекта к познаваемому объекту, а самое активное его участие в познании и преобразовании последнего. Активность субъекта в познании есть производное от практического отношения субъекта к объекту. И чем теснее связь познания и практики, тем активнее познавательная деятельность субъекта. Это находит свое подтверждение в ходе всего научного познания, особенно в условиях развертывающейся современной научно-технической революции.

Проблема активности субъекта в познании успешно решается в самом ходе этого познания, что выражается прежде всего в развитии общей теории отражения как методологической основы получения научного знания. Эта теория в процессе научного познания обрастает все новыми и новыми научными теориями, которые ее обогащают и конкретизируют в специальных областях знания. Создание новых научных теорий тесно связано с разработкой новых методов и средств познания, применением их в различных науках.

Наряду с этим расширяется и углубляется и сама проблема активности субъекта в научном познании. За последнее время из этой проблемы выделяется аспект о научном творчестве, о природе этого творчества, о решении научных задач при помощи интуиции и т. п. В этой связи на Западе появилось направление, именуемое «синектика» и представляющее собой попытку создания своего рода «инкубатора» для быстрого созревания научных идей и теорий. Не вдаваясь в оценку существ синектики как метода творческого мышления, можно сказать, что этот аспект активности субъекта в научном познании широко разрабатывается и в нашей психологической литературе, Задача психологии научного творчества сводится к тому, чтобы объяснить интуицию, подсознательное, играющие большую роль в научном творчестве ученого, и поставить их на службу науке. Решение этой стороны вопроса несомненно явится важным вкладом в проблему активности субъекта познания.

Интуиция и бессознательное рассматриваются многими философами как главные факторы в совершении великих открытий. Иные из них даже делают вывод, что ученый, совершающий открытие, вынужден покидать пределы логического мышления и черпать из истоков бессознательного, т. е. находящегося за пределами логики мышления. Конечно, такое противопоставление интуиции логическому мышлению не имеет основания. Поэтому правы те, кто интуицию, бессознательное включает в общую цепь логической работы мысли. Интуиция не есть нечто врожденное, она связана с прогрессирующим познанием человека, выступая результатом накопленного ученым познавательного опыта. Интуиция подчиняется не каким-то особым законам и принципам, а все тем же принципам отражения.

В этой связи следует вспомнить мысли В. И. Ленина, высказанные им по поводу научной фантазии. В. И. Ленин подчеркивал, что без фантазии не может обходиться ни один человек. Фантазия нужна и ученому. Она ему помогает совершать великие открытия в науке, ибо без нее невозможно создать даже простейшей абстракции. В. И. Ленин доказывал необходимость фантазии для ученого, не противопоставляя ее как необходимый составной элемент познания принципу отражения действительности. Любая фантазия, любая интуиция, способствующая научному творчеству, подчиняется законам теории отражения. Разработка вопросов, связанных с ролью фантазии, интуиции в научном творчестве, может быть успешной лишь в том случае, если она опирается на теорию отражения. Ленин в своих замечаниях на книгу И. Дицгена «Мелкие философские работы» подчеркивает и выделяет следующие слова: «Фантастические представления взяты из действительности, а самые верные представления о действительности по необходимости оживляются дыханием фантазии»12.

Разработка Лениным проблемы отражения как основного гносеологического принципа учения диалектического материализма является большим вкладом в философскую науку. Для Ленина этот принцип служил важнейшим критерием, соответственно которому он оценивал принадлежность философского направления к материалистическому или идеалистическому лагерю. «Признает ли референт,— спрашивал он у А. Богданова,— что в основе теории познания диалектического материализма лежит признание внешнего мира и отражения его в человеческой голове?» 13 И действительно, без правильного ответа на этот коренной философский вопрос невозможна научная гносеология. Этот ленинский критерий и в современных условиях служит руководящей нитью в борьбе материализма против идеализма, в исследовании новейших проблем теории познания.

Примечания:

1 См., например, статьи в югославском журнале «Praxis», 1967, № 1.

2 Говоря о ленинской теории отражения, мы отдаем себе отчет, что В. И. Ленин не создавал ее заново, а лишь продолжил и развил взгляды К. Маркса и Ф. Энгельса в новых исторических условиях. Однако вклад В. И. Ленина в этот вопрос настолько велик и значителен, что с полным правом можно говорить о ленинской теории отражения, имея в виду новый этап в развитии теории познания диалектического материализм».

3 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 195.

4 См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 198.

5 Там же, стр. 183.

6 Там же.

7 См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 66.

8 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 163—164.

9 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 209.

10 Там же, стр. 152.

11 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 176—177.

12 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 441.

13 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 5.

 



 

ГЛАВА IX

РАЗВИТИЕ В. И. ЛЕНИНЫМ МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОЙ ДИАЛЕКТИКИ

Известные высказывания Ленина о диалектике, его глубокие оценки ее как «души» марксизма, как того решающего, что позволяет марксизму находиться в тесной связи с развивающейся практикой и творчески отвечать на изменяющиеся запросы времени, не оставляют никакого сомнения относительно той роли, которая, по его убеждению, принадлежит материалистической диалектике в системе марксистского учения. Это настолько очевидно, что даже враги ленинизма, пытающиеся по-своему попять, в чем была сила Ленина, каким оружием он действовал, возглавляя самую могущественную революционную партию современности, обращают внимание на то значение, какое он придавал диалектике, подчеркивают это как одну из отличительных особенностей его теоретических взглядов и практической деятельности.

Конечно, объяснение, которое они дают хотя и правильно указываемому, но эмпирически схватываемому факту, далеко от истины. Во-первых, то, что Ленин придавал огромное значение диалектике, не составляет какой-то особой отличительной черты только ленинизма. Ленин в этом, как и во всех других отношениях, продолжал и развивал учение марксизма, неразрывной составной частью которого является материалистическая диалектика. Дело заключается лишь в том, что новые исторические условия, назревшие революционные перемены потребовали от марксистов особенно пристального внимания к этой стороне их учения, дальнейшего ее развития. Иначе невозможно было с подлинно Марксистских позиций подойти к ответу на те вопросы, которые поставила наступившая эпоха. Во-вторых, в корне фальшиво представление о том, что «особое» отношение Ленина к диалектике вызвано тем, что он был прежде всего «практиком», «инженером» революции, революционного действия и диалектика была как бы специально изобретенным орудием, которое помогало ему осуществлять свои революционные планы. Согласно этому представлению, диалектика никак не связана с объективным миром и его законами, а, напротив, как бы насильственно навязывается действительности во имя достижения каких-то целей.

Не может быть ничего более нелепого, чем подобное «объяснение». Ленин потому и придавал такое важное значение материалистической диалектике как методу познания и революционного действия, что она наиболее полно и точно выражает собственные законы развития мира. Недаром в своем известном наброске «К вопросу о диалектике» он на первое место, характеризуя сущность диалектического подхода, ставит «объективность» рассмотрения вещей, определение предметов самих в себе («вещь сама в себе»), «собственное движение», «собственную жизнь» вещи, ее реальную объективную диалектику. Самой жизни, самим реальным процессам природы, общества присуща диалектика, и только поэтому диалектическое мышление способно быть формой отражения и воспроизведения в человеческих понятиях действительности и человеческой деятельности. В этом, а не в чем-либо ином состоит истинный «секрет» того внимания Ленина, которое он постоянно уделял диалектике (и требовал того же от других марксистов), ее дальнейшему развитию и конкретизации на новых данных науки и исторической практики.

С этой точки зрения понятно, почему Ленин в наступивший с первой мировой войны переломный момент в истории незадолго до Октябрьской революции снова и снова обращается к специальному изучению и исследованию диалектики. Нельзя не учитывать той внутренней связи, которая существует между ленинским исследованием диалектики и теоретическими открытиями, которые были сделаны Лениным в этот период, открытиями, обосновавшими и облегчившими путь к величайшим в истории общества революционным преобразованиям. Только благодаря диалектическому подходу к действительности можно было, вопреки господствовавшим в течение длительного периода представлениям, установить, что в условиях империализма социалистическая революция должна осуществиться и победить не одновременно во всех странах, а первоначально в одной, отдельно взятой стране.

Изумительная способность диалектически улавливать и осознавать всю сложность и противоречивость развития действительности позволила Ленину понять, что после Февральской революции 1917 г. наступила пора непосредственной подготовки к перерастанию ее в революцию социалистическую, и смело призвать массы к осуществлению этой революции,— и это тогда, когда так называемые авторитеты марксизма полагали, что в России наступил длительный период господства буржуазной демократии и что Россия «не созрела» еще для пролетарской революции.

Исследуя и углубляя на новейшем историческом опыте и развитии естествознания материалистическую диалектику, Ленин особенно много сделал для понимания того, что собой представляет диалектика как наука, каково ее содержание, ее предмет, каковы ее элементы, ее система и структура, установил ее коренное отличие от мнимых концепций развития, показал, что к самой диалектике как науке, к ее законам и категориям нужно подходить диалектически, видеть неизбежность их развития и конкретизации в различных исторических условиях. Мысли Ленина по этим вопросам имеют огромную ценность и требуют дальнейшего тщательного изучения. Ниже мы попытаемся в краткой конспективной форме изложить основные идеи Ленина по вопросу о диалектике как науке и ее революционно-практическом значении.

 

1. Диалектика как учение о развитии

Продолжая и обогащая идеи Маркса и Энгельса, Ленин определяет материалистическую диалектику как теорию развития, как учение о развитии. Но Ленин всегда конкретизирует это определение, подчеркивая, как нужно понимать это развитие. В статье «Карл Маркс», указывая, что Маркс и Энгельс переработали гегелевскую диалектику «как самое всестороннее, богатое содержанием и глубокое учение о развитии»1, Ленин пишет, что всякая иная формулировка есть односторонняя, бедная содержанием, уродующая и калечащая действительный ход развития. Под последним он понимает такой процесс, который включает в себя как закономерные и совершенно неизбежные моменты: коренное качественное изменение существующего, развитие «революционное», со скачками, с перерывами количественной постепенности, с противоречиями как источником, внутренним импульсом к развитию и т. д.

Иначе говоря, диалектическая теория развития не мирится и не должна, по Ленину, мириться с каким бы то ни было консерватизмом в подходе к действительности. Где бы и когда бы Ленин ни рассуждал о диалектической теории развития, он требует учитывать именно такое, подтверждаемое наукой и исторической практикой, а не иное понимание эволюции в природе, обществе, мышлении. На этом ленинском понимании явственно ощущается отблеск революционной эпохи, когда открыто столкнулись силы революционные и силы реакционные и когда попытка последних задержать неотвратимый и закономерный ход общественного развития находит свое отражение во всевозможных философских теориях, которые в прямой или замаскированной форме, под видом «признания» развития обосновывают застой, неподвижность, неизменность существующего.

Именно этим объясняется, почему Ленин с такой настойчивостью отграничивает научное, революционное воззрение на развитие и антидиалектические, метафизические концепции, удушающие истину о развитии. В наиболее обобщенной и концентрированной форме свою постановку вопроса о двух противоположных концепциях развития Ленин выразил в фрагменте «К вопросу о диалектике», написанном в период первой мировой войны, т. е. в годы, подготовившие великий революционный взрыв в России. Ленин исходил из того, что в новое время, благодаря науке и опыту исторического развития общества, трудно и даже невозможно отрицать открыто принцип развития, поэтому все дело в том, какое содержание вкладывать в него. В своем фрагменте он показывает, где пролегает водораздел между научной и мнимыми, ненаучными, «новометафизическими» концепциями развития. Этим водоразделом служит признание или непризнание развития как исчезновения, уничтожения старого, отжившего и возникновения нового, прогрессивного. Ленин особенно подчеркивает два момента в диалектической концепции развития: это, во-первых, момент скачкообразности перехода от старого к новому, и, во-вторых, противоречия как двигательную силу этого перехода.

Прозорливость Ленина в постановке вопроса о двух противоположных концепциях развития совершенно очевидна в наше время. Какие только ухищрения не предпринимаются современными идеологами капиталистического строя для того, чтобы как-то подкрасить, «освежить» старое, отжившее буржуазное общество, доказать, что процессы, совершающиеся в нем, не связаны с коренными, качественными изменениями и не поколеблют его устоев! Новейшим образцом стирания противоположности между научной и мнимыми теориями развития могут служить «модные» буржуазные и ревизионистские теории единого «индустриального общества», «конвергенции», сближения капиталистической и социалистической системы и т. п.

Один из современных философов, претендующих на роль «властителя дум», Г. Маркузе, рисует идиллическую картину государственно-монополистического капитализма, в котором, собственно, исчезают всякие внутренние стимулы к развитию — развитию, требующему коренных качественных изменений, революционного преодоления противоречий и т. п. Он определяет современное капиталистическое общество как «тоталитарное» в том смысле, «что в нем исчезает реальная оппозиция» или, во всяком случае, «эффективная оппозиция». Различные радикальные и авангардистские течения, по его мнению, очень легко включаются, интегрируются в существующее, лишь видоизменяя его. Рабочий класс потерял всякую способность к революционному отрицанию капитализма, заявляет он. «Социальная интеграция» идет по пути устранения противоположностей внутри этого общества. Вывод, к которому приходит Маркузе, гласит: «Результатом такого развития является статическое общество, существующее вопреки динамике развития, которое хотя и растет постоянно вместе с ростом все расширяющегося производства, но всегда производит одно и то же, без какой бы то ни было качественной разницы, без какой бы то ни было тенденции к качественному изменению». А так как автор этого удивительного анализа современного капитализма выдает себя за марксиста, но марксиста «критически мыслящего», то он все же свое отрицание социалистической революции прикрывает парадоксальной постановкой вопроса о том, «может ли быть задумана революция там, где жизненной потребности в ней больше нет?»2.

Иначе говоря, Маркузе не отрицает желательности преобразования капиталистического общества, ибо оно, на его взгляд, плохо влияет на человека, делает его «одномерным» и т. п. Но так как он не видит ни внутренних, присущих самому развитию капитализма, объективных противоречий, которые вызывают необходимость замены его социалистическим обществом, ни тех субъективных сил, которые способны осуществить эту необходимость, то отсюда и возникает странная постановка вопроса о том, как возможна революция, в коей нет никакой потребности. Неудивительно, что выход из этого тупика он ищет на путях всевозможных утопических прожектов, в анархическом бунтарстве молодежи, в которой он видит главную силу современного общества, и т. п. Реальное развитие капиталистического общества и борьба рабочего класса опровергают такого рода теории, основанные на недиалектическом подходе к действительности.

Подобные взгляды могут служить ярким примером новейших разновидностей метафизической концепции развития, против которой боролся Ленин и которой он противопоставлял диалектическую концепцию, как единственно научную и соответствующую как прошлому, так и современному историческому опыту общественного развития.

Конечно, жизнь опрокидывает произвольные конструкции развития, подобные той, которые создают Маркузе и другие антимарксисты. Но тем не менее было бы ошибкой недооценивать их влияния на некоторые умы и не вести против них борьбы. Иначе говоря, ленинская постановка вопроса о борьбе двух концепций развития сохраняет в полной мере свое животрепещущее значение и для современности.

