Содержание материала

 Глава 10. Измена

Совсем недавно министр Мединский написал статью, в которой:

«…назову пять коротких тезисов, которые предлагаю использовать для общественного обсуждения при выработке единой платформы национального примирения:

– признание преемственности исторического развития от Российской империи через СССР к современной России;

– осознание трагизма общественного раскола, вызванного событиями 1917 года и Гражданской войны;

– уважение к памяти героев обеих сторон Гражданской войны, искренне отстаивавших свои идеалы и не виновных в массовых репрессиях и военных преступлениях;

– осуждение идеологии террора как политического инструмента – «революционного» или «контрреволюционного»;

– понимание ошибочности ставки на помощь зарубежных «союзников» во внутриполитической борьбе».

Я даже не буду останавливаться на втором и четвертом тезисах. А по двум оставшимся… Господин Мединский, разве это не легализация предательства, «ставку на помощь зарубежных «союзников» во внутриполитической борьбе» называть «ошибочностью»? Генерала Власов тоже ставку сделал «во внутриполитической борьбе» такую, что потом его за шею повесили, как предателя. Не пальчиком погрозили за «ошибочность», а просто удавили, как собаку. И генерала П. Краснова тоже.

Вы не забыли, что Российская Федерация является правоприемницей СССР? И лица, которые во время СССР числились в государственных преступниках, таковыми должны считаться и в РФ, если их невиновность не установлена в судебном порядке. Или есть желание выплачивать компенсации родственникам «ошибавшихся», пострадавшим морально и материально после утраты кормильцы, незаконно подвергшихся «террору»? Мало Вам проблем с Катынью?

Еще и «уважение к памяти героев обеих сторон Гражданской войны, искренне отстаивавших свои идеалы и не виновных в массовых репрессиях и военных преступлениях»!

Нормальное такое отстаивание идеалов с «ошибочной» ставкой на «помощь зарубежных «союзников».

 

Ладно, хватит о грустном. Лучше о смешном.

До 50-х годов, пока не стали появляться разные «Адъютанты его превосходительства», советская пропаганда рисовала белых генералов в нарочито карикатурном виде, как дешевых паяцев на арене передвижного шапито.

Потом нам начали объяснять, что это представление о них было ошибочным, там о-го-го! какие головы мыслящие были у предводителей армий контрреволюционных. Дообъяснялись до героизации. На самом деле карикатурные образы этих деятелей были принципиально верными. Я писал уже о идиотизме капитана Щастного, которому Советская власть обеспечила головокружительную карьеру, но он представил себя флотским Наполеоном… Сухопутные Наполеоны были того же плана.

Когда советское правительство объявило о демобилизации старой армии и создании новой, то что должны были делать офицеры демобилизованных войск, если они с головой дружили и желали заниматься военным делом, к которому призвание чувствовали? Конечно же, бежать на открывающиеся мобилизационные пункты, пока много было свободных вакансий. Так половина офицерского корпуса и поступила. И половина генералитета. В результате, Красная Армия получила отборный командный состав, даже тестов IQ не потребовалось.

А такие, как Колчак, Корнилов, Алексеев, Деникин, Краснов… Если не знать истинную подоплеку действий этих горе-полководцев, то многие моменты той войны выглядят предельно странно. Малочисленную Добровольческую армию под командованием сначала Корнилова, а затем Деникина, красные гоняют, как паскудного кота, по донским степям, а рядом находятся сильные казачьи части Краснова, но генералы грызутся между собой, как бешенные волки, причем все они против красных воюют. Чехословацкий корпус поднял антисоветский мятеж, и при этом помог Советам взять в плен Колчака, врага Советов. Колчак и Семенов декларировали одну и ту же цель – борьбу с большевизмом, но друг друга смертельно ненавидели и силы дробили, даже когда явление пушного зверька стало надвигающейся реальностью. Деникин из Феодосии уплыл на красивом военном корабле в Англию, поцапавшись с Врангелем… Какая-то собачья свадьба, а не единый антибольшевистский фронт.

Но стоит на эту генеральскую свару наложить противоречия между Англией, Францией, Японией, Германией… в процессе их интервенции, как всё становится на свои места. Вот потому и карикатурное изображение личностей, которых Мединский и Стариков называют русскими патриотами и героями, является изображением абсолютно достоверным, как говорится, исторически правдивым. Потому что если на проститутку напялить штаны с лампасами и мундир с аксельбантами, то получится карикатура на генерала. А если генерала приодеть в мини-юбку, то это будет карикатура на проститутку. Как ни крути, но героического образа не получается…

История войны Советской Республики с империалистическим окружением, известная как Гражданская война и иностранная интервенция, это еще и история массового предательства офицерского корпуса бывшей царской армии. Переход военнослужащего на службу к иностранному государству хоть в профиль, хоть в анфас – предательство. Тем более, если это государство нападает на твою Родину.