 

2. Разработка диалектики как логики и теории познания

Выше было уже отмечено, что сила диалектического способа мышления, по Ленину, заключается именно в том, что этот способ представляет собой идеальную модель реальных процессов. Поэтому наиболее общие законы развития объективного мира и законы познания, мышления — одни и те же. Данную сторону материалистической диалектики как науки Ленин выразил в известном положении о том, что диалектика, логика и теория познания — это одно и то же.

Трудно переоценить это положение, представляющее собой дальнейшее развитие Марксом и Энгельсом на материалистической основе ценного содержания гегелевской диалектики. Ленин видел огромную заслугу Гегеля и его учения о логике в том, что он поставил вопрос об истинности форм мышления. Формы диалектического мышления не оторваны от содержания, они не внешние по отношению к содержанию, т. е. реальному миру, формы, а формы самого этого содержания. Это, как говорит Ленин, «содержательные формы», формы «живого реального содержания». Любой закон или категория диалектики не навязаны объективной реальности извне, со стороны человеческого ума, а являются обобщенной, идеальной формой самой реальной действительности, жизни, слепок с объективного содержания предметов и процессов. Поэтому диалектика не только и не просто пособие познания, а выражение объективных законов мира и его развития.

Самая глубокая основа этого единства законов действительности и законов познания состоит в единстве мира и человека как порождения этого мира, в практике человека, в практическом преобразовании мира. Научная философия давно отбросила утверждение, что указанное единство мира и человека, человека и природы, следовательно, и вытекающее отсюда единство законов бытия и законов познания принижает человека, умаляет его преобразующую деятельность, «ущемляет» полет его мысли и т. п.

В последнее время даже со стороны некоторых марксистов раздаются голоса, направленные против понимания познания и форм человеческого мышления как отражения объективного мира. Основной аргумент этой критики сводится к тому, что такое понимание якобы связывает человека по рукам и ногам, заставляет его приспосабливаться к действительности, примиряться с ней, вместо того чтобы ее переделывать, и т. п.

Нетрудно, однако, видеть шаткость и необоснованность подобной аргументации. Отражая правильно окружающий его мир (причем это отражение есть сложный, противоречивый процесс, ничего общего не имеющий с простым фотографированием действительности), человек развязывает свои силы и возможности, свои способности преобразовать действительность соответственно своим интересам и целям. Такое верное или приблизительное, все более прогрессирующее отражение, мысленное воспроизведение объективных законов мира стимулирует человеческую активность и лишь на этом пути обеспечивает покорение человеком стихийных, слепых сил природы и общества.

Вследствие единства объективного мира и человека, законов природы и законов познания, объекта и субъекта диалектика как наука о развитии воплощает в себе единство учения о бытии и учения о познании. Ленину принадлежит заслуга постановки этого вопроса в новое время применительно к изменившимся условиям развития науки и исторической практики человечества. Ленин решил этот вопрос гениально просто и ясно. Диалектика есть учение о развитии — развитии объективного мира, природы и общества. Она раскрывает наиболее общие законы, которым подчиняется это развитие. Относится ли это развитие и его законы также к познанию, к самым общим понятиям, категориям, формам суждения и умозаключения, которыми оперирует мышление? Если не относится, указывает Ленин, то мышление не связано с бытием. Но в этом случае невозможно понять, что такое мышление и каковы его законы. Тогда открывается путь для всевозможных спекуляций относительно природы познания и его законов, по какому пути и идет современная идеалистическая философия, для которой разрыв бытия и сознания выступает в качестве самого важного принципа.

Напротив, если законы диалектического развития относятся к понятиям и вообще ко всему познанию, то, согласно Ленину, это значит, что «есть диалектика понятий и диалектика познания, имеющая объективное значение»3. Последние, выделенные нами, слова особенно значительны. Теория познания и логика научны лишь тогда, когда они имеют объективное значение, т. е. подчиняются объективным законам, а не произвольны. Но в чем же ином может состоять это объективное значение, если не в том, что диалектика понятий, диалектика познания воспроизводят в процессе практического преобразования действительности диалектику развития объективного мира.

Таким образом, Ленин показал многосторонность диалектики как науки, раскрыл ее богатое содержание. Известное определение диалектики, данное Энгельсом, как науки о наиболее общих законах развития природы, общества и мышления было конкретизировано, засверкало новыми гранями. Это тем более важно подчеркнуть, что после Энгельса марксисты, и даже лучшие среди них, такие, как Плеханов, недостаточно рассматривали диалектику в этой ее многосторонности и многоплановости, ограничиваясь преимущественно иллюстрацией законов диалектики примерами из области природы и общества. Основной недостаток их взглядов на диалектику заключался, как указывает сам Ленин, в непонимании того, что диалектика есть не только учение о бытии, но и логика, теория познания. Эта слабость обусловливала ряд крупных пробелов в изучении и исследовании марксистской философии. С одной стороны, обеднялась диалектика, сводившаяся «к сумме примеров»; она не исследовалась как логика и теория познания. С другой стороны, обеднялась материалистическая теория познания, которая больше рассматривалась в «фейербаховском» духе, в духе защиты тезиса о первичности материи и вторичности сознания, и в то же время игнорировалась в значительной степени вся богатейшая проблематика, связанная с применением диалектики к теории познания и логике, к разработке логики диалектического материализма.

Ошибочность такого подхода к пониманию диалектики и материалистической теории познания обнаружилась с полной силой в начале нашего столетия, когда революция в естествознании и особенно в физике породила шатания во взглядах естествоиспытателей в сторону идеализма. Обобщить с философских позиций новейшие достижения естествознания и вести борьбу за преодоление идеализма в мышлении его творцов можно было лишь с помощью глубокого понимания диалектики как единства учения о бытии и познании. Благодаря исследованию, проделанному Лениным в «Материализме и эмпириокритицизме», а также в «Философских тетрадях», материалистическая диалектика поднялась на новую, высшую ступень. Ленин буквально раздвинул горизонты диалектической науки, ее предмета, открыв новую область исследования — область, которую сам он лапидарно обозначил несколькими словами: «Диалектика и есть теория познания...»4

Следует отметить, что, подчеркивая единство законов бытия и законов познания, говоря, что каждый закон диалектики и каждая ее категория выступают одновременно и как отражение каких-то сторон объективного мира и как узловой, опорный пункт познания, Ленин не абсолютизировал это единство, не считал его мертвым тождеством. Он следовал здесь за Энгельсом, который говорил о тождестве законов природы и законов познания лишь по содержанию, но не по форме. Он всячески доказывал, что диалектика как логика и теория познания есть относительно самостоятельный аспект диалектической теории, который нужно специально исследовать.

В чем же это различие заключается, в чем, по Ленину, специфическая задача исследования диалектики как логики и теории познания? Ленин дает ясный ответ на этот вопрос. Диалектика есть учение о развитии, ибо движение, развитие — закон всего существующего. Вне принципа развития ничего нельзя понять в действительности. Здесь мы видим, как в исходном моменте анализа рассматриваемого вопроса законы действительности и законы познания совпадают, тождественны в самой основе: и те и другие суть законы движения, развития, т. е. диалектические законы. Но как ни важно установить это, вопрос далеко еще не решен. Остается ответить, как в форме мыслительных понятий, категорий, суждений, с помощью каких логических приемов и т. д. можно в мысли воспроизвести развитие, движение вещей. Ленин сформулировал это в следующих словах: «...вопрос не о том, есть ли движение, а о том, как его выразить в логике понятий»5.

Было бы грубейшей ошибкой думать, что ответ на этот вопрос, составляющий главную специфическую задачу диалектики как логики и теории познания, можно дать, отвлекаясь от действительности, замыкаясь в сферу «чистого мышления». Нет, только исследуя реальные законы и процессы вещей, проникая во все оттенки движения и развития реальной действительности, можно раскрыть данную проблему. Если сам Ленин внес огромный вклад в диалектическую логику и теорию познания, то это объясняется его великолепным чутьем действительности, его умением не отрываться от жизни, от практики и рассматривать любой вопрос в неразрывной связи с естественным ритмом движения вещей. Вот почему, определяя диалектическую логику, ее задачи, Ленин говорил, что логика есть учение о законах развития всего конкретного содержания мира и познания его. Здесь воедино связываются законы действительности и законы познания. И вместе с тем решение проблемы, как выразить движение вещей в логике понятий, поднимает множество специальных вопросов, касающихся мышления, специфического ритма его движения, природы понятий и других форм познания, связи и взаимоотношения понятий, соотношения логического и исторического, абстрактного и конкретного, анализа и синтеза и т. д. и т. п.— вопросов, составляющих относительно самостоятельную область исследования.

Уместно в связи с этим вспомнить то значение, какое Ленин придавал «Капиталу» Маркса, в котором он видел богатейший арсенал диалектической логики. Если Маркс сумел создать политическую экономию капитализма и дать научную систему понятий о буржуазном способе производства, то это объясняется помимо прочего тем, что в «Капитале» разработана и применена к изучению капитализма диалектика как логика и теория познания. Без разработки, например, такого коренного и специфического принципа движения и построения системы понятия, как восхождение от абстрактного к конкретному, Маркс но мог бы ни открыть, ни доказать истинность «краеугольного камня» своей политической экономии — теории прибавочной стоимости.

Исследовав на материале конкретной науки принципы восхождения от абстрактного к конкретному, Маркс раскрыл одну из важных закономерностей всякого познания. Ленин продолжал работу Маркса и в этом направлении. В исследовании путей познания конкретного, соотношения абстрактного и конкретного, закона и форм его проявления, общей теории и ее применения он справедливо видел одну из главных задач диалектики как логики и теории познания. Самое богатое, говорил Ленин,—это конкретное. Поэтому наука логики должна быть устремлена на познание путей и способов раскрытия этого самого богатого. Сам Ленин был искуснейшим мастером такого конкретного мышления, и источник этого «мастерства» он видел в диалектике, в диалектическом способе мышления.

Или взять такой кардинальный, можно сказать, центральный вопрос диалектической логики и теории познания, как вопрос о применении закона единства противоположностей к процессу познания. Ленин уделял этому вопросу исключительное внимание. Ему принадлежит заслуга определения учения о единстве и борьбе противоположностей как «ядре» диалектики. Противоречия — источник развития, поэтому глубокое исследование того, как и в чем проявляется и действует этот источник в самой объективной действительности, изучение многообразных противоречий объективного мира есть дело неоценимого значения. Но Ленин требовал видеть и чисто логический, познавательный аспект этого закона, который составляет специальную сторону исследования. Речь идет о том, посредством каких форм мышления, какими логическими средствами выразить противоречия действительности. Речь идет также о том, что само познание, его собственное развитие подчинено данному закону диалектики и полно своих специфических противоречий. Без тщательного анализа всего этого невозможно понять ни природу познания, ни то, как оно совершается.

Закон единства противоположностей как закон диалектической логики имеет много аспектов, важнейшие из которых указаны Лениным, оценившим все то великое, что было в этом отношении у Гегеля. Это прежде всего вопрос о диалектической природе понятия, посредством которого мышление отражает и воспроизводит сущность явлений. Понятие — одна из основных форм мышления. Чтобы выразить диалектическую противоречивость предметов и процессов, понятия должны в концентрированном виде содержать в себе какие-то наиболее общие типы противоречий, такие, как противоречия общего и единичного, содержания и формы, необходимости и случайности и т. д. Они должны быть гибкими и пластичными, способными переходить в свою противоположность, ибо в самой реальности грани между такими противоположностями, как необходимое и случайное, общее и единичное и др., условны, относительны. Вопрос о гибкости, подвижности, взаимосвязи понятий, о гибкости, доходящей до тождества противоположностей, согласно Ленину, есть центральный вопрос диалектики как логики. В то же время гибкость, подвижность понятий ничего общего, по Ленину, не имеет с неопределенностью, расплывчатостью, аморфностью, которые сродни софистике, субъективизму. Напротив, эта диалектичность понятий равнозначна определенности, конкретности мышления. Для Ленина такая определенность и конкретность — непременное условие антисубъективизма в политике и всякой иной практической деятельности.

Важным аспектом проявления закона единства противоположностей в познании Ленин считал диалектичность самого процесса познания как в историческом, так и в логическом разрезах — процесса, сотканного из таких противоположностей, как объективное и субъективное, чувственное и рациональное, сущность и явление, синтез и анализ, индукция и дедукция и многие другие. В то время как антидиалектическое мышление констатирует эти противоположности и застревает на них, не видя путей и способов их разрешения, диалектика как наука о познании указывает единственно верный путь, заключающийся в диалектическом соединении этих противоположностей, их взаимопроникновении и взаимопереходах.

В современной научной практике все больше на передний план выдвигаются проблемы методологии познания, что объясняется усложнением процесса познания. И не будет ошибкой сказать, что центральное место среди этих проблем занимает вопрос о диалектически противоречивом характере познания, о том, как уловить и выразить с помощью понятия все глубже раскрываемые противоречия материальных объектов, как сочетать зерна абсолютного в знании с относительным, объективное — с субъективным, модели вещей, их образы — с самими вещами и т. д. Достаточно в этой связи указать на трудности, с которыми сталкивается квантовая физика, раскрывающая в микрообъектах такие противоположные свойства, как корпускулярные и волновые и др.

Именно поэтому без преувеличения можно сказать, что рассматриваемый аспект диалектики как логики и теории познания, аспект, как бы заново открытый и развитый Лениным, является одним из самых важных и актуальных для дальнейшей философской разработки.

Этот аспект тем более важен, что неопозитивистская философия, претендовавшая на приоритет в разработке логики современного знания, потерпела полное фиаско. За исключением ряда специальных вопросов, связанных с исследованием проблем формализации знания, знаковых систем, математической логики, она оказалась бессильной там, где нужно было дать законы стратегии познания, т. е. раскрыть закономерности развития познания, противоречия, в которых и посредством которых оно развивается, способы воспроизведения в мыслительных фирмах все более углубляющегося познания сущности природы и т. д. и т. п. Это может дать и может сделать только диалектическая логика. Вот почему Ленин так прозорливо требовал от марксистов разработки этой логики, которая не только была бы обобщением истории мысли, науки, техники, исторической практики человечества, но и впитала бы в философски переработанном виде достижения современной науки, дала бы ответы на гносеологические и логические вопросы современного развития науки и исторической практики, стала бы своеобразным «органоном», наукой логики современности.

3. Диалектика и политика, революционная практика

Величайшая особенность Ленина как революционного вождя и мыслителя — органическое слияние теории и практики, диалектики мышления с ее конкретным практическим воплощением в действиях. И поэтому огромное значение для творческого развития материалистической диалектики имеют не только его специальные философские труды, но и выступления по самым разнообразным вопросам — экономическим, историческим, политическим, тактическим и т. д. В них великое диалектическое мастерство Ленина реализовано в плоти и крови конкретного анализа действительности.

Сейчас среди ревизионистов модным мотивом стало отрицание связи философии с политикой. Такая связь называется «догмой», которую-де нужно преодолеть. Как заявляет югославский философ Г. Петрович, философия «является своим собственным судьей». Конечно, было бы упрощением понимать эту связь механистически, связывать непосредственно всякий философский вывод с тем пли иным политическим тезисом. Но в то же время еще большим отступлением от истины следует считать отрицание внутренней связи между философией как определенным мировоззрением и жгучими социально-политическими проблемами современности. Философия, считающая себя «собственным судьей» и не видящая тысяч нитей, связывающих ее с классовой борьбой, отворачивающаяся от политических и других социальных проблем эпохи, замыкающаяся в себе,— такая философия достойна презрения. Подобное понимание философии и ее роли совершенно чуждо революционному марксизму. Один из важных аспектов развития Лениным марксистской философии, диалектики состоит как раз в том, что он, как никто до него, раскрывал огромную социально-политическую роль философии.