«Ошибочность ставки на помощь…», говорите, господин Мединский? А кто помощь просил, фамилии почему не озвучили? Ну так вот, никто из руководителей белого движения никогда ни у какого государства помощи не просили. Никто и никогда. У них не было права просить помощь у государств. У них была только обязанность исполнять приказы командования. И обращаться за содействием только по команде, к своему непосредственному начальству в лице командования «союзных» войск.

Вот именно это обстоятельство хрущевско-брежневская советская историография почему-то старательно утаивала. Именно так, потому что в сталинском освещении та война выглядит несколько по-другому. А позднее командующие белыми армиями были представлены фигурами самостоятельными. Результат мы видим: Н. В. Стариков, к примеру, называет их русскими патриотами, В. Р. Мединский ведет речь об искреннем отстаивании идеалов.

Переройте всю литературу об адмирале Колчаке, максимум, что вы там найдете, это предположение о его шпионаже в пользу Англии. Чушь. Никаким шпионом адмирал не был. По счастью (для самого Колчака – к несчастью, конечно), французское командование от этого «Верховного правителя», ставленника англичан, избавилось при первой же возможности, передав прямиком в руки Иркутской ЧК, там адмирала допросили с составлением протокола. Флотоводец юлил во время допроса как заяц, но основное из него чекисты вытянули:

«…я пошел к английскому посланнику в Токио сэру Грину и высказал ему свою точку зрения на положение, заявив, что этого правительства я не признаю и считаю своим долгом, как один из представителей бывшего правительства, выполнять обещание союзникам; что те обязательства, которые были взяты Россией по отношению союзников, являются и моими обязательствами, как представителя русского командования, и что поэтому я считаю необходимым выполнить эти обязательства до конца и желаю участвовать в войне, хотя бы Россия и заключила мир при большевиках. Поэтому я обратился к нему с просьбой довести до сведения английского правительства, что я прошу принять меня в английскую армию на каких угодно условиях. Я не ставлю никаких условий, а только прошу дать мне возможность вести активную борьбу».

 

Адмирал только напрямую не сказал, в какой войне он хотел дальше участвовать, слова «Германия» назвать постеснялся. Стеснительный какой. Только выбирать – с кем воевать, на какой фронт его пошлет король британский, офицер английский, каковым Колчак просился стать, выбирать не вправе. Куда пошлют, там и будешь. Сам же это и подтвердил:

«Недели через две пришел ответ от военного министерства Англии. Мне сначала сообщили, что английское правительство охотно принимает мое предложение относительно поступления на службу в армию и спрашивает меня, где я желал бы предпочтительнее служить. Я ответил, что, обращаясь к ним с просьбой принять меня на службу в английскую армию, не ставлю никаких условий и предлагаю использовать меня так, как оно найдет это возможным».

Сначала англичане планировали, если верить показаниям допрашиваемого, перебросить Колчака на месопотамский фронт, но: «В Сингапуре ко мне прибыл командующий войсками генерал Ридаут приветствовать меня, передал мне срочно посланную на Сингапур телеграмму от директора Intelligence Departament осведомительного отдела военного генерального штаба в Англии. Телеграмма эта гласила так: английское правительство приняло мое предложение, тем не менее, в силу изменившейся обстановки на месопотамском фронте (потом я узнал, в каком положении дело, но раньше я не мог этого предвидеть), считает в виду просьбы, обращенной к нему со стороны нашего посланника кн. Кудашева, полезным для общего союзнического дела, чтобы я вернулся в Россию, что мне рекомендуется ехать на Дальний Восток начать там свою деятельность, и это с их точки зрения является более выгодным, чем мое пребывание на месопотамском фронте, тем более, что там обстановка совершенно изменилась».

По-моему, вопросов о том, в каком качестве Колчак руководил антисоветским движением в Сибири и на Дальнем Востоке, больше быть не может. Изменив Отечеству, бывший русский адмирал добровольно поступил на службу в армию государства, которое к тому времени ввело уже в Россию оккупационный контингент, и, являясь военнослужащим армии страны, ведущей военные действия против его Родины, вступил в командование антисоветскими войсками. Вопрос: какую войну вел Колчак? Гражданскую? Тогда и солдаты дивизии СС «Галичина» вели гражданскую войну с СССР…

 

Если с Колчаком все предельно ясно – английский офицер, командующий войсками сибирских сипаев, в чем он сам и признался, то с руководителями следующего центра контрреволюции ситуация… такая же ясная, причем настолько, что выглядит до предела комичной. Только это представление клоунов на военно-политической арене для наших предков кровью большой обернулось.

Уже через неделю после Октябрьского переворота бывший главнокомандующий русской армией М. В. Алексеев, в срочном порядке перебравшийся после революции из Петрограда в Новочеркасск, обратился с воззванием к русскому офицерству, призывая собирать котомки и ехать к нему на Дон для спасения Родины и чести, еще и чтобы стоять на страже гражданской свободы, «в условиях которой хозяин земли русской, её народ, выявит через посредство свободно избранного Учредительного Собрания державную волю свою».