С большой силой Ленин выразил неразрывную связь между диалектикой и революционной практикой рабочего класса и его партии. В статье «Карл Маркс» он в немногих строках изложил диалектическую сущность политики и тактики революционного движения. «Основную задачу тактики пролетариата,— писал он,— Маркс определял в строгом соответствии со всеми посылками своего материалистически-диалектического миросозерцания. Лишь объективный учет всей совокупности взаимоотношений всех без исключения классов данного общества, а следовательно, и учет объективной ступени развития этого общества и учет взаимоотношений между ним и другими обществами может служить опорой правильной тактики передового класса. При этом все классы и все страны рассматриваются не в статическом, а в динамическом виде, т. е. не в неподвижном состоянии, а в движении (законы которого вытекают из экономических условий существования каждого класса). Движение в свою очередь рассматривается не только с точки зрения прошлого, но и с точки зрения будущего и притом не в пошлом понимании «эволюционистов», видящих лишь медленные изменения, а диалектически... На каждой ступени развития, в каждый момент тактика пролетариата должна учитывать эту объективно неизбежную диалектику человеческой истории, с одной стороны, используя для развития сознания... передового класса эпохи политического застоя или черепашьего, так называемого «мирного», развития, а с другой стороны, ведя всю работу этого использования в направлении «конечной цели» движения данного класса и создания в нем способности к практическому решению великих задач в великие дни, «концентрирующие в себе по 20 лет»» 6.

В этих словах с классической ясностью и точностью вскрыта внутренняя связь между диалектикой и политикой, тактикой революционной партии. Они опровергают домыслы противников ленинизма, утверждающих, будто Ленин как «инженер революционных действий» был нетерпелив и, не считаясь с объективными процессами, навязывал произвольно свою волю и стремления. Напротив, его выводы и лозунги, политическая тактика всегда находились в полном соответствии с объективно необходимой диалектикой развития, которую он с поистине гениальным чувством жизни улавливал. В этом отношении он непримиримо относился ко всякому политическому прожектерству и фанфаронству, не считавшемуся с объективной логикой развития действительности. Как никто, он клеймил мелкобуржуазное вспышкопускательство, игнорировавшее различие между периодами медленного, «черепашьего», количественного движения, когда нужно только собирать и готовить силы для быстрого скачка вперед, и периодами, когда один великий день равен 20 и больше годам, т. е. революционным временем, периодами крутых исторических переломов.

Эти ленинские указания относительно диалектической сущности политики и тактики пролетарской партии имеют животрепещущее значение и сегодня, когда в процесс ломки старого, отжившего буржуазного общества и строительства нового, социалистического строя втянуты самые разнообразные классовые силы и прослойки с их социальными предрассудками и традициями, далекими от научного диалектически-материалистического миропонимания. Отсюда проистекает их тяготение к односторонне-метафизическому выбору форм борьбы, пренебрежение к всестороннему учету объективного соотношения классовых сил, динамики их развития, желание заменить упорную и трудную работу по подготовке сил к решающим революционным действиям авантюристическими сверхъестественными «прыжками», анархистским бунтарством и т. п. Ярким примером в этом отношении может служить политика «левых» ревизионистов как в вопросах современного мирового развития, так и в вопросах внутренней жизни (политика беспрерывных «скачков», перепрыгивания через неизжитые стадии объективно диалектического развития и т. п.).

С особенной силой диалектический гений Ленина проявился в конкретном приложении учения о противоречивом характере развития к решению задач революционного преобразования общества. У Ленина положение о том, что развитие есть «борьба» противоположностей, никогда не оставалось фразой, не имеющей непосредственного отношения к действительности и практической деятельности, как это имело место у многих марксистских «авторитетов». Он всегда настойчиво подчеркивал, что жизнь и развитие общества полны противоречий и что только их строгий и точный учет, анализ их объективного развития позволяют строить политику на подлинно научных основах. С какой беспощадностью он бичевал Каутского, Вандервельде и других вождей социал-демократии за игнорирование факта обострения всех противоречий буржуазного общества на империалистической стадии капитализма! Ленинский подход к этому вопросу и сегодня служит хорошим противоядием против тех вольных или невольных «иллюзионистов», которые убеждают, что исследование глубоких противоречий государственно-монополистического капитализма сейчас уже несущественно. Труды Ленина — подлинная и незаменимая в истинном смысле слова «высшая школа», дающая понимание этого важнейшего аспекта социального развития.

Ленин требовал видеть и учитывать в практической деятельности противоположности и противоречия не только для того, чтобы не стирать и не затушевывать различия между классами, партиями, между передовыми и реакционными силами и тем самым не утрачивать классовой революционной позиции. Великолепно понимая, что развитие неизбежно и объективно протекает в форме противоречивых тенденций и сил, он учил также смело сочетать воедино, когда это необходимо, противоположности в интересах революционного развития. Бессмертным образцом такого диалектического сочетания служит ленинская новая экономическая политика (нэп), основанная на трезвом, реалистическом учете объективно противоречивого развития советского общества в начале 20-х годов и требовавшая соединения таких противоположностей, как коммунизм и торговля, плановое начало и стихийные рыночные отношения, социалистические и частнособственнические отношения и пр. Но при этом Ленин всегда призывал видеть и учитывать ведущую силу в этом сочетании, с тем чтобы использовать все возможное в пользу и в интересах этой ведущей силы — в данном случае силы социалистического развития. Ленин прекрасно понимал, что в сочетании противоположных тенденций решающую роль играет мера этого сочетания, т. е. такое их соединение, которое обеспечивает победу исторически назревших и прогрессивных форм развития. Причем саму эту меру он рассматривал всегда диалектически, в динамике, на разных ступенях и стадиях развития.

Так, говоря о необходимости сочетать в тактике борьбы различные противоположные формы (мирные и немирные, законные и «незаконные», парламентские и непарламентские, легальные и нелегальные), он видел залог успеха именно в правильной, диалектической мере их сочетания в зависимости от исторических условий, места, времени и т. д.

Трудно переоценить эту грань диалектики, диалектического подхода к действительности в современных исторических условиях, когда, например, соединение таких противоположностей, как общее и особенное, в строительстве социализма в разных странах и разнообразных условиях приобретает первостепенное значение. Развитие везде и всегда происходит в форме взаимопроникновения общего и отдельного, или особенного. Ленин указывал, что общее так или иначе связано с отдельным, существует в отдельном и через отдельное, а это последнее есть проявление и выражение общего. Данная сторона диалектического развития затрагивает важнейший и трудный вопрос об общих закономерностях и их конкретных проявлениях. Невозможно успешное практическое осуществление задач социалистического преобразования в каждой отдельной стране, если игнорировать эту диалектику общего и особенного, закона и его конкретного выражения.

Здесь одинаково опасны двоякого рода ошибки: как абсолютизация общего при недооценке особенных, конкретных форм его реализации, вытекающих из условий, традиций страны, строящей социализм, так и, напротив, преувеличение, раздувание отдельного, особенного при игнорировании того, что оно связано с общим, с законом и является его выражением. Не случайно Ленин уже в первые годы Советской власти со всей присущей ему прозорливостью поставил вопрос об общем и особенном в социалистической революции и опыте строительства социалистического государства в России, акцентируя на некоторых коренных общих чертах, в которых проявились объективно необходимые закономерности всякой социалистической революции. Он тем самым не только показал необходимость диалектического сочетания противоположностей общего и особенного в каждой социалистической революции, но и делал ударение па главной, ведущей стороне в этом сочетании — па общем, т. е. на том, без чего немыслимо никакое подлинно социалистическое преобразование.

Известно, что в практике строительства социализма в некоторых странах имеют место указанные выше односторонности обоего порядка. Большую опасность представляет преувеличение, раздувание особенного, отличительных признаков, ибо это ведет к нарушению коренных принципов социалистического переустройства общества, т. е. сущности самого процесса.

Для Ленина проблема диалектики и политики, диалектика и революционной практики никогда не сводилась к простому применению каких-то раз навсегда данных философских положений к человеческой деятельности. Диалектика для него служила средством, орудием поисков новых вопросов, новых ситуаций, вследствие чего сама диалектика претерпевала у него развитие, уточнение, конкретизацию. Недаром он говорил о том, что диалектике присуща «бездна оттенков» подхода к действительности, но эта бездна оттенков возникала не из головы, не из саморазвития разума, а от соприкосновения с растущей и изменяющейся действительностью. Такое обновление и новый творческий взлет ленинская диалектика получила тогда, когда она соприкоснулась с практикой строительства социализма в нашей стране. Ленин в свое время указал, что диалектика «Капитала», которую он так высоко оценил, есть лишь частный случай диалектики вообще. Это в полную меру подтвердилось, когда социалистические преобразования потребовали новых, диалектических подходов к развитию, соответствующих совершенно иным по сравнению с капитализмом условиям жизни общества. И хотя Ленину пришлось анализировать лишь первые шаги строительства социалистического общества, его труды этого периода представляют собой незаменимую и драгоценную сокровищницу новых оттенков и граней диалектики, в которых с огромной теоретической силой схвачена новая действительность. Это относится и к вопросу о своеобразии противоречий развития социалистического общества, и к процессам эволюций, качественных преобразований, происходящих в нем, и к диалектике объективного и субъективного, видоизменения которой обусловлены тем, что впервые на историческую арену вышло новое действующее лицо — сознательная творческая деятельность трудящихся масс, и ко многим другим вопросам.

Не случайно Ленин в различных своих выступлениях этого периода по самым разнообразным вопросам делает специальные философские экскурсы в диалектику, формулирует основные принципы диалектической логики (в связи с дискуссией о профсоюзах), показывает различие между диалектикой и эклектикой, ведет беспрестанную борьбу против абстрактного, формально-логического подхода к серьезным и сложным политическим вопросам, развенчивает субъективизм и волюнтаризм в политике и т. д. и т. п. В этих выступлениях диалектика и диалектическая логика содержится не только, так сказать, в скрытом виде в самой ткани рассуждений, но и выступает обнаженно как способ ленинского анализа.

Однако при всем своем отношении к диалектике как «душе марксизма» Ленин всегда предупреждал, что она может выродиться в пустую формальную схему, если не служит орудием конкретного анализа, т. е. если не выступает как средство самого тщательного и строго научного изучения конкретных данных, реальной действительности, реальной человеческой практики. Ее мощь и сила, по Ленину, сказывается именно при данном условии. Он видел в ней тот могущественный инструмент, который связывает человеческую мысль с практикой, позволяет Постоянно оплодотворять теорию вечно изменяющейся практикой. В своей работе по вопросам дискуссии о профсоюзах, написанной в 1921 г., излагая основные черты диалектической логики, он в качестве одной из них назвал связь логических представлений с практикой. «...Вся человеческая практика,— писал он,— должна войти в полное «определение» предмета и как критерий истины и как практический определитель связи предмета с тем, что нужно человеку»7.

Эти слова показывают нам характернейшую сторону ленинского понимания диалектики. Диалектика, по Ленину, означает самую строжайшую объективность в рассмотрении предмета. Но эта объективность не равна бесстрастности, незаинтересованности, изоляции предмета от человека. Предмет лишь тогда становится объектом анализа, когда он вовлекается в сферу интересов человеческих, становится объектом практики и вне последней не может рассматриваться. Этим и объясняется, что практика выступает как «определитель» связи предмета с тем, что нужно человеку. Вот почему диалектика и диалектическая логика, не включающая практику в свои определения, теряет силу, собственно, перестает быть самой собой, утрачивает свое существеннейшее качество. Этой своей постановкой вопроса о связи объекта, предмета и человека Ленин опровергает вздорную легенду, распространяемую современными антимарксистами, будто диалектический материализм «забывает» человека, человеческую практику как решающий фактор развития.

Подчеркивая, однако, эту сторону ленинского понимания диалектики, нужно противопоставить его трактовке понятия практики в марксистской философии, которую дают некоторые современные ревизионисты. Толкуя вкривь и вкось известные марксистские положения о практике, они субъективируют ее, используют это понятие для отрицания объективного характера диалектических законов развития. Так, югославский философ М. Животич пишет, что «законы диалектического мышления рассматриваются не как законы движения самих фактов, не зависящих от человека, но как принципы разумной практики». Такое противопоставление «движения самих фактов, не зависящих от человека» и принципов практики обнаруживает, в лучшем случае, плохое знание марксизма в этом коренном вопросе, или, в худшем случае, сознательное стремление смешать его с экзистенциализмом или каким-нибудь другим идеалистическим «измом».

В действительности практика потому включается Лениным (вслед за Марксом и Энгельсом) в диалектику и диалектическую логику, что она не разгораживает человека и объективный мир, а связывает их, дает возможность полностью проверить истинность понимания объективных, существующих независимо от человека, диалектических форм движения «самих фактов». Практика — тот узловой пункт, который объединяет человека и человеческую деятельность, с одной стороны, и предметы внешнего мира — с другой. Если законы диалектического мышления рассматривать как принципы «разумной практики» вне объективных законов развития, то отпадает всякий критерий того, какую практику считать «разумной». Буржуазия считает свою практику единственно разумной, но мы знаем, что для этого нет никаких оснований, так как ее практика противоречит объективным законам развития. Следовательно, малейший разрыв практики и объективных законов самой действительности, субъективизация диалектики под видом защиты ее в качестве воплощения принципов «разумной практики» есть фальшь, грубая подделка под марксизм. От ленинского понимания диалектики и места практики в ней этот взгляд далек как небо от земли.

* * *

Мы рассмотрели лишь некоторые вопросы, связанные с развитием Лениным диалектики. Эта тема еще далеко не изучена, но совершенно ясно одно: ленинское отношение к диалектике, его понимание ее как могущественнейшего инструмента революционной теории и практики, его несравненные труды, в которых исследована сущность материалистической диалектики и в которых она воплощена в плоти конкретного анализа, еще долго будут служить источником и стимулом творческого полета человеческой мысли и ее воплощения в великих революционных дерзаниях.

Примечания:

1 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, стр. 53.

2 См. его статью «Перспективы социализма в индустриально развитом обществе в сб. «Smisao i perspektive socializma», Zagreb, 1965.

3 В. П. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 229.

4 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 321.

5 В. И: Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 230.

6 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, стр. 77—78.

7 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 42, стр. 290.

 

 



 

ГЛАВА Х

ЛЕНИНСКИЙ АНАЛИЗ СУЩНОСТИ, ЦЕННОСТИ И ПУТЕЙ РАЗВИТИЯ НАУЧНЫХ ТЕОРИЙ

Великой гордостью человечества называл В. И. Ленин науку. С огромным вниманием при самых трудных обстоятельствах, несмотря на свою исключительную занятость, следил он за успехами научной мысли. Ленин гневно восставал против всяческих попыток ограничить задачи и возможности науки, против всего, что мешает ее развитию. Он страстно боролся с теми, кто выдавал за науку наукообразную фальшь, гелертерскую игру в «самоновейшие» термины, ничего общего не имеющую с великой работой разума, постигающего истину. Ленин активно трудился над совершенствованием и развитием принципов научного познания.