Уже даже из этого воззвания было совершенно отчетливо видно, что спасать Родину и честь собралась до предела лживая тварь, ведь именно свергнутое большевиками Временное правительство созыв Учредительного собрания откладывало на неопределенное будущее, а новая власть сразу же объявила о подготовке к выборам в него. Ни о каком Учредительном собрании, естественно, проститутка в штанах с лампасами не думала, о чем откровенно призналась в письме монархисту Шульгину: «…Относительно нашего лозунга – Учредительное Собрание – необходимо иметь в виду, что выставляли мы его лишь в силу необходимости. В первом объявлении, которое нами будет сделано, о нём уже упоминаться не будет совершенно. Наши симпатии должны быть для вас ясны, но проявить их здесь открыто было бы ошибкой, так как населением это было бы встречено враждебно». Т. е., они и собирались «в первом объявлении» после того, как развесят комиссаров на фонарях, а быдло загонят в стойла, известить «хозяина земли русской, её народ» о том, что пусть он гуляет среди березок и не лезет своим простонародным рылом выражать «державную волю свою».

Зато сразу началось выставление на торги генеральской задницы в условиях рыночной конкуренции. На каждом углу это тело начало декларировать принципы «верности союзническим обязательствам России в войне».

Просто какой-то вирус сумасшествия под названием «верность союзническим обязательствам» гулял по стране! Все лидеры оппозиционных партий в нарушении верности обвинили большевиков, шлёпнутый матросами Духонин первое что сделал, когда его Ленин попросил начать переговоры о перемирии, начал петь про верность союзникам, даже патриарх в анафеме этот же псалом затянул. В стране почти полный паралич хозяйственной деятельности в результате правления министров-капиталистов, армия полуголодная и по хатам разбредается, а эти всё никак успокоиться не могут, самый главный вопрос – верность союзникам!

Конечно, во времена молодости я, например, эти вопли воспринимал за чистую монету. Тогда мы еще не знали о влиянии рынка на идеологию. Но современный жизненный опыт позволяет уже задаться единственно возможным вопросом по поводу той истерии «верности»: господа, это сколько ж вы от «союзников» хапнули, если даже против власти народа за их интересы отважно начали бунтовать? И сколько еще планировали хапнуть?

Те же офицеры, кто не подвергся заражению вирусом «верности союзникам», припоминали историю Крымской, Балканской, Русско-японской войн и с удовольствием шли записываться в Красную Армию, предвкушая возможность навалять по полной и «союзникам», и продавшимся им соотечественникам.

История создания Добровольческой армии обязательно когда-нибудь должна быть экранизирована. Такой материал! Жаль только Гайдая уже нет в живых, я не уверен, что сегодня кто-то сумеет снять по-настоящему смешную комедию.

Не успел М. В. Алексеев провести первый строевой смотр добровольцев, откликнувшихся на его призыв, как в Новочеркасск приперся Л. Г. Корнилов со своим друганами. И нагло пристроился к идее добровольчества. Даже не спросил у инициатора разрешения. И начали они гавкаться между собой. Историки как только не пытались объяснить взаимную генеральскую неприязнь. И тем, что Алексеев когда-то, еще в 1915 году, хотел за нарушение приказа Лавра под суд отдать, и тем что Лавр на Мишу был обижен, когда его в 1917 году Миша опрокинул с назначением на пост командующего фронтом, а потом и арестовал после провала выступления против Керенского… Ерунда, это можно было забыть обидчивым лампасникам, если они собирались работать ради одной цели. Не за то Алексеев обозвал метиса казако-казахского львом с головой барана. Просто Миша переписывался с представителями французского командования, а Лавруша – английского. Спонсоры у них разные были. А Деникин, пытаясь обелить свою роль в событиях тех лет, написал мемуары про смуту (одним из разжигателей которой и был), и по глупости «настучал» на соратников:

«…в конце января 1918 года генерал Алексеев в письме, обращенном к начальнику французской миссии в Киеве, указав на серьезное значение добровольческой организации и очертив тяжелую обстановку на Дону, говорил: "… Но силы неравны, и без помощи мы вынуждены будем покинуть важную в политическом и стратегическом отношении территорию Дона к общему для России и союзников несчастью. Предвидя этот исход, я давно и безнадежно добивался согласия направить на Дон, если не весь чешско-словацкий корпус, то хотя бы одну дивизию. Этого было бы достаточно, чтобы вести борьбу и производить дальнейшие формирования Добровольческой армии. Но, к сожалению, корпус бесполезно и без всякого дела находится в районе Киева и Полтавы, а мы теряем территорию Дона. Сосредоточение одной сильной дивизии с артиллерией в районе Екатеринослав – Александровск – Синельниково уже оказало бы косвенную нам помощь… Весь корпус – сразу поставил бы на очередь решение широкой задачи. Зная ваше влияние на г. Макса и, вообще, на чехов, я обращаюсь к Вам с просьбой принять изложенное мною решение. Быть может, еще не поздно. Через несколько дней вопрос может решиться бесповоротно не в пользу Дона и русских вообще"».