Одним из ярких выражений этой заботы о судьбах науки служит произведенный В. И. Лениным глубокий анализ сущности и ценности научных теорий, путей их развития. Великая заслуга В. И. Ленина состоит в том, что он защитил науку от тех, кто принижал ее значение, искажал ее подлинный смысл, дезориентировал в поисках путей дальнейшего развития. Он блестяще и неоспоримо доказал, что наука обладает объективной ценностью, содержит объективную истину и в этом состоит ее подлинное могущество.

Нападки на научное познание, отрицание ценности научных понятий и теорий становятся всегда наиболее настойчивыми и оживленными в ту пору, когда наука в своем стремительном взлете подходит к границе уже познанного, когда она готова перешагнуть через эту границу, но еще пока не знает, как это сделать, и только ищет путей проникновения в неизведанное, обнаружив, однако, что прежний ее концептуальный аппарат оказывается в новой области неадекватным и требуется его решительная ломка и перестройка. Именно так случилось в начале той великой революции в естествознании на рубеже XIX и XX вв., глубочайший философский анализ которой был дан В. И. Лениным в «Материализме и эмпириокритицизме» и к которой он потом неоднократно возвращался в других своих философских произведениях.

Крутая ломка научных понятий, решительная перестройка ранее сложившихся представлений и теорий поставила тогда естествоиспытателей перед рядом фундаментальных методологических вопросов, затрагивающих самую основу и сущность познавательной деятельности ученых. Чем занимается естествознание, в чем его предмет? Наука исходит из опыта и основывается на нем. Но что такое «опыт» и что он содержит в себе, что в действительности он дает человеческому разуму, какой материал поставляет ему? Есть ли в опыте что-либо незыблемое, достоверное и бесспорное, если еще вчера он питал одни воззрения, а сегодня — совсем иные? Какова сущность научных теорий, в чем их ценность, если они постоянно меняются и отвергают друг друга? Каким требованиям они должны удовлетворять и какими критериями нужно руководствоваться, создавая новые научные теории?

Эти вопросы имеют жизненно важное значение для науки. От ответа на них зависит определение путей ее дальнейшего развития, выбор форм и средств познавательной деятельности. В философских трудах Ленина на эти вопросы были даны глубоко обоснованные ответы, соответствующие интересам науки, ее подлинным задачам и смыслу. Сила найденных им решений не просто в том, что благодаря им была доказана несостоятельность одного конкретного, в то время очень влиятельного, варианта антиматериалистического истолкования науки — эмпириокритицизма, махизма, хотя и это само по себе было бы большим теоретическим достижением. Дело заключается в том, что Ленин развил положения, которые имеют для естествознания широчайший программный характер. Они полностью сохраняют все свое значение для науки наших дней и являются острейшим оружием в борьбе против нынешних идейных преемников эмпириокритицизма, всех форм идеалистической реакции, атакующей, хотя и в новом обличье, все те же принципиальные основы науки о природе, на защиту которых выступил Ленин.

 

1. Предмет естествознания

Для эмпириокритиков предмет естествознания — законы связи между ощущениями. Задача науки только в том, чтобы открывать именно эти законы. По утверждению Э. Маха, все естествознание может изображать лишь комплексы тех элементов, которые мы называем обыкновенно ощущениями, и их связи.

Такое представление о предмете и задачах естествознания неизбежно вытекает из исходной философской посылки махизма, по которой «единственно сущим» являются ощущения. Если проводить эту точку зрения до конца, то окружающий мир превращается в иллюзию. Чтобы избежать столь откровенного субъективизма, отталкивающего от себя каждого непредубежденного человека, некоторые эмпириокритики прибегли к различного рода ухищрениям, подобным «принципиальной координации» Авенариуса, или к оговоркам, вроде того, что ощущения-де нельзя считать чем-то только субъективным. Ленин подчеркнул, что это не более чем смешной софизм. Дело, конечно, не меняется от того, что ощущения перестают принимать за ощущения и всячески пытаются расширить смысл, который вкладывается в это понятие. Подобные манипуляции не могут опровергнуть то, указывает Ленин, что ощущения у человека неизбежно связаны с нормально функционирующими нервами, сетчаткой, мозгом и т. д. и что внешний мир существует вне и независимо от чьих-либо ощущений. Исходя из этого непреложного факта, В. И. Ленин противопоставляет махистскому идеалистическому пониманию предмета естествознания вообще и физики в частности материалистическое: предмет естествознания — не связи между ощущениями, а связи между вещами или телами, образом которых являются наши ощущения1. Непоколебимой опорой этого взгляда является диалектико-материалистическая теория отражения, развитая Лениным.

Несомненно, в своей познавательной деятельности естествоиспытатель отправляется от ощущений, исходит из них. Но одно дело — исходить из ощущений, и совсем другое — ограничиваться ими, останавливаться на них. Естествоиспытатель никоим образом не может останавливаться на ощущениях, на их связях. Он доверяет показаниям органов чувств, и вся человеческая практика подтверждает принципиальную обоснованность такого доверия. Соответственно этому он принимает, что в показаниях органов чувств, в ощущениях, дана объективная реальность, поскольку ощущения вызваны действием внешнего объекта. Вся непоследовательность и порочность махистского позитивистского эмпиризма как раз и состоит, по словам Ленина, в отрицании того фундаментального положения, что в ощущениях дана объективная реальность, существующая вне и независимо от ощущений, что кичащийся своим превознесением роли ощущений махизм отказывает им в доверии как раз тогда, когда речь заходит о важнейшем вопросе теории познания. Ленинская теория отражения опровергает этот теоретико-познавательный скептицизм, обрекающий научную мысль на вечные блуждания в потемках «единственно сущих», ничем не обусловленных ощущений, оторванных от их источника, наглухо закрывающий путь к постижению реального внешнего мира, материальной действительности, которая как раз и является подлинным предметом естествознания.

В таких же теоретико-познавательных тупиках, что и Мах с его соратниками, застряли современные позитивисты, утратившие доверие к ощущениям. Они так же неверно, субъективистски представляют предмет науки о природе, в силу чего ошибочно ориентируют всю познавательную деятельность естествоиспытателей. Вот, например, один из активных «физических» идеалистов нашего времени, много писавший о философских основах естественных наук,— Джемс Джинс. Как и все позитивисты, он требует от ученого осторожности и осмотрительности, чтобы не впасть в «метафизику» и не застрять в тенетах беспочвенных спекуляций. При рассмотрении вопроса о предмете науки, в частности физики, он в книге «Физика и философия» предлагает «отправляться от таких вещей, о которых мы имеем самое определенное знание». Это производит впечатление призыва к трезвой самокритичности и солидной обоснованности, могущим уберечь ученого от излишне доверчивого благодушия при рассмотрении фундаментальных принципов научного знания.

Но о чем же мы имеем «самое определенное знание»? По мнению Д. Джинса, только о себе и своих собственных ощущениях, за пределы которых разум «не имеет права» выходить. Вот здесь-то и начинается вопиющая фальшь и чудовищный софизм идеалистической философии, вскрытый В. И. Лениным: ощущения рассматриваются не как связь сознания с внешним миром, а как перегородка, принципиально отгораживающая первое от второго, замыкающая субъекта в круг его собственных переживаний; они становятся фантастическим «единственно сущим». Так позитивистская премудрая «осторожность» оборачивается поистине безудержной, совсем неосторожной спекуляцией, решительно порывающей с почвой действительных фактов. В результате Джинс приходит к заключению, которое, если бы оно на самом деле было принято учеными, обессмыслило бы всю их научную деятельность: «...объективная и материальная вселенная состоит всего лишь из построений наших собственных умов».

Некоторые из современных «физических» идеалистов стремятся дать такое определение предмета науки, в частности физики, которое якобы совершенно не зависит ни от какой философской точки зрения, а выражает только то, что дает сама физическая наука безотносительно к какой-либо философии. Артур Эддингтон, например, в своей книге «Философия физической науки» представляет свою точку зрения якобы свободной от всякой «метафизики», целиком и полностью опирающейся на опыт и практику физики. Предмет физики как науки, по Эддингтону, физическая вселенная. Но что это такое? На данный вопрос А. Эддингтон отвечает следующим образом: «...физическая вселенная определяется как тема особой области знания, точно так же, как мистер Пикквик мог бы быть определен как герой особого романа»2. Большое преимущество этого определения заключается, согласно Эддингтону, в том, что оно якобы не предрешает вопроса о том, существует ли реально вселенная или мистер Пикквик. «Определяя физическую вселенную,— говорит Эддингтон,— и физические объекты, которые ее составляют, как тему определенной области знания, а не как вещи, обладающие свойством существования, не поддающегося определению, мы освобождаем основы физики от подозрения в метафизическом загрязнении» 3.

Эддингтон не хочет якобы «предрешать» вопрос о том, существует ли объективно вселенная, отодвигая в сторону споры о том, что значит «реально существует». Он стремится будто бы к «очищению физики от метафизики», не навязывая ей ничего спорного. В действительности же он только на словах «не предрешает» вопроса о существовании вселенной. Представляя ее лишь как тему физической науки, он уже отказал ей в объективном существовании, т. е. в существовании вне и независимо от человеческого сознания. Не поднимая спора о том, что значит «реально существовать», он без спора отверг реальность существования как бытия вне и независимо от сознания. На словах провозглашая, будто его позиция не связана ни с какой философией, он проводит вполне определенную философскую точку зрения — идеалистическое отрицание объективной реальности. Признание такой реальности он третирует как «метафизику». В конечном счете вселенная предстает в изображений А. Эддингтона как система «физических величин», фабрикуемых мыслящим субъектом посредством произвольно вводимых им процедур измерения. При этом не требуется даже производить экспериментальные измерения, ибо, по мысли Эддингтона, в них содержится только то, что по собственной воле вложил в теоретическую схему процедур измерения выдумавший их теоретик.

Желая сгладить прямолинейность той формы субъективизма, которая непосредственно сводит предмет физики к совокупности ощущений, некоторые «физические» идеалисты, так сказать, «объективируют» этот предмет физики, используя факт все возрастающего значения физических измерений. Они провозглашают, что предметом физики являются результаты измерений. Это на первый взгляд кажется констатацией того, с чем имеют дело физики в своей повседневной работе. Однако смысл такого толкования предмета физики тот же самый — отрицание объективной реальности, существующей вне и независимо от познающего субъекта, ибо измерение есть сугубо познавательная операция и его результаты, выраженные в концептуальной форме, существуют только тогда, когда есть тот, кто производит это измерение; к тому же в указанной трактовке эти «результаты измерения» рассматриваются как переживания экспериментатора.

Идеализм не остановился на рассмотрении вопроса о предмете естествознания в общей форме. Он пытался распространить субъективистскую точку зрения на трактовку предмета ряда конкретных естественнонаучных дисциплин. «Физические» идеалисты, например, с таких позиций истолковывали предмет и задачи космологии, теории относительности, квантовой механики, физики «элементарных» частиц, непомерно раздувая роль «наблюдателя», «наблюдения», «показаний прибора» и т. п., приписывая им фундаментальное значение не в познании явлений и объектов, соответствующих этим теориям, а в самом существовании, бытии этих явлений и объектов.

Ленинская критика субъективистского понимания предмета естествознания опрокидывает все эти «современные» претензии идеализма навязать науке о природе противоречащую самой ее сути концепцию. Взгляды В. И. Ленина составляют тот фундамент, опираясь на который естествознание только и может успешно выполнять стоящую перед ним задачу — все глубже и полнее познавать объективную реальность. Учение Ленина о познании полно творческого оптимизма, ибо оно указывает пути к устранению теоретико-познавательных преград для проникновения в тайны природы. Оно сулит науке вечную молодость, вечную жизнь, полную непрестанного движения вперед, ибо, поскольку «материя бесконечна вглубь», постольку предмет естествознания — движущаяся материя — никогда не будет исчерпан наукой и ей предуготована радость никогда не прекращающегося приумножения великих ценностей познания.

2. Опыт

Вопрос о предмете естествознания тесно связан с вопросом об опыте. Расхождения в понимании второго неизбежно вызывают коренные различия в толковании первого.

Все знания — из опыта. Это так. В этом пункте сходятся мнения многих философских систем. Так считает и естествознание. К нему «присоединяется» и эмпириокритицизм, усиленно занимающийся, по выражению Ленина, декламацией насчет «опыта». Эта декламация создает видимость, что позитивисты борются за «чистый опыт», опыт, очищенный от всяких фантазий и вымысла, и тем стремятся поставить естествознание на твердую основу. Но в действительности она направлена на оправдание одного из самых нелепых вымыслов, каковым является позитивистское представление об опыте как таком «опыте», в котором не содержится ничего объективного. Попытки таким путем «обосновать естествознание» на деле ведут к его отрыву от той единственной живительной почвы, на которой оно может плодотворно развиваться.

Для естествоиспытателей, успешно ведущих свою творческую познавательную работу, опыт — это, по афористическому выражению одного из них, «объект перед субъектом». Как бы отправляясь от этого господствующего в естествознании взгляда, эмпириокритики, в частности Авенариус, начинают рассмотрение вопроса об опыте с противоположения «Я» и «среда». Они заявляют, что части среды находятся в таком отношении к человеку, что, когда первые предстают перед вторым, последний говорит о своем «опыте». В качестве предпосылки «опыта», таким образом, принимается наличие частей среды как чего-то иного, чем сам человек. Это очень похоже на естественнонаучное понимание опыта. Как замечает В. И. Ленин, тут «открывается возможность толковать опыт материалистически»4, если только принять, что среда и ее части существуют независимо от человека, от его «заявлении» и «высказывании». Нередко и Мах говорил об опыте материалистически, противопоставляя его, по выражению Ленина, «философствованию из себя», т. е. толкуя как нечто данное человеку извне.

Но на этой позиции ни Мах, ни Авенариус, ни другие позитивисты удержаться не могли. Постепенно путем незаметных нюансов эмпириокритики отходили от такого понимания опыта. И этот отход был неизбежным при сохранении исходной посылки махизма: тела суть комплексы ощущений. Среда и ее части превращались в «противочлен» в пресловутой авенариусовской «принципиальной координации», по которой без субъекта якобы нет объекта.

В конце концов субъект оставался наедине с самим собой, а реальный объект отбрасывался совсем. Наличным, непосредственно данным признавались всяческие «заявления» и «высказывания» субъекта. Они и отождествлялись с опытом. Однако и эта позиция не была постоянным и окончательным пристанищем махистской мысли. Когда защита философского скептицизма становилась особенно трудной перед лицом прочного убеждения естествоиспытателей или когда возникало благонамеренное желание отгородиться от откровенного фидеизма, эмпириокритики вновь отшатывались в сторону материализма. Ленин отмечает неопределенность и путаницу в толковании понятия «опыт» в махизме, злоупотребление этой неопределенностью, возникающей благодаря недопустимому «растягиванию» этого понятия. Констатируя философскую беспринципность в этом вопросе, Ленин пишет: «Одним словом: «чего хочешь, того просишь». «Опыт» прикрывает и материалистическую и идеалистическую линию в философии, освящая их спутыванье»5.