Корнилов же давно был пригрет англичанами, еще со времен пребывания у него, когда Лавр командовал армией Юго-Западного фронта, комиссаром британской содержанки Бориса Савинкова. Потом и посол Бьюкенен поощрял полуказака-полуказаха на свержение Керенского. И Корнилову попытки «положить» Добровольческую армию под французов мало нравились.

И так как в одном банкетном зале собрались содержанки разных сутенеров, то ни один сутенер и не желал оплачивать этот банкет… Только обещали. «Московский Центр в лице трех его членов, командированных в Петроград, обратился за финансовой помощью и к союзным дипломатам. Попытка эта также не привела ни к чему. В первое время после большевистского переворота иностранные посольства находились в состоянии страха и полной растерянности. Английское, впрочем, устами второстепенного представителя майора Киз обещало крупную материальную поддержку». (А. Деникин).

Дело антибольшевистского сопротивления начинало пускать пузыри. Это комсомольцы шли в добровольцы за идею, среди офицерства идти за идеями Корнилова и Алексеева таких «комсомольцев» было катастрофически мало.

«Невозможность производства мобилизации даже на Дону привела к таким поразительным результатами, напор большевиков сдерживали несколько сот офицеров и детей – юнкеров, гимназистов, кадет, а панели и кафе Ростова и Новочеркасска были полны молодыми здоровыми офицерами, не поступавшими в армию. После взятия Ростова большевиками, советский комендант Калюжный жаловался в совете рабочих депутатов на страшное обременение работой: тысячи офицеров являлись к нему в управление с заявлениями, «что они не были в Добровольческой армии»… Также было и в Новочеркасске. Донское офицерство, насчитывающее несколько тысяч, до самого падения Новочеркасска уклонилось вовсе от борьбы: в донские партизанские отряды поступали десятки, в Добровольческую армию единицы, а все остальные, связанные кровно, имущественно, земельно с войском, не решались пойти против ясно выраженного настроения и желаний казачества» (А. Деникин)

Проблема была еще и в том, что главари этого добровольного бандитского формирования в армии даже мало-мальским уважением и известностью не пользовались. М. А. Алексеев был просто серой штабной мышью, когда Временное правительство поставило его во главе войск, ничего сделать не смог, ему армия отказалась подчиняться, Главнокомандование его закончилось пшиком. Л. Г. Корнилов как полководец был известен только тем, что подчиненные ему дивизии австрияки регулярно громили, пока и командира в плен не взяли. И во время возглавленного им заговора против Керенского армия не пошла за этим позером. А Деникин – просто один из многих начдивов, звезд с неба не хватал, только совсем немного успел одной из армий покомандовать, и то такое счастье ему выпало благодаря революции… Это были интеллектуальные ничтожества среди командного состава. Кого они могли вдохновить?

Тогда эта шайка обратилась к человеку одно слово которого могло зашедшее в тупик белое движение оживить, к А. А. Брусилову. И получили ответ: «Я подчиняюсь воле народа – он вправе иметь правительство, какое желает. Я могу быть не согласен с отдельными положениями, тактикой советской власти; но, признавая здоровую жизненную основу, охотно отдаю свои силы на благо горячо любимой мною родины».

После такого заявления самого знаменитого русского полководца Первой мировой войны, уже окончательно стало очевидно, что на Дону формируется, выражаясь современным языком, незаконное вооруженное формирование, финансируемое, к тому же, из-за рубежа. И цель этой банды – борьба против народного правительства.

В конце концов, стало и сутенерам видно, что без денежных вливаний «девочки» могут просто разойтись в разные стороны и потом их на одной панели уже не соберешь.

«После долгих мытарств для армии через «Национальный центр» было получено генералом Алексеевым около 10 миллионов рублей, то есть полугора-двухмесячное ее содержание. Это была первая и единственная денежная помощь, оказанная союзниками Добровольческой армии» (А. Деникин)

Насчет помощи именно Добровольческой армии, первой и единственной, Деникин не врал. Именно так. С небольшой поправкой – затем помощь шла Вооруженным силам Юга России, в составе которых была эта армия. Теперь на имидже зачинателей белогвардейщины уже болталась бирка, на которой написано крупными буквами «продано».

После изыскания средств финансирования удалось собрать банду в четыре с лишним тысячи человек. Этого было катастрофически мало для решения провозглашенных целей в «Конституции генерала Корнилова», сочиненной в конце января 1918 года. Можно хоть смеяться, хоть плакать, но если убрать из этой конституции всю брехню насчет разных свобод и Учредиловки (Алексеев недвусмысленно в письме Шульгину объяснил – какая будет Учредиловка), то останется: «Полное исполнение всех принятых Россией союзных обязательств международных договоров. Война должна быть доведена до конца в тесном единении с нашими союзниками…».

И не будь этих «патриотов», война на юге России была бы просто невозможна. Сама идея народовластия в лице Советов, первые декреты Совнаркома, давшие мир и землю русским людям, настолько соответствовали чаяниям народа, вконец замордованного правителями «Великой России», что даже казачество, считавшееся оплотом реакции, просто плюнуло на все призывы идти биться с большевиками. Не до того людям было, наступала мирная жизнь, нужно было собираться на сходы, выбирать новую власть из числа своих братьев, определяться, как помещичью и кулацкую землю делить, призывы опять седлать коней и выступать в поход против тех, кто дал мир и землю воспринимались в массе казаков просто враждебно.

На Дону сидел первый со времен царя Петра выборный атаман генерал от кавалерии Алексей Максимович Каледин, который пытался поднять казачество на борьбу с народным правительством. Получалось у него не очень. На первых порах ему удалось ликвидировать Советы в городах области и 20 ноября 1918 провозгласить область независимой. Но уже 9 декабря ростовские большевики при поддержке моряков Черноморского флота объявили о переходе власти на Дону в руки Ростовского военно-революционного комитета. Атаман с этим не согласился и начал собирать казаков против ревкома. Казаки атамана послали по матушке…

Когда в ноябре в Новочеркасск притащился генерал Алексеев, первой реакцией Каледина было:

– Какого черта вы сюда приперлись, где вас не ждали?! Я сам со своим атаманством сижу как на шиле, только офицерья мне для полного счастья не хватало. Мало того, что их казачки местные втихаря режут да постреливают, могут и на меня обидеться, так еще и большевики обязательно придут вашу банду кончать и заодно Лешку Каледина покоцают! Валили бы вы на все четыре стороны!

В приюте и содействии добровольцам со стороны атамана было отказано категорически, но так как у самого его вообще никаких сил не было, чтобы вытурить Алексеева с Тихого Дона, то все ограничилось надоедливыми просьбами покинуть область. И только после того, как у самого Каледина не получилось сподвигнуть казаков на разгон ревкома, он пошел на поклон к добровольцам. Алексеев ему помог, срочно сформировал отряд в 400 штыков, который подавил восстание против атаманской контрреволюции. А самого Каледина Алексеев и Корнилов взяли за шкирку и объявили о «триумвирате». Но недолго музыка играла. Произошло именно то, чего и опасался атаман – на Дон двинулись части Красной Армии. Добровольческая армия, теснимая войсками под командованием молодого прапорщика, большевика Рудольфа Сиверса, начала смазывать лыжи на Кубань.

Единственная более-менее боеспособная часть Каледина – партизанский отряд полковника Чернецова был разбит красными казаками Голубова, судьба самого Чернецова хорошо описана М. Шолоховым в «Тихом Доне» и за что он поплатился, там тоже есть:

«– Подтелков! – Григорий отъехал в сторону. – Сейчас пригонют пленных. Ты читал записку Голубова?

Подтелков с силой махнул плетью; уронив низко опустившиеся зрачки, набрякая кровью, крикнул:

– Плевать мне на Голубова!.. Мало ли ему чего захочется! На поруки ему Чернецова, этого разбойника и контрреволюционера?.. Не дам!.. Расстрелять их всех – и баста!

– Голубов сказал, что берет его на поруки.

– Не дам!.. Сказано: не дам! Ну и все! Революционным судом его судить и без промедления наказать. Чтоб и другим неповадно было!.. Ты знаешь, – уже спокойнее проговорил он, остро вглядываясь в приближавшуюся толпу пленных, – знаешь, сколько он крови на белый свет выпустил? Море!.. Сколько он шахтеров перевел?.. – И опять, закипая бешенством, свирепо выкатил глаза. – Не дам!..

…Подтелков, тяжело ступая по проваливающемуся снегу, подошел к пленным. Стоявший впереди всех Чернецов глядел на него, презрительно щуря светлые отчаянные глаза; вольно отставив левую ногу, покачивая ею, давил белой подковкой верхних зубов прихваченную изнутри розовую губу. Подтелков подошел к нему в упор. Он весь дрожал, немигающие глаза его ползали по изрытвленному снегу, поднявшись, скрестились с бесстрашным, презирающим взглядом Чернецова и обломили его тяжестью ненависти.

– Попался… гад! – клокочущим низким голосом сказал Подтелков и ступил шаг назад; щеки его сабельным ударом располосовала кривая улыбка.

– Изменник казачества! Подлец! Предатель! – сквозь стиснутые зубы зазвенел Чернецов.

Подтелков мотал головой, словно уклоняясь от пощечин, – чернел в скулах, раскрытым ртом хлипко всасывал воздух.