Эмпириокритицизм, как и позитивизм вообще, намеревался «освободить» естествознание «от всякой метафизики» — и от материализма, и от идеализма — посредством внедрения в естествознание так называемого «чистого опыта». В. И. Ленин показал, что не существует и принципиально не может существовать такого понимания опыта, которое не стояло бы в тесной связи с той или иной системой философских взглядов — материалистической или идеалистической. Думать, будто посредством слов «чистый опыт» можно снять альтернативу: материализм или идеализм,— чистейшее заблуждение. И фактически то «слово «опыт»,— подчеркнул Ленин,— на котором строят свои системы махисты, давным-давно служило для прикрытия идеалистических систем и служит сейчас у Авенариуса и К0 для эклектического перехода от идеалистической позиции к материализму и обратно»6.

Таким образом, В. И. Ленин показал крах позитивистских попыток изолировать естествознание от философии посредством «чистого опыта». Это терминологическое ухищрение служит вполне определенным философским целям, чуждым естествознанию.

В. И. Ленин обосновал, что главным в материалистическом понимании опыта является признание в нем объективного содержания, наличия такого взаимодействия субъекта с независящим от него объектом, при котором в субъекте запечатлевается то, что не принадлежит ему самому и что порождено объектом. Опыт состоит в приспособлении ощущений, представлений, понятий, теорий к объективной реальности. Именно на таком понимании опыта зиждется естествознание, и именно такой опыт служит источником силы научного познания.

Большое значение эмпириокритики придавали различению понимания опыта как предмета исследования и опыта как средства познания. Они настаивали на признании первого, в то время как второе объявляли материалистическим и потому отвергали. Ленин показал, что это разделение понятия фактически не имеет отношения к разграничению двух основных философских направлений. И хотя действительно второе толкование опыта часто принимается в качестве материалистического, это само по себе неверно. Ленин иллюстрирует свою мысль ссылкой на взгляды субъективного идеалиста И. Фихте, признававшего, не противореча своему идеализму, опыт средством познания. Вместе с тем Ленин указал и на серьезную теоретическую ошибку Г. В. Плеханова, посчитавшего характерным для материализма толкование опыта как предмета исследования. «...Под словом «опыт»,— пишет Ленин,— несомненно, может скрываться и материалистическая и идеалистическая линия в философии, а равно и юмистская и кантианская, но ни определение опыта, как предмета исследования, ни определение его, как средства познания, ничего еще не решает в этом отношении» 7. Решающим — это Ленин подчеркивал неоднократно — является признание (материализмом) или отрицание (идеализмом) наличия существующей вне и независимо от субъекта объективной реальности, взаимодействие с которой и составляет основу человеческого опыта.

Материалист может рассматривать опыт как предмет исследования потому, что в нем в определенной форме запечатлена, представлена, дана объективная реальность, хотя сам по себе он не тождествен этой реальности. Вместе с тем материалист имеет основания считать опыт и средством познания, поскольку исследователь, не ограничиваясь содержанием опыта, но опираясь на него, идет к тому, что лежит за пределами исторически ограниченного опыта, и строит концептуальную картину (теорию) того, существование и свойства чего уже ни в какой степени не зависят от опыта и не отражены в нем в данный момент. Теория, хорошо отвечающая накопленному опыту, сама становится орудием обогащения опыта и средством расширения его сферы.

Выработка все большего и большего соответствия наших представлений объективной природе вещей — это и есть накопление и обогащение научного опыта. Степень достигнутого при этом соответствия определяет меру истинности и тем самым надежности и устойчивости того, что содержится в опыте. Никогда это соответствие не может быть полным и исчерпывающим. Между субъектом и объектом всегда устанавливается взаимодействие, ограниченное теми или иными рамками, теми или иными аспектами или сторонами. Поэтому, подчеркивает Ленин, опыт всегда ограничен, неполон, относителен. Но в нем есть абсолютное содержание — уже достигнутое частичное соответствие с объектом, которого, по словам В. И. Ленина, «не могут изменить никакие будущие обстоятельства»8. Как раз это и служит залогом непрестанного поступательного движения науки от одного успеха к другому — движения, в котором шаг за шагом устраняется все то, что оказывается несоответствующим объекту, и накапливается все то, что находится в соответствии с ним.

Опыт порой ставит объект перед субъектом с новой, совершенно неожиданной стороны, так что заставляет радикально перестраивать сложившиеся прежде представления. Но эти прежние представления не были беспочвенными. Они в определенной мере отвечали ранее имевшемуся опыту, открывавшему определенный аспект реальности. Новые представления не должны противоречить прежнему опыту; выражая особенности только что полученного опыта, они вместе с тем не должны порывать с ним. Какой бы трудной ни была процедура согласования новых представлений со сферой нового и старого опыта (даже порой выступая «логически противоестественной» и «несуразной»), она неизбежно должна быть реализована. Ив этой жесткой принудительности опыта по отношению к теоретическому мышлению, к «переживаниям», «высказываниям» и т. п. объекта содержится верный признак его неподвластности субъекту, наличия в нем объективного содержания, детерминированного тем, что лежит вне субъекта.

Вся история научного познания свидетельствует об этом. Тем не менее идеалисты вновь и вновь пытаются толковать опыт как лишенный объективного содержания. Особенно это распространено в позитивистской интерпретации квантовой механики, которая (интерпретация) признает реальными только восприятия актов наблюдения микрочастиц, возбуждающих процессы, фиксируемые в наблюдениях. Тем самым опыт превращается из средства проникновения в глубины материального мира в преграду на этом пути, запрещая ученому думать о том, что лежит вне актов наблюдения и не зависит от них.

Ленинское же диалектико-материалистическое толкование опыта устраняет такого рода преграды, наполняет это важнейшее понятие естествознания и философии тем богатым содержанием, благодаря которому оно находится в арсенале фундаментальных средств приумножения научного знания.

3. Сущность научной теории

Коренное расхождение материализма и идеализма в понимании опыта имеет неизбежным следствием их решительное расхождение и в понимании сущности научной теории. В. И. Ленин вскрывает это различие, подвергает критике идеалистическое понимание и формулирует принципы диалектико-материалистического истолкования научных теорий.

Для позитивиста научная теория есть только способ, метод или совокупность искусственных приемов «организации опыта», причем такого «опыта», в котором нет объективного содержания, который не заключает в себе ничего, кроме «заявлений», «высказываний», «наблюдений» и т. п. субъекта. Характерна махистская критика взглядов на природу научных понятий и теорий крупнейших естествоиспытателей. Так, выступая против материалистических воззрений Г. Гельмгольца, считавшего, Что наука дает знание реального внешнего мира, достигает объективной истины, ученик Маха Г. Клейнпетер заявлял:

«Ошибочное понимание слов: масса, сила и т. д.— вот чем грешит все рассуждение Гельмгольца. Ведь это же только понятия, продукты нашей фантазии, а вовсе не реальности, существующие вне мышления. Мы совершенно не в состоянии познавать какие-то реальности»9.

Как утверждают позитивисты, не только отдельные понятия науки, но и все ее теории по своей природе фантастичны, иллюзорны, не имеют дела с реальностью. Теории якобы дают только удобную классификацию или систематизацию данных «чистого опыта», представляют собой краткое суммирование многообразия накапливаемых исследователем ощущений, средство для облегчения памяти, простое сведение знания в уравнения и т. п. Они, согласно мнению позитивистов, лишь удобные фикции, совокупности условных, технически полезных рецептов для ориентировки в потоке ощущений и ни на что большее претендовать не могут. Принципиальный, ничем и никогда не преодолеваемый отрыв научной теории от объективной реальности, отказ от признания ее объективного содержания, лишение ее права на обладание объективной истиной — вот что характеризует позитивистский, идеалистический подход к научной теории. Ему В. И. Ленин противопоставляет совсем иной подход, основанный на теории отражения. Он развивает взгляд, по которому научная теория — отражение, снимок, приблизительная копия с объективной реальности. «Признание теории снимком, приблизительной копией с объективной реальности,— в этом и состоит Материализм» 10.

Анализируя рассуждения Маха по поводу физической теории, В. И. Ленин отмечает, что вся «берклианская премудрость» летит прочь, лишь только встает задача глубоко понять, как соотносится теория с фактами, как происходит процесс «подгонки» теории к фактам, когда обнаруживается ее отклонение от фактов. Что такие отклонения существуют — известно каждому исследователю. Говорит о них и Мах. Но в чем тут дело? Если последовательно придерживаться махистской точки зрения, то, как показывает Ленин, нельзя не прийти к нелепости. О каком отклонении можно тогда говорить? Об отклонении мысли (физической теории) от фактов. Но для махиста мысли — «следы ощущений», а факты — «комплексы ощущений». Значит, перед нами отклонение следов ощущений от комплексов ощущений! Все это лишь чистое нагромождение терминов. Здесь, по логике рассуждений, неизбежен переход к материалистическому взгляду — признанию того, что за пределами «следов ощущений» существует нечто, от них совсем не зависящее, и человеческая мысль стремится как можно более точнее и полнее отобразить это нечто. Даже сам Мах здесь забывает и покидает точку зрения, которую пытался защищать. «Теория физиков,— отмечает Ленин,— оказывается отражением существующих вне нас и независимо от нас тел, жидкостей, газов, причем отражение это, конечно, приблизительное, но «произвольным» назвать это приближение или упрощение неправильно»11.

Невозможность последовательного проведения махистского понимания научной теории, его внутреннюю противоречивость и несоответствие реальному положению дел в естествознании В. И. Ленин демонстрирует и на примере рассуждений П. Дюгема — другого крупного физика-позитивиста. В своей книге «Физическая теория. Ее цель и строение» Дюгем также пытался освободить физику от «метафизики», т. е. от характерного для естествознания признания объективной реальности, и стремился изобразить физическую теорию как «экономное представление» чувственных фактов, эмпирических законов, как их «классификацию», обладающую внутренней красотой, приобретаемой благодаря достигаемому ею классификационному порядку. Ленин показывает, что как для Маха, так и для Дюгема ситуация оказывается роковой, когда становится необходимым рассмотреть научную теорию не в статике, а в динамике, в процессе ее развития. Почему ученые меняют свои теории, что их понуждает к этому? Дюгему приходится признать, что есть вечная «борьба между реальностью и законами физики», что реальность рано или поздно опровергает те законы, которые формулирует физика, а физика поэтому неутомимо ретуширует, видоизменяет, усложняет опровергнутый закон. В связи с этим Ленин отмечает, как близко здесь Дюгем приближается к диалектическому материализму. И Дюгем приходит к выводу, что физическая теория не является чисто искусственной классификационной системой, которая сегодня будет признаваться удобной, а завтра отвергаться, как негодная. По его мнению, эта классификация в ходе развития физики становится «все более и более натуральной». «Но,— заключает Ленин,— если теория физики становится все более и более натуральной, то, значит, независимо от нашего сознания существует «натура», реальность, «отражаемая» этой теорией,— именно таков взгляд диалектического материализма»12.

Так становится очевидной несостоятельность исходного замысла Дюгема — отбросить представление об объективной реальности.

Подчеркивая, что научная теория является отражением объективной реальности, В. И. Ленин указывал, что это отражение не является непосредственным, сразу выражаемым в цельном и законченном виде, подобно зеркальному отображению. Оно строится путем последовательных приближений, как сложная, развивающаяся, динамичная концептуальная система, элементы которой далеки от чувственной осязаемости и наглядности. Напротив, они обладают крайне абстрактным характером и как бы «отлетают» от чувственно данной реальности, уходят от нее. Однако в своей целостности, организованной совокупности и единстве они, по словам Ленина, отражают реальность полнее, глубже и вернее, чем живое созерцание, перед которым объект выступает прямо и непосредственно. Конкретное в научной теории воспроизводится с помощью системы абстрактных элементов с большой глубиной, полнотой и верностью, потому что в этих элементах выражается скрытая сущность вещей, недоступная чувственному восприятию. Научные теории как раз и предназначены для построения отображения сущности явлений. Оно формируется в сложном и долгом процессе. «Познание,— пишет Ленин,— есть вечное, бесконечное приближение мышления к объекту. Отражение природы в мысли человека надо понимать не «мертво», не «абстрактно», не без движения, не без противоречий, а в вечном процессе движения, возникновения противоречий и разрешения их» 13.

Противоречия эти многообразны. Тут и противоречие между относительно сложившейся структурой научной теории и вновь открытыми фактами, не укладывающимися в ее устоявшиеся рамки; и противоречие между необходимостью создания все более абстрактных понятий, образующих элементы теории, и возможной опасностью их превращения в чистейшую фантазию, утратившую все связи с реальностью, в силу чего теория лишается научного значения; и противоречие между необходимостью для теории прочно опираться на факты и естественной тенденцией теории подыматься над ними, стремясь охватить все более широкую сферу реальности, еще не вошедшую в орбиту опытного исследования, и т. д. В. И. Ленин рассмотрел многие из этих живых противоречий познания, показывая интимный механизм познавательного процесса, формирования и развития научных теорий.

Взгляды на сущность научной теории, подобные тем, которые развивали Мах, Дюгем и их сторонники, в несколько измененной форме развиваются ныне представителями многих современных школок идеализма. Характерно, что книга Дюгема «Физическая теория. Ее цель и строение» издавалась во многих странах неоднократно, вплоть до самых последних лет, встречая самые лестные оценки со стороны позитивистов и естествоиспытателей, не смогших усмотреть в ней опасности для развития правильных представлений о научной теории. Вот почему ленинская критика воззрений Маха, Дюгема на научную теорию продолжает оставаться актуальной и в наши дни. Вместе с тем выдвинутая им позитивная трактовка научной теории как отражения объективной реальности полностью сохраняет значение надежнейшего методологического принципа в творческой деятельности ученых, строящих и развивающих научные теории.

 

4. Объективная ценность научной теории

К вопросу об объективной ценности научной теории В. И. Ленин возвращается многократно. Здесь он видит главный пункт, по которому ведутся наиболее упорные атаки идеализма, борющегося с материалистическими убеждениями естествоиспытателей. Саму суть «физического» идеализма и кризиса современной ему физики он связывал именно с атаками на положение об объективной ценности физической теории: ««Шатание мысли» в вопросе об объективности физики — в этом суть модного «физического» идеализма»14; «кризис современной физики состоит в отступлении ее от прямого, решительного и бесповоротного признания объективной ценности ее теорий...» 15

Острым и метким теоретическим оружием, направленным на защиту объективной ценности научных теорий, на устранение всяческих «шатаний» в этом вопросе, служило разработанное В. И. Лениным диалектико-материалистическое учение об объективной, абсолютной и относительной истине. Именно оно дало решение проблемы, столь сильно затруднявшей естествоиспытателей,—как совместить неизбежную крутую ломку понятий, относительность знания, особенно резко выявляющуюся в ходе этой ломки, с признанием объективной ценности научных теорий, с признанием объективной и абсолютной истины.

Вывод, который строго обосновал В. И. Ленин, таков: ценность любой научной теории, подтвержденной опытом,— в наличии в ней объективной истины, т. е. знания, содержание которого не зависит ни от человека, пи от человечества. Она есть вместе с тем и истина абсолютная, т. е. знание, которое не будет «отменено», отброшено дальнейшим развитием науки. Но в реальном познавательном процессе абсолютная истина выступает в оболочке, в форме истины относительной, т. е. совокупности представлений, в которых еще не отделены представления, соответствующие действительности, от представлений, могущих быть измененными или даже отброшенными ввиду невозможности привести их в соответствие с действительностью. Истина абсолютная складывается из истин относительных. Но последние формируются не сами по себе, не пассивно, а в том активно осуществляемом сложном познавательном процессе, в котором знание шаг за шагом очищается от всего, что не соответствует объекту, освобождается от своей исторически преходящей оболочки.