Последующее разыгралось с изумительной быстротой. Оскаленный, побледневший Чернецов, прижимая к груди кулаки, весь наклонясь вперед, шел на Подтелкова. С губ его, сведенных судорогой, соскакивали невнятные, перемешанные с матерной руганью слова. Что он говорил, – слышал один медленно пятившийся Подтелков.

– Придется тебе… ты знаешь? – резко поднял Чернецов голос.

Слова эти были услышаны и пленными офицерами, и конвоем, и штабными.

– Но-о-о-о… – как задушенный, захрипел Подтелков, кидая руку на эфес шашки.

Сразу стало тихо. Отчетливо заскрипел снег под сапогами Минаева, Кривошлыкова и еще нескольких человек, кинувшихся к Подтелкову. Но он опередил их; всем корпусом поворачиваясь вправо, приседая, вырвал из ножен шашку и, выпадом рванувшись вперед, со страшной силой рубнул Чернецова по голове.

Григорий видел, как Чернецов, дрогнув, поднял над головой левую руку, успел заслониться от удара; видел, как углом сломалась перерубленная кисть и шашка беззвучно обрушилась на откинутую голову Чернецова. Сначала свалилась папаха, а потом, будто переломленный в стебле колос, медленно падал Чернецов, со странно перекосившимся ртом и мучительно зажмуренными, сморщенными, как от молнии, глазами.

Подтелков рубнул его еще раз, отошел постаревшей грузной походкой, на ходу вытирая покатые долы шашки, червоневшие кровью.

Ткнувшись о тачанку, он повернулся к конвойным, закричал выдохшимся, лающим голосом:

– Руби-и-и их… такую мать!! Всех!.. Нету пленных… в кровину, в сердце!!

Лихорадочно застукали выстрелы. Офицеры, сталкиваясь, кинулись врассыпную. Поручик с красивейшими женскими глазами, в красном офицерском башлыке, побежал, ухватясь руками за голову. Пуля заставила его высоко, словно через барьер, прыгнуть. Он упал – и уже не поднялся. Высокого, бравого есаула рубили двое. Он хватался за лезвия шашек, с разрезанных ладоней его лилась на рукава кровь; он кричал, как ребенок, – упал на колени, на спину, перекатывал по снегу голову; на лице виднелись одни залитые кровью глаза да черный рот, просверленный сплошным криком. По лицу полосовали его взлетывающие шашки, по черному рту, а он все еще кричал тонким от ужаса и боли голосом. Раскорячившись над ним, казак, в шинели с оторванным хлястиком, прикончил его выстрелом. Курчавый юнкер чуть не прорвался через цепь – его настиг и ударом в затылок убил какой-то атаманец. Этот же атаманец вогнал пулю промеж лопаток сотнику, бежавшему в раскрылатившейся от ветра шинели. Сотник присел и до тех пор скреб пальцами грудь, пока не умер. Седоватого подъесаула убили на месте; расставаясь с жизнью, выбил он ногами в снегу глубокую яму, и еще бы бил, как добрый конь на привязи, если бы не докончили его сжалившиеся казаки.

Григорий в первый момент, как только началась расправа, оторвался от тачанки, – не сводя с Подтелкова налитых мутью глаз, хромая, быстро заковылял к нему. Сзади его поперек схватил Минаев, – ломая, выворачивая руки, отнял наган; заглядывая в глаза померкшими глазами, задыхаясь, спросил:

– А ты думал – как?».

Что примечательно – не евреи-комиссары порешили калединских партизан, сами казаки их приговорили.

Атаман попробовал собрать войско, но нашлось желающих всего 147 человек на всем Дону. Это была катастрофа и позор. Каледин и февраля объявил о своей отставке и застрелился. Заблуждающийся человек, враг, но человек честный. С той мразотой, которая собралась под флагами Алексеева и Корнилова он бежать с Дона не пожелал, он уже успел увидеть после того, как в Новочеркасск слетелись эмиссары Антанты на переговоры с этими «патриотами», что из себя представляет Добровольческая армия.

Заместитель Каледина – Митрофан Богаевский также сложил свои полномочия и удалился в Сальский округ из Новочеркасска. Гражданская война на Дону была закончена. Именно об этом и написал В. И. Ленин в «Очередных задачах Советской власти»: «…в главном, задача подавления сопротивления эксплуататоров уже решена в период с 25 октября 1917 г. до (приблизительно) февраля 1918 г. или до сдачи Богаевского».