В тесной связи с вопросом об объективной ценности научных теорий В. И. Ленин рассматривает так называемый «принцип экономии мышления», введенный в гносеологию Махом и Авенариусом. С точки зрения этого «принципа» они пытались истолковывать природу научных теорий, их смену и развитие. «Экономическая природа» науки состоит в том, что все ее понятия и теории якобы строятся в соответствии с «наименьшей тратой сил». Новая теория вытесняет старую, заменяет ее только потому, что она делает мышление более «экономным», требующим меньше усилий.

В гносеологии «принцип экономии мышления», говорит Ленин, не может вести ни к чему иному, кроме субъективного идеализма. ««Экономнее» всего «мыслить», что существуй только я и мои ощущения,— это неоспоримо, раз мы вносим в гносеологию столь нелепое понятие»16. В применении к теориям естествознания это «нелепое понятие» вело к путанице, лишало естествоиспытателей правильного критерия в оценке достоинств и недостатков научных теорий, в анализе перспектив их развития, вносило крайний субъективизм и произвол, несовместимый с интересами и задачами научного исследования.

Что вообще надо понимать под «экономией мышления»? Как определить эту «экономию» независимо от вкусов, личных склонностей, уровня знаний, эмоциональной настроенности и т. п. исследователя? Никто из создателей эмпириокритицизма или его ревностных последователей не смог дать убедительных ответов на эти вопросы. Критерий «экономии мышления» оставался совершенно неопределенным и произвольным, толкуемым по-разному в разных случаях и разными людьми.

Это не могло остаться незамеченным теми естествоиспытателями, которые не покидали материалистических позиций и выступали против философских воззрений Маха, навязываемых естествознанию. С такими возражениями выступал в 1908— 1909 гг. Макс Планк — основоположник квантовой физики. В своей работе «Теория физического познания Эрнста Маха. Возражение» Планк напоминает, что Мах и его сторонники ожесточенно боролись против признания реальности атомов, против атомно-кинетической теории материи, основанной на идее вероятности в микроскопических процессах. Он высмеивает «принцип экономии мышления», который его адепты вынуждены толковать самым широким и неопределенным образом, сегодня восхищенно одобряя с его помощью то, что вчера при его же посредстве они непреклонно отвергали. «Меня ничуть не удивило бы,— писал Планк,— если бы какой-нибудь представитель школы Маха в один прекрасный день выступил с великим открытием, что гипотеза вероятности или реальность атомов являются требованием научной экономии. Тогда все было бы в полном порядке, атомистика была бы спасена, и у нас было бы еще то особое преимущество, что каждый под экономией понимал бы то, что ему нужно было бы»17.

В заключение Планк решительно заявляет: «В качестве путеводной нити для физического исследования принцип экономии не принесет ни малейшей пользы, если даже трактовать его в самом широком смысле. И бесполезен он уже на одном том, простом и общеизвестном, основании, что заранее никогда нельзя знать, с какой точки зрения экономия будет соблюдена наилучшая и подольше. Поэтому физик, стоящий на страже интересов своей науки, должен быть реалистом, а не экономом, т. е., изучая смену явлений, он должен руководствоваться одной целью: отыскать в них все вечное, непреходящее, независимое от человеческих восприятий»18.

Эта меткая критика «принципа экономии мышления» целиком соответствовала подходу Ленина и полностью шла в русле его идей, хотя замечательный естествоиспытатель, конечно, ничего не мог знать о работах В. И. Ленина. И такое совпадение точек зрения еще раз свидетельствует о том, насколько отвечала интересам науки ленинская критика махизма.

Махистскому «экономическому» критерию ценности научной теории В. И. Ленин противопоставляет единственно верный, материалистический критерий — правильность теории, ее соответствие объективной реальности. Только этим, а не вздорной, псевдонаучной идеей «экономии мышления» должен руководствоваться естествоиспытатель, строя свои теории, пересматривая их в свете новых фактов, разрабатывая новые концепции, идущие на смену прежним. Если уж употреблять выражение «экономия» в применении к мышлению, то, подчеркивает Ленин, «мышление человека тогда «экономно», когда оно правильно отражает объективную истину, и критерием этой правильности служит практика, эксперимент, индустрия» 19.

О том, насколько критерий правильности, истинности научных теорий жизненно необходим, насколько он принудительно навязывается самой практикой научного исследования, говорят даже рассуждения самого Маха. Обыгрывая слово «экономия», Мах сравнивает науку с хозяйством и работу ученого с хозяйствованием. В конце концов он заключает, что цель «научного хозяйства» — «возможно более полная» и «спокойная» картина мира. Но «говорить это,— констатирует Ленин,— значит признавать объективную реальность мира по отношению к нашему познанию, модели по отношению к картине. Экономность мышления в такой связи есть просто неуклюжее и вычурно-смешное слово вместо: правильность. Мах путает здесь, по обыкновению...» 20.

Эта путаница продолжается и тогда, когда Мах сопоставляет защищаемую им «экономию мышления» с некоторыми приемами и путями научного исследования, принятыми среди естествоиспытателей,— с мыслью Г. Кирхгофа о «полном и простейшем описании» объективной реальности, с идеей Г. Грассмана о необходимости «согласования мышления с бытием». Мах пытается их отождествить со своим «экономическим» подходом.

Ленин решительно возражает против этого, указывая, что нельзя приравнивать чисто материалистические положения Грассмана и Кирхгофа к идеалистической «экономии», согласно которой существуют лишь одни ощущения. Тем самым Ленин еще раз подчеркивает несовместимость идеалистических методологических предписаний с практически применяемыми в естествознании способами научного исследования.

Наука движется от одной ступени к другой, от одних теорий к другим и строит их так или иначе не потому, что человек хочет мыслить все более «экономно» и допускать «наименьшую трату сил», а потому, что перед человеком предстают все новые и новые материальные объекты и процессы, не зависящие от его воли и желания, его сознания, его ощущений, и он вынужден менять свои представления, приспосабливая их к материальным объектам и процессам. Если бы не существовало вещей, независимых от сознания, то «экономнее» всего было бы оставить сложившиеся научные представления совершенно неизменными, укладывая в раз навсегда принятую схему то, с чем имеет дело сознание. Но наука постоянно изменяет свои понятия и теории, не считаясь ни с какой «экономией».

Если взглянуть на то, как фактически развивалось естествознание на протяжении истекших лет после написания книги Ленина, то нельзя не увидеть, насколько был прав Ленин, с презрением отбросивший пресловутый «принцип экономии мышления». Какая «экономия мышления» заставила ученых прийти к выводу о квантовании энергии в атомных процессах и под влиянием этого перестроить многие другие фундаментальные понятия? Сколько сил было затрачено на то, чтобы отвергнуть эти новые воззрения, не допустить их в научную теорию! Характерно, что даже тот, кому наука была обязана новой идеей квантования энергии,— Планк — принял ее только тогда, когда он сам исчерпал все средства обойти ее. И, приняв эту идею, навязанную природой, ученые весьма «неэкономно» затратили огромное количество сил и средств на то, чтобы привести в соответствие с ней другие понятия и воззрения. Так же обстояло дело и в других случаях, когда возникали новые теории — теория относительности, квантовая механика и т. д. Их появление не только никогда не могло быть объяснено «экономией мышления», но, напротив, всегда оказывалось исключительно «неэкономным», «расточительным». Это — «расточительность» с точки зрения схоластического принципа экономии мышления, но, напротив, оно — драгоценное приобретение с точки зрения здравомыслящего ученого, заинтересованного в том, чтобы как можно лучше понять объективную реальность. Только это и руководит подлинным ученым, когда он исследует окружающую нас природу, и только потому наука движется вперед.

Конечно, отрицая «принцип экономии мышления» как гносеологическую основу науки, материалист-диалектик далек от мысли, что познание должно осуществляться особенно трудными путями, средствами, приемами, особенно сложными представлениями и теориями. Он, несомненно, стоит за то, чтобы и средства и пути познания, и научные понятия, и теории были как можно проще. И условие простоты является разумным требованием, выдвигаемым в ситуации (нередко встречающейся в науке), когда нужно сделать выбор между альтернативными вариантами теории, если только каждая из них имеет основания претендовать на то, что она так или иначе описывает реальность, а опыт еще не позволяет сделать решающий выбор между ними. Когда Ленин приводил высказывание Кирхгофа о теории как о простейшем описании, он ни слова не сказал против характеристики «простейшее», хотя она чисто внешне могла бы показаться схожей с махистской «экономией мышления». На самом деле здесь есть принципиальное различие, и Ленин подчеркнул его: у Кирхгофа «простейшее описание» предполагает наличие объективной реальности и относится к ней, предполагает подчинение этого описания объекту, в то время как «экономия мышления» Маха направлена на отрицание объективной реальности, снимает задачу ее постижения и таким образом, по существу, играет разрушительную роль в науке.

В ходе созидательной познавательной работы условие простоты никогда не применяется само по себе, независимо от требования правильности, объективной истинности. Более того,— первое целиком подчинено второму. Поэтому в конечном счете судьбу теории решает именно последнее.

Критика В. И. Лениным махистского «принципа экономии мышления» в значительной мере способствовала правильному пониманию сложного процесса развития научных теорий. Раскрытие же им объективной ценности научных теорий высоко подняло значение этой фундаментальной формы научного мышления, важнейшего орудия познания мира.

 

5. Развитие теорий

В ходе поступательного движения науки на историческую арену постепенно выходят одна теория за другой. Как соотносятся эти теории друг с другом? Есть ли какие-нибудь закономерности, определяющие процесс этой смены? Старые и новые теории, по мнению Э. Маха, относятся друг к другу так же, как осенью опавшие листья, ставшие ненужными, к листьям, вновь народившимся весной: одни ушли навсегда, ничего не оставив после себя, а другие появились на новом месте и растут вне всякой связи с опавшими, ничем не будучи обязаны последним. Одни «фикции» сменились другими, одни условные способы классификации фактов отвергнуты другими, ничего более. И фикции, и способы эти творятся человеческим умом по своему произволу, и никаких объективных закономерностей их смены быть не может.

Вопрос о смене научных теорий не мог не привлечь внимание В. И. Ленина. Рассматривая его, Ленин высказал глубокие соображения, характеризующие наиболее важные особенности этой смены и имеющие методологическое значение. Хотя данную проблему он в ряде случаев анализирует на конкретном примере соотношения законов классической механики и новой электронной физики, электродинамики, его выводы имеют всеобщее значение. «...Механика,— отмечает Ленин,— была снимком с медленных реальных движений, а новая физика есть снимок с гигантски быстрых реальных движений» 21. Он подчеркивает, что здесь имеет место «ограничение механических законов движения одной только областью явлений природы и подчинение их более глубоким законам электромагнитных явлений...»22.

Что существенно в этих высказываниях В. И. Ленина? Прежде всего то, что подтвержденные опытом научные теории рассматриваются им не как отбрасывающие одна другую, а как внутренне связанные, как переходящие одна в другую и предполагающие друг друга. У каждой теории есть своя собственная сфера действия, и потому они глубоко отличны. Но поскольку между областью медленных реальных движений и областью движений «гигантски быстрых» фактически нет никакого разрыва, постольку нет и не может быть абсолютного разрыва между теориями, являющимися снимками с обеих этих областей. Однако приход новой теории не есть появление такой теоретической системы, которая располагается «рядом» со старой, просто примыкает к ней. Нет! Ленин подчеркивает не только то, что новая теория своим появлением ограничивает область действия старой, но и то, что законы старой теории подчиняются законам новой и эти последние являются более глубокими по сравнению с прежними. Налицо процесс последовательного углубления знания. Обычно каждая теория в пору своего расцвета стремится максимально или даже беспредельно расширить область своего применения. Новая теория более или менее резко сужает эту область и в свою очередь решительно устремляется на завоевание как можно более широкого круга явлений, пока последующая теория не сделает с ней то же, что она когда-то сделала по отношению к своей предшественнице. Здесь как раз и происходит то, о чем говорил В. И. Ленин: «...Пределы истины каждого научного положения относительны, будучи то раздвигаемы, то суживаемы дальнейшим ростом знания»23.

Таким образом, историческая смена научных теорий — это их развитие, в котором господствуют свои собственные закономерности — связь старых и новых теорий; ограничение сферы действия старых теорий и расширение новых; подчинение законов старой теории законам новой; углубление знания с появлением новой теории. Эти закономерности отвечают той характеристике общего хода познания, которую дал ему В. И. Ленин в «Философских тетрадях»: «Понятие (познание) в бытии (в непосредственных явлениях) открывает сущность (закон причины, тождества, различия etc.) — таков действительно общий ход всего человеческого познания (всей науки) вообще. Таков ход и естествознания...»24 И это — «бесконечный процесс углубления познания человеком вещи, явлений, процессов и т. д. от явлений к сущности и от менее глубокой к более глубокой сущности» 25.

Таким образом, развитие теорий, относящихся к одной и той же сфере реальности, есть не что иное, как закономерный переход от одного уровня сущности явлений к другому, более глубокому. И поскольку эта «лестница уровней» сущности бесконечна, бесконечен и процесс развития научных теорий; он никогда не может окончиться. Этот процесс идет путем отрицания одних теорий другими, но отрицания не «зряшного», как говорил Ленин, а диалектического, с удержанием, сохранением всего положительного. Благодаря этому и происходит непрестанное накопление великих духовных ценностей науки, добытых ею в борьбе за обладание объективной истиной.

Наличие указанных Лениным закономерностей смены, развития научных теорий подтверждается всей историей естествознания и особенно ярко историей современной физики и математики.

За истекшие после появления рассмотренных выше идей В. И. Ленина 60 с лишним лет в физике появился целый ряд новых фундаментальных теорий — таких, как специальная и общая теория относительности, нерелятивистская и релятивистская квантовая механика, квантовая электродинамика; ныне строится теория «элементарных» частиц. И во всех без исключения случаях полностью подтвердились отмеченные Лениным общие законы развития теорий.

Теория относительности при своем появлении выступила непримиримым антагонистом классической механики, отрицающим ее коренные предпосылки. Однако затем выяснилось, что теория относительности не только не ликвидировала классическую механику, не отбросила ее, но предполагает ее, закономерно связана с ней и включает ее в себя в качестве предельного частного случая. То же случилось и с нерелятивистской квантовой механикой, выступившей в качестве решительного отрицания классической механики. И она оказалась закономерно связанной с механикой Ньютона, ограничив только сферу ее действия определенной областью действительности, подчинив ее себе и включив в себя в качестве предельного частного случая. Подобным же оказалось и соотношение релятивистской и нерелятивистской квантовой механики. Последняя была закономерно подчинена первой и предстала как ее предельный частный случай. Аналогичное можно сказать и про соотношение всех других основных физических теорий. Такая же закономерность имеет место и в развитии математических теорий — в области геометрии, теории чисел, теории дифференциального и интегрального уравнений и других разделов математики.