То, что на юге России продолжалось можно назвать Гражданской войной, если только и Великую Отечественную войну называть гражданской. А такие желающие находятся, мотивируют они тем, что на стороне немцев тоже сражались «патриоты»…

У Антона Ивановича Деникина в 1945 году начало скакать давление, потели ладони и чесалась шея. Одолевали ночные кошмары – снилась петля под перекладиной…

В апреле 1920 года британский дредноут «Мальборо» доставил бывшего Главнокомандующего Вооруженными силами Юга России к берегам туманного Альбиона, правительству которого он верой и правдой служил. На духовную родину, так сказать. Встретили бывшего русского генерала торжественно. К трапу прибыли представители британского военного министерства, группа русских деятелей в лице Милюкова, Саблина, Савинкова и прочей швали. Газеты лондонские публиковали почтительные статьи. Одним словом, возвращение героя на родину после боевого похода. Можно было строить дальнейшие жизненные планы, предусматривающие купание в славе и финансовых потоках на деятельность в роли предводителя истинно русских патриотов в эмиграции…

Но здесь какая-то падлюка взяла и опубликовала телеграмму лорда Керзона Чичерину. Лорд писал народному комиссару, что благодаря его, Керзона, влиянию (читай – приказу) Деникин принял решение об отставке с поста Главнокомандующего ВСЮР. Англичане традиционно не церемонились со всякими папуасами, которые служили Альбиону, поэтому с легкостью разменяли «доброе имя» своего клеврета на возможность сотрудничества с Советами в противовес Франции, чьи лакеи еще под знаменами барона Врангеля продолжали биться за «Русь святую». На весах векового англо-французского противостояния какой-то русский, даже если он генерал, был легче пушинки. С клеймом наемника Антону Ивановичу уже не светила должность предводителя русской эмиграции. Идеологические противники просто размазали бы его. Подкузьмил проклятый лорд Керзон!

Деникин пробовал возмутиться, написал в газету «Таймс» опровержение, выпускал воззвания, что с большевизмом нужно бороться до самого конца, иначе комиссары весь мир разрушат, т. е. напускал страху и паники, но его песенка, как политического деятеля, была спета.

И душила генерала зависть к своим более удачливым коллегам, Бонч-Бруевичу, Самойло… Как он жалел, что сглупил с Корниловым! Что не пошел к комиссарам и не попросился принять его на службу. Сидел бы в красивом кабинете в Москве, преподавал в Академии, жил бы в выделенной Советской властью хорошей квартире и купался бы в уважении соотечественников.

Обидевшись на англичан, Деникин умотал в Европу, заявив, что от политической деятельности отходит, займется историей и написанием мемуаров. В конце концов, осел во Франции, где его и застала немецкая оккупация в 1940 году. Что потом только не насочиняли про этого «патриота»! И, дескать, он нацизм осуждал, и немцев, которые его звали бороться с СССР, посылал грубыми словами. И даже Власову обидные слова говорил! И даже на свои кровные вагон бинтов и йода купил и в СССР безвозмездно отправил! Даже, писали, что он всех, кто с немцами сотрудничал, называл мракобесами и пораженцами.

Только зачем немцам был нужен 70-летний старик, который никаким значимым влиянием в эмигрантской среде не пользовался, да еще и со штампом английского наемника? Им некуда было генеральские пайки и оклады девать?

Наступила победная весна 1945 года и задергался Антон Иванович. После того, как союзники выдали Сталину на суд и расправу Краснова и Шкуру, почувствовал он себя крайне неуютно. Знал, что не только ношение эсэсовского мундира шьют шляпам-эмигрантам, там, в НКВД, всё припомнят… Он не стал ждать, когда Советское правительство поставит вопрос о его депортации из Франции, в которой после войны было очень сильным влияние коммунистов, поэтому де Голль, даже не минуты не задумываясь, генерала депортировал бы на историческую Родину, и побежал в США. Приехал в Америку в декабре и первое, что сделал, обратился к генералу Эйзенхауэру с призывом прекратить выдачу Советскому Союзу нацистских преступников, бывших советских граждан, вступивших в ряды гитлеровских воинских формирований.

А потом еще и меморандум «Русский вопрос» выпустил, в котором одобрял идею войны против СССР с целью свержения коммунистического правительства, только предостерегал своих новых хозяев против планов расчленения России. Называется, патриот, нарисованный маслом…

Но чего же так боялся Антон Иванович, когда в панике убежал из Франции? Какую вину перед Советской властью он за собой знал? Согласитесь, что это бегство уже почти признание в преступлении, бредни о том, что сталинские сатрапы хватали всех кого ни попадя и сапогами били в лубянских подвалах по почкам до летального исхода, сегодня действуют только на особо отмороженных «либералов». Жаль, что не поговорили въедливые следователи с этим типом. Кое-что интересное он бы рассказал, как, например, Колчак.

Мне было бы интересно узнать о тайне смерти генерала Корнилова. Да-да, эта смерть была очень таинственной, несмотря на то, что свидетели о ней говорили. И, во-вторых, о тех задачах, которые были поставлены перед командованием Добровольческой армии агентами «союзников» в Новочеркасске. Не зря же они туда приезжали, и не за красивые же глазки потом 10 млн. отвалили «добровольцам». Но, увы, в связи с кончиной Деникина, одного из главных ландскнехтов, на чужбине, вне досягаемости советских следователей, можно только предположения строить.