Осознанная естествоиспытателями подобная закономерность развития научных теорий была с большим успехом использована в качестве важнейшего методологического инструмента в процессе построения новых теорий. Она получила наименование принципа соответствия. Общий принцип соответствия является одним из важных достижений естествознания XX в. Его философской, теоретической основой является учение Ленина об объективной, абсолютной и относительной истине. В нем нашли конкретное естественнонаучное выражение те закономерности развития научных теорий, которые были указаны В. И. Лениным задолго до того, как этот принцип был сформулирован и стал эффективным средством современной научной методологии.

* * *

Идеи В. И. Ленина, дающие глубокую характеристику сущности, ценности и путей развития научных теорий, живут и «работают» в современной науке. И в том факте, что теоретические орудия познания становятся все более совершенными, мы еще и еще раз видим величие вклада, внесенного В. И. Лениным в интеллектуальное вооружение человечества.

Примечания:

1 См. В. И. Ленин. Полн.. собр. соч., т. 18, стр. 33—35.

2 A. Eddington. The Philosophy of Phvsical Science. Cambridqe University Press, 1933, p. 3.

3 Ibid., p. 3,

4 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 151.

5 В. П. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 152.

6 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 154.

7 Там же, стр. 156.

8 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18. стр. 146.

9 Цит. по: В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 250.

10 Там же, стр. 281.

11 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 60.

12 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 331.

13 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 177.

14 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 325.

15 Там же, стр. 324

16 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 176.

17 «Новые идеи в философии», сб. № 2, стр. 156—157.

18 «Новью идеи в философии», сб. № 2, стр. 157.

19 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 176.

20 Там же.

21 В. И. Ленин. Полы. собр. соч., т. 18, стр. 280—281.

22 Там же, стр. 276.

23 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 137.

24 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 298.

25 Там же, стр. 203.

 

 



 

ГЛАВА XI

В. И. ЛЕНИН О ПРОТИВОРЕЧИЯХ СОЦИАЛИЗМА И СОЦИАЛЬНОЕ ЕДИНСТВО СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА

Разработка проблемы диалектических противоречий является одной из самых важных сторон ленинского философского наследства. Наиболее полное философское освещение закона единства и борьбы противоположностей дано Лениным в знаменитом фрагменте «К вопросу о диалектике». Здесь содержится определение этого закона, выясняются его специфические проявления в различных формах движения, особенности соотношения единства и борьбы противоположностей и др.

Однако было бы неправильным ограничивать ленинский анализ сущности диалектических противоречий собственно философскими сочинениями, такими, как «Философские тетради», «Материализм и эмпириокритицизм», «О значении воинствующего материализма».

Борьба Ленина за партию нового типа, исследование развития капитализма в России, анализ империализма, обобщение опыта Великой Октябрьской социалистической революции и первых лет существования Советского государства, разработка плана строительства социализма, выявление общих закономерностей перехода от социализма к коммунизму, открытие основного противоречия новой исторической эпохи, обобщение итогов и путей развития современной науки — все исследования В. И. Ленина, представляющие в совокупности материалистическую диалектику в действии, творчески развивают диалектико-материалистическое учение о противоречиях.

Значительная часть ленинских работ, где разрабатываются вопросы о противоречиях, в том числе «Философские тетради», включающие фрагмент «К вопросу о диалектике», были написаны еще до Великой Октябрьской социалистической революции. Но из этого не вытекает встречающийся иногда в литературе вывод, будто положение Ленина о диалектических противоречиях относится лишь к антагонистическим формациям, и прежде всего к империализму, а также к переходному периоду и будто бы оно неприменимо в новых условиях социалистического и коммунистического строительства.

Мысли Ленина о противоречиях как источнике развития имеют общефилософский характер и охватывают процесс развития в целом. Логика творческого исследования Лениным учения о противоречиях такова, что применение им материалистической диалектики к новым явлениям жизни позволяло в особенном выявлять всеобщее и в то же время анализировать новые грани, стороны всеобщего, конкретизировать, двигать дальше философскую теорию диалектических противоречий.

В. И. Ленин писал, что применение Марксом диалектического метода в «Капитале» означало не только развитие им марксистской политической экономии, но и развитие самой диалектической логики. Так и все работы Ленина, обобщающие опыт жизни, двигали вперед процесс создания большой логики, диалектической логики марксизма-ленинизма.

Осмысливанию ленинского учения о диалектических противоречиях посвящена обширная литература1. Мы не в состоянии из-за недостатка места рассмотреть широкий круг проблем, связанных с данной темой. Поэтому попытаемся лишь исследовать здесь вопрос, который является, на наш взгляд, одним из наиболее актуальных и мало освещенных в философской литературе. Это вопрос о методологическом значении для современного этапа коммунистического строительства ленинского анализа противоречий становления социалистического сектора молодой Советской республики (в условиях тогда еще многоукладной экономики).

1

В первые годы после победы Октябрьской революции резко обнаружилась принципиальная противоположность ленинского понимания диалектики строительства социализма и коммунизма всем видам «левого» и правого оппортунизма. Это особенно ярко проявилось в борьбе Коммунистической партии против троцкизма и правого оппортунизма.

Троцкистская концепция абсолютизировала лишь один вид социальных противоречий — антагонизм, рассматривала противоречия двух основных классов советского общества (рабочих и крестьян) как антагонистические, отвергала ленинскую идею союза рабочего класса и трудящегося крестьянства при руководящей роли рабочего класса, а также возможность социалистической переделки среднего крестьянина. В силу этого троцкизм отвергал возможность построения собственными силами социализма в СССР и тем самым возможность достижения социального единства советского общества.

Идеолог правого оппортунизма Бухарин игнорировал еще имевшиеся тогда, в переходный период, в советском обществе внутренние классовые антагонизмы и выдвигал теорию мирного врастания кулака в социализм. Бухарин утверждал, что противоречия внутри общества будто бы полностью исчезнут уже при социализме и что после завоевания власти социальные противоречия характерны лишь для переходного периода к социализму, и то только как «временная производственная дезорганизация», вызванная разрушением старых связей и отсутствием налаженных новых структурных связей.

В непримиримой борьбе против этих концепций огромное методологическое значение для выяснения истинной диалектики строительства социализма имело программное замечание Ленина, сделанное на полях книги Бухарина «Экономика переходного периода» против тезиса, который гласил: «Капитализм есть антагонистическая... система... Следовательно, структура капитализма есть монистический антагонизм пли антагонистический монизм».

Против этой мысли Ленин написал: «Антагонизм и противоречие совсем не одно и то же. Первое исчезнет, второе останется при социализме»2.

Замечание Ленина на полях книги Бухарина было очень важно для творческого развития материалистической диалектики. Можно смело утверждать, что В. И. Ленин впервые в общефилософском аспекте разграничил два типа социальных противоречий — антагонистические и те, которые впоследствии получили в философской, экономической, социологической литературе название неантагонистических.

Этот вывод В. И. Ленина как философское обобщение уже накопленного опыта имел огромное методологическое значение Для дифференцированного анализа противоречий как капитализма, так и переходного периода от капитализма к социализму.

Резко выступая против отождествления антагонизма и противоречия, В. И. Ленин вовсе не разрывал абсолютно эти категории и отнюдь не отрицал антагонизма как одного из двух типов общественных противоречий. Утверждение Ленина об исчезновении антагонизма при социализме лишь подчеркивало исторически преходящий характер антагонизма и тем самым помогало понять диалектику антагонизмов капиталистического общества как частный случай диалектики, как специфическое, а не единственное проявление всеобщих диалектических закономерностей развития.

Кроме этого, если учесть глубокую и многолетнюю разработку в трудах Ленина вопроса о взаимоотношениях рабочего класса и трудящегося крестьянства до пролетарской революции, можно с определенностью утверждать важность ленинского разграничения противоречия и антагонизма в применении к развитию не только социалистического, но и капиталистического общества, в котором противоречия рабочего класса и трудящегося крестьянства, как и противоречия внутри рабочего класса, являются также но своей сути неантагонистическими.

Между тем, даже в современной философской литературе, посвященной проблеме социальных противоречий, встречаются иногда упрощенные представления, будто капитализму присущи лишь антагонистические противоречия.

Переходный период в СССР от победы Великой Октябрьской социалистической революции до ликвидации последнего эксплуататорского класса внутри страны в еще большей степени показал важность разграничения антагонистических и неантагонистических противоречий.

Но здесь возникает вопрос о том, как надо оценивать ту часть ленинской мысли на полях книги Бухарина, которая относится не к капитализму и не к переходному периоду, а к будущему социализму, тогда еще не построенному. Отдельные авторы считают, что тезис Ленина — противоречия останутся и при социализме — являлся в то время только логической дедукцией, прогнозом, не опирающимся на практический опыт, а чисто логически вытекающим из признания всеобщности диалектических противоречий. Мы не можем согласиться с этим. Нам представляется, что этот вывод Ленина был не простой логической дедукцией, а результатом диалектического обобщения зачатков, крупиц впервые накапливаемого Советской властью, но уже вполне реального опыта создания, укрепления дальнейшего развития социалистического сектора в многоукладной тогда экономике.

В современных условиях полностью и окончательно победившего социализма в СССР, сложившегося социального единства советского общества имеют, как нам кажется, особенно актуальное методологическое значение для диалектики социализма прежде всего те выводы, приемы анализа, подходы В. И. Ленина к внутренним противоречиям развития советского общества, которые относятся уже не к взаимоотношениям между различными укладами, а к внутренним закономерностям развития самого социалистического сектора. Ведь именно этот сектор, после победы социализма стал единственной экономической основой социализма, социального единства нового общества.

Еще до чтения книги Бухарина Ленин в работах 1918— 1919 гг. конкретно анализировал различные виды неантагонистических противоречий внутри самого социалистического сектора. Эти же вопросы творчески разрабатывались Лениным и в период 1920—1921 гг. Уже тогда, как и позже, в 1922 г., Ленин показывал пример того, как надо разрабатывать материалистическую диалектику «со всех сторон», раскрывая ее «в области отношений экономических, политических...»3.

В произведениях, написанных задолго до победы Великой Октябрьской социалистической революции, В. И. Ленин, рассматривая новые явления социальной жизни как внутренне противоречивые, писал о том, что «все на свете имеет две стороны» 4 и что всегда необходимо «разобрать, плюс или минус, насколько плюс, насколько и в чем минус это новое?»5. Эти общеметодологические принципы В. И. Ленин конкретно применил к совершенно новым условиям, сложившимся после победы Октябрьской революции.

В. И. Ленин анализировал тогда различные группы неантагонистических противоречий, связанных с неодинаковым уровнем зрелости явлений социализма, характерных для первых четырех лет Советской власти. Из чисто методических соображений выделяя те признаки, которые в реальной жизни неразрывно переплетены, можно говорить здесь о трех «видах» неантагонистических противоречий. При этом мы еще раз подчеркнем, что имеются в виду не противоречия переходного периода в целом, в том числе не противоречия между различными укладами, а лишь внутренняя логика развития самого социалистического сектора.

Каковы эти противоречия? Во-первых, это противоречия, связанные с наличием пережитков капитализма в самом социалистическом секторе, это остатки старого в новом, поскольку новое общество выходит из недр старого.

Во-вторых, это противоречия, возникающие в развитии социализма; поскольку жизнь постоянно ставит новые задачи, изживают себя те явления, которые сами по себе вовсе не являются пережитками капитализма; играя после Октября прогрессивную роль, эги явления затем превращаются в тормоз дальнейшего развития.

Наконец, в-третьих, это такие противоречия развития, которые непосредственно не являются отношением нового и старого, а в самом новом характеризуют связь части и целого, особенного и всеобщего, единого и многого, тождества и различия.

Эта, взятая в качестве первого приближения, классификация станет яснее, если мы прямо обратимся к ленинским работам, а также к документам партии, созданным при ближайшем участии В. И. Ленина.

С самого начала существования Советской власти Ленин требовал вести решительную борьбу в рабочем классе против всех «хранителей традиций капитализма», в том числе против тех, кто смотрит на социалистическое государство по старому принципу: взять у него больше, а дать ему меньше. Ленин требовал поднять ярость масс против тунеядцев, жуликов, хулиганов, бюрократов. Воспитание новой дисциплины труда Ленин рассматривал как одну из новых форм классовой борьбы в условиях первых лет диктатуры пролетариата. Этим вопросам посвящены такие работы Ленина, как тезисы «О диктатуре пролетариата», «О характере наших газет», «Как организовать соревнование?», «Очередные задачи Советской власти» и др.

Именно тогда Ленин указывал: «Поменьше политики... Побольше экономики» — и требовал «собирания, тщательной проверки и изучения фактов действительного строительства новой жизни», писал о необходимости занесения на черную доску «отсталых фабрик, после национализации оставшихся образцом разброда, распада, грязи, хулиганства, тунеядства...». В. И. Ленин говорил, что «мы не умеем выполнять своего долга, не ведя войны против этих «хранителей традиций капитализма»», что необходимо «охранять интересы рабочего класса от тех горсток, групп, слоев рабочих, которые упорно держатся традиций (привычек) капитализма и продолжают смотреть на Советское государство по-прежнему: дать «ему» работы поменьше и похуже,— содрать с «него» денег побольше». Там же Ленин требовал «деловой, беспощадной, истинно революционной войны с конкретными носителями зла» и «воспитания масс на живых, конкретных примерах и образцах из всех областей жизни», требовал «внимания к той будничной стороне внутрифабричной, внутридеревенской, внутриполковой жизни, где всего больше строится новое, где нужно всего больше внимания, огласки, общественной критики, травли негодного, призыва учиться у хорошего»6.

Но кроме упомянутых остатков старого в новом Ленин анализировал тогда же и необходимость раскрытия таких жизненных противоречий в самом новом, которые имели значительно более общий характер и, в принципе, возникали не в связи с наличием «хранителей традиций капитализма», а в связи с конкретными изменениями задач социалистического строительства и партийной работы. Независимо от следов капиталистического прошлого, В. И. Ленин рассматривал социализм как развивающийся социальный организм и характеризовал как бесконечно лживое «обычное буржуазное представление, будто социализм есть нечто мертвое, застывшее, раз навсегда данное...»7. Здесь (в свете указанной выше классификации) мы видим уже ленинский подход ко второму виду неантагонистических противоречий. Так, в резолюции X съезда партии по вопросам партийного строительства, написанной при ближайшем участии В. И. Ленина, в разделе «Общие предпосылки», было сказано: «...всякая организационная форма и соответствующие методы работы могут с изменением объективных условий развития революции превратиться из форм развития партийной организации в оковы этого развития... Противоречия между потребностями нового складывающегося положения, с одной стороны, и установившейся формой организации и методами ее работы — с другой, намечаются в общем раньше, чем окончательно скажется необходимость изменения курса. Этот последний должен меняться лишь тогда, когда в общем, в главном и основном, выполнена задача, выдвинувшая предыдущий тип организации и соответствующий ему метод работы»8. В этой очень важной мысли но вопросу диалектики содержания и формы указывается методологическая основа для борьбы как против консерватизма и догматизма в отношении устаревших форм, так и против субъективизма и волюнтаризма, т. е. практически против преждевременных перестроек, проводимых еще до того, как выполнена в общем и основном задача, выдвинувшая предыдущий тип организации.

Противоречия подобного типа связаны уже не только и не столько с пережитками капитализма, а прежде всего с новыми, более высокими задачами, встающими перед партией по мере успехов социалистического строительства.

И наконец, В. И. Ленин внимательно анализировал противоречия социалистического сектора, не являющиеся непосредственным отношением нового и старого, а характеризующие сложность и многогранность самого нового, его собственную внутреннюю диалектику развития. Здесь мы под новым и старым (в плане учения о развитии) понимаем только стороны противоречий, одна из которых (новое) способствует в данных условиях развитию, а другая (старое) в тех же условиях тормозит его. Критерием нового и старого выступает здесь лишь отношение к процессу развития, а не временные или возрастные особенности, которые также часто характеризуются в понятиях нового и старого, когда, например, говорят, что если явление появилось позже по времени или моложе по возрасту, то оно «новое», хотя может играть и тормозящую роль в процессе развития.

Сложность развития социалистического сектора проявлялась уже в первые годы Советской власти в том, что в нем органически переплетались стимулы, характерные лишь для низшей фазы коммунизма, с ростками высшей фазы. Так, например, и энтузиазм коммунистических субботников, и личная материальная заинтересованность трудящихся в оплате своего труда, несмотря на отличие друг от друга (и тем самым выступая в общефилософском смысле как противоположности), переплетаясь, способствовали развитию производительных сил, созданию материально-технической базы социализма, а в дальнейшем и коммунизма. Тем самым оба этих стимула в сочетании являлись новым, прогрессивным.

Только самая тесная, для данных условий, связь этих «противоположностей» обеспечивала успех нового в его борьбе против старого, отживающего.

Одним из таких выявленных самим В. И. Лениным жизненных противоречий было соотношение (в социалистическом секторе советской экономики) тенденций: с одной стороны, стремление ко все большему равенству между работниками внутри рабочего класса, трудящихся, между ведомствами и, с другой, необходимость выделять ударные (фактически привилегированные) группы работников и ведомства.

В. И. Ленин подчеркивал чрезвычайную трудность проблемы. «Вопрос трудный, — говорил он. — Ибо так или иначе сочетать приходится уравнительность и ударность, а эти понятия исключают друг друга. Но мы все-таки марксизму немножко учились, учились, как и когда можно и должно соединять противоположности, а главное: в нашей революции за три с половиной года мы практически неоднократно соединяли противоположности... Ведь можно сочетать эти противоположные понятия так, что получится какофония, а можно и так, что получится симфония»9.

Конечно, это важнейшее методологическое указание Ленина относилось не только к внутренней логике развития социалистического сектора. Оно учитывало и такие имевшие ранее место формы сочетания противоположностей, как, например, сочетание государственного капитализма и социализма в борьбе против мелкобуржуазной стихии. Но оно же относилось и к задачам внутреннего развития самого социалистического сектора. Само собою разумеется, что это указание Ленина также вовсе не означало, будто наметившийся переход от ударности к уравнительности означал полный отказ от ударности в духе мелкобуржуазной уравниловки. Отнюдь нет.

В наброске «Мысли насчет «плана» государственного хозяйства» Ленин пишет о необходимости в условиях чрезвычайно ограниченных резервов выделить наиболее крупные ударные предприятия, за которыми необходимо «следить неослабно... отвечать головой за рациональное употребление топлива и хлеба, за максимум заготовки того и другого, максимум подвоза, экономию топлива (и в промышленности и т. д. и т. д.), экономию продовольствия (кормить только хороших работников), повышение производительности труда и т. п.

Все остальное — в аренду или кому угодно отдать, или закрыть, или «бросить», забыть до прочного улучшения, позволяющего абсолютно рассчитывать не на 200 миллионов пудов хлеба + X миллионов пудов топлива, а на 300 миллионов пудов хлеба + 150% X топлива.

Вот мои мысли о Госплане» 10.

А через несколько месяцев после этих заметок в статье, посвященной четырехлетней годовщине Советской власти, Ленин поставил тот вопрос, о котором мы уже писали выше,— вопрос о сочетании коммунистического энтузиазма и личного интереса, хозяйственного расчета; о сочетании, тем самым, морального стимула и принципа материальной заинтересованности. И это особенно важно отметить, поскольку Ленин говорил в этой же статье о перспективах перехода от социализма к высшей фазе коммунизма.

Примечательно, что в жизни молодого Советского государства с самого начала выявились замечательные признаки коммунистического энтузиазма (коммунистические субботники), которые Ленин в статье «Великий почин» назвал ростками коммунизма. Ведь из самого этого факта можно было сделать «левацкий» вывод о необходимости строить коммунизм лишь на одном энтузиазме масс. Однако Ленин еще до Октября писал, что жизнь нередко показывает кусочек конца раньше начала и что сложность процессов жизни не оправдывает путаной постановки вопроса, когда речь идет не о зигзагах, а об основной внутренней направленности и закономерности развития.

Строго следуя требованиям объективной логики жизни, закономерности постепенного перехода к коммунизму через всемерное использование принципов и резервов социализма, Ленин показал необходимость сохранения принципа распределения по труду как основного, действующего на всем протяжении коммунистического строительства. В то же время Ленин сделал вывод о необходимости сочетания морального и материального стимулов, коммунистического энтузиазма и хозяйственного расчета для обеспечения неуклонного развития производительных сил социализма.

В. И. Ленин писал о том, что потребуется «ряд переходных ступеней: государственный капитализм и социализм, чтобы подготовить — работой долгого ряда лет подготовить — переход к коммунизму. Не на энтузиазме непосредственно, а при помощи энтузиазма, рожденного великой революцией, на личном интересе, на личной заинтересованности, на хозяйственном расчете потрудитесь построить сначала прочные мостки, ведущие в мелкокрестьянской стране через государственный капитализм к социализму; иначе вы не подойдете к коммунизму, иначе вы не подведете десятки и десятки миллионов людей к коммунизму. Так сказала нам жизнь. Так сказал нам объективный ход развития революции»11. Тут же В. И. Ленин подчеркивал, что такое сочетание противоположностей необходимо было как метод неуклонного, на длительный период рассчитанного повышения производительности труда.

Обобщая сказанное, важно иметь в виду, что В. И. Ленин всегда очень тонко ставил вопрос о борьбе нового и старого, учитывал, что «остатки старого в новом» показывает жизнь на каждом шагу, и в природе и в обществе, требовал при анализе новых явлений широко применять метод критики и самокритики, проверять, «насколько коммунистично это новое»12, всегда выступал против доводов «рутины... спячки... косности» 13.

Таким образом, анализ ленинского подхода к противоречиям строящегося социализма и последующего перехода к коммунизму позволяет сделать вывод, что тезис Ленина «противоречия останутся и при социализме» уже в момент его формулирования не являлся чистой логической дедукцией, а обобщал накапливавшийся уже тогда опыт социалистического строительства.

2

С завершением переходного периода и с победой социализма в СССР были ликвидированы внутренние классовые антагонизмы. Возникло невиданное ранее в истории социальное единство общества: единство коренных интересов всех трудящихся классов и социальных групп на основе общественной собственности на средства производства и общности конечной цели построения высшей фазы коммунизма; единство коренных интересов социалистических наций и народностей, великая дружба народов; единство коренных интересов и помыслов старших и младших поколений строителей коммунизма; нерушимое единство партии и народа.

Маркс и Энгельс научно предвидели развитие общества в сторону будущего социального единства подобного рода. Еще в «Манифесте Коммунистической партии» они писали о том, что крестьянство становится революционным, лишь поскольку оно переходит на позиции пролетариата, что лучшие представители господствующих классов, возвысившиеся до понимания общего хода исторического развития, также переходят на сторону пролетариата. Таким образом, уже при капитализме складываются известные предпосылки единства всех прогрессивных демократических сил. Но только в условиях полностью и окончательно победившего социализма конечные цели пролетариата практически становятся конечными целями как крестьянства, так и интеллигенции.

В. И. Ленин также неоднократно говорил о значении единства воли, единства деятельности, единства стремлений для развития социалистического общества.

В. И. Ленин подчеркивал, что единство воли, если его рассматривать не как фразу, может быть достигнуто практическим путем только на базе социалистического строя14. Он же указывал также и на то, что сама материально-техническая база социализма предполагает и требует «безусловного и строжайшего единства воли, направляющей совместную работу сотен, тысяч и десятков тысяч людей. И технически, и экономически, и исторически необходимость эта очевидна, всеми, думавшими о социализме, всегда признавалась как его условие...» 15.

Но только полная и окончательная победа социализма в СССР впервые в истории привела к реализации возможности действительного социального единства, открыла пути внутреннего общественного развития без политической революции.

Идеологи современного антикоммунизма истолковали великое завоевание Октябрьской революции — социальное единство общества как «отказ» советских коммунистов от марксовой диалектики, которая-де признает противоречия только в виде классовой борьбы, скачки — лишь в форме политической революции и действие закона отрицания отрицания — только в виде неизбежной смены формаций, включая и коммунистическую.

В свое время один из патриархов ревизионизма II Интернационала, Э. Бернштейн, действительно отрицал всеобщность диалектических законов развития, потому, что, как он утверждал, всеобщими являются лишь такие законы, которые будут действовать и в условиях будущего социализма. Само по себе это последнее утверждение верно, но социальная гармония при социализме, по мнению Бернштейна, должна была исключить всякие противоречия, всякую диалектику.

Полемизируя с К. Каутским, Бернштейн писал: ««Движущей силой всякого развития является борьба противоречий», заявляет Каутский и спрашивает меня, считаю ли я ошибочным это учение или лишь особые его формы в доктринах Гегеля, Маркса и Энгельса. На это я отвечу вопросом: если утверждение Каутского правильно, то что станет с «конечной целью» социализма, с общественным строем, основанным на гармонической совместной жизни его членов? Разве в нем прекратится всякое развитие? Я не придерживаюсь воззрения, что борьба противоречий является движущей силой всякого развития. Совместное действие родственных сил является также великим двигателем развития»16. Это писалось еще в конце XIX в. (1898—1899 гг.).

Таким образом, Бернштейн противопоставлял будущее социальное единство общества противоречиям его развития и на этой основе отрицал действие основного закона материалистической диалектики при социализме. Полемика Каутского с Бернштейном завершилась в конечном счете капитуляцией Каутского. В 1927 г. Каутский в книге «Материалистическое понимание истории» уже не утверждал, что борьба противоречий является движущей силой всякого развития, а писал нечто прямо противоположное: «Мы никоим образом не должны везде и всюду предполагать наличие диалектики как необходимой схемы развития...»

Таким образом, еще задолго до победы социализма вопрос о соотношении единства и противоречий в развитии будущего социалистического общества как один из вопросов диалектики социализма решался идеологами реформизма и ревизионизма на основе отказа от диалектики, отрицания жизненных противоречий в рамках этого единства. Уже в то время антагонистические противоречия абсолютизировались, как якобы единственный вид противоречий, а отсутствие в будущем социальных антагонизмов трактовалось как отсутствие диалектики социалистического развития, как отрицание всеобщего характера диалектического развития, как отказ от самой материалистической диалектики.

Итак, идеологи современного антикоммунизма пытаются приписать советской философской науке концепции теоретиков II Интернационала, давно разоблаченные ленинизмом и самой жизнью.

Однако рассмотренный нами выше ленинский анализ противоречий роста внутри социалистического сектора, давая единственно верную методологическую основу действительно научного решения проблемы соотношения социального единства и диалектики социализма, позволяет разоблачить ухищрения идеологов антикоммунизма и указывает путь к анализу диалектики коммунистического строительства на современном его этапе.

Ленинский подход к противоречиям исходит из того, что единство и борьба противоположностей (как сторон диалектического противоречия) имеются всюду, где происходит развитие, т. е. и в природе, и в обществе.

Единство таких противоположностей всегда относительно, а их борьба абсолютна, как абсолютно саморазвитие. Это и имел в виду В. И. Ленин, формулируя в «Философских тетрадях» общефилософскую закономерность развития.

Иной аспект проблемы затрагивается вопросом о соотношении социального единства и противоречий внутри социалистического общества. Такого единства нет ни в природе, ни в любой эксплуататорской формации. Оно — великое завоевание победившего социализма.

Марксистско-ленинский анализ процесса неуклонного укрепления социального единства советского общества означает не отказ от диалектики как философской науки, а ее дальнейшее творческое развитие. В решении этой проблемы даются ответы на сложные и новые вопросы: как, каким образом всеобщая черта закона диалектики — относительность единства и абсолютность борьбы противоположностей — проявляется в специфических условиях социализма (укрепляющегося социального единства советского общества)? Как эта специфика социализма (укрепляющееся социальное единство советского общества) конкретизирует всеобщий принцип развития, выраженный ленинской формулой об относительности единства и абсолютности борьбы противоположностей?

И здесь особенно ярко обнаруживается методологическое значение ленинского анализа тех «видов» неантагонистических противоречий внутри социалистического сектора, о которых мы говорили вначале.

Внутренние неантагонистические противоречия, как и предвидел В. И. Ленин, имеются и при социализме. Они характеризуют его сущность, стимулы развития экономической, политической, культурной жизни, если иметь в виду, что важной стороной этих противоречий является необходимость и возможность их своевременного разрешения.

Неантагонистические противоречия социализма коренным образом отличны от антагонизмов капитализма. Если последние основаны на непримиримой враждебности классовых интересов, то первые покоятся на коренной общности интересов дружественных классов и социальных групп. Социальные антагонизмы капиталистического общества не могут быть полностью разрешены без ликвидации частной собственности на средства производства. В противоположность этому разрешение неантагонистических противоречий социализма означает не свертывание, а дальнейшее совершенствование социалистической собственности на средства производства.

Надстройка капиталистического общества (государство, буржуазные политические партии) стоит на страже частной собственности и препятствует своевременному разрешению антагонистических противоречий капитализма. Совсем иначе обстоит дело при социализме. Вся надстройка социалистического общества (социалистическое государство, партия и т. д.) является могучим рычагом прогрессивного развития, заинтересована в своевременном разрешении неантагонистических противоречий социализма.

В социалистическом обществе с помощью всех форм и методов критики и самокритики, путем повышения уровня научного руководства обществом удается разрешить внутренние противоречия без обязательного доведения их до высшей точки обострения. Внутренние противоречия социалистического общества развертываются и преодолеваются в рамках неуклонно крепнущего социального единства.

Как и предвидел В. И. Ленин, для низшей фазы коммунистического общества существенными являются противоречия, порожденные сохранившимися «родимыми пятнами» (Маркс) старого общества. Это положение Ленина не устарело и сегодня. Необходимы серьезные усилия для преодоления таких «родимых пятен». К ним относится, например, еще имеющийся большой объем ручного, зачастую тяжелого, физического труда, когда на предприятии нередко сочетаются высокий уровень механизации на одних участках и ручной труд на вспомогательных работах, или большое количество имеющихся еще в стране малых городов без достаточно развитой в них современной промышленности. Средством преодоления подобных противоречий является всемерное развитие комплексной, а не частичной механизации и все более полная автоматизация производства, а также развитие современной промышленности в небольших городах с не использованными еще резервами населения.

Но особенно живучи остатки старого в сознании и поведении людей. Нельзя строить коммунизм без борьбы с пережитками частнособственнической психологии, хулиганством, пьянством, тунея