А вот когда мне стали мозолить воспоминания участников «Ледяного похода» о том, что генерал Корнилов постоянно шлялся вдоль драпающих от красных колонн Добровольческой армии с вещевым мешком за плечами, то появилось подозрение, что у полуказака что-то с головой было не ладно. Особенно если учесть, что он не пешком ходил, а верхом на коне скакал. Так как на коне верхом мне ездить приходилось, даже не совсем мало, то я представляю, как лупит по спине на рысях заплечный мешок. И только человек не совсем адекватный мог не догадаться приторочить его к седлу. Даже если этот человек страдал манией преследования и возил при себе какие-нибудь особо важные документы (генерал все-таки), не доверяя их охране штаба, которая сопровождала повозки со штабной документацией, и то он обязательно привязал бы мешок к седлу. Конечно, с документами, я загнул. Полный рюкзак бумаги с приказами, планами и картами генералы при себе не таскают. Начальник штаба такого командующего назовет прилюдно идиотом и подаст в отставку. Что же тогда была в заплечном мешке у Лавра? Шильно-мыльные принадлежности? А смысл их постоянно при себе иметь? Он по десять раз на дню брился и подворотнички себе пришивал? И то, мог бы бросить в штабную повозку и брать по необходимости.

Разыгрывал всего из себя казака в походе? Типа, на коне и с мешком, совсем простой и народный герой? Тоже ни в какие ворота не лезет. В те времена люди больше на лошадях передвигались, чем на «мерседесах», поэтому нелепая фигура всадника с болтающейся на спине котомкой могла вызывать только недоумение. Либо всадник впервые в седле, либо сбрендил просто… Вот именно – сбрендил! Есть такое понятие – фетиш. При некоторых формах шизофрении больные ею люди находят себе какой-нибудь предмет и носят его, прижав к сердцу, реагируя на попытки отобрать эту штуку истеричными припадками. Черт его знает, что этот бродяга таскал в своем рюкзаке, но выглядит это подозрительно.

Еще один момент. В мемуарах А. И. Деникина сын полуказакского народа описывается эпитетами, которые можно только к героям былинным прилепить. Просто все слова, которыми можно было охарактеризовать личность гениального полководца и политического деятеля, Деникин использовал. Такое впечатление, что выписал их все до одного из словаря Даля и вставил в свои воспоминания. При этом Антон Иванович «былинного героя» наблюдал воочию и знал за ним только один вид «подвига» – умение провалить любое дело, за которое Корнилов брался. И операции против австрияков. И командование Петроградским гарнизоном. И заговор против Керенского.

И сам «Ледяной поход» едва не закончился катастрофой, если бы вовремя одинокий снаряд не залетел в хату, в которой за столом сидел в одиночестве «вождь» (интересно, котомка была в тот момент у него за плечами?).

И вот это осыпание Деникиным Лавра лаврами, которых он не заслуживал, очень походит на то, как еще не разоблаченный убийца на поминках произносит пафосные речи, славословя свою жертву.

Я думаю, что Корнилов, который всегда отличался очень заметной истероидностью, был давно болен шизофренией, только болезнь проявлялась до определенного момента так, что окружающие её приступы воспринимали как «патриотический порыв». Нервное напряжение в период формирования Добровольческой армии, вызванное тем, что русские офицеры просто не хотели с этой бандой связываться и туда шли экзальтированные юнкера-студенты, да совсем уж законченное отребье в погонах, спровоцировало обострение душевной болезни Лавра. При штурме Екатеринодара стало очевидно, что командующий армией сбрендил и его верхушка этой шайки втихую прикончила…

Если же рассудок Лавра не помутился, то его должны были устранить просто потому, что тупой, но популярный среди личного состава добровольческой банды генерал (некоторый буйнопомешанные, кстати, так на толпу воздействуют, что многомиллионные религиозные секты создают) уже дело вел к катастрофе. Маниакальное стремление Корнилова взять штурмом Екатеринодар привело бы к разгрому Добровольческой армии, которая, не имея преимущества в вооружении и личном составе, пыталась войти в большевистский город. На подступах и положили бы этих юнкеров.

Причем, сам же Деникин называет идею со взятием города идиотской авантюрой, просто слова другие употребляет, чтобы обелить автора этой операции: «В этом решении многие видели потом причину рокового исхода операции… На войне принимаются не раз решения как будто безрассудные и просто рискованные. Первые кончаются удачей иногда, вторые часто. Успех в этом случае создает полководцу ореол прозорливости и гениальности, неудача обнажает одну только отрицательную сторону решения».

Странностей в описании Деникиным гибели командующего Добровольческой армией – вагон. Во-первых, Корнилов был убит на своем «рабочем месте», в штабе. А штаб разместил в доме в пределах видимости обороняющихся и при их огневом превосходстве:

«Ферма, где остановился штаб армии, расположена на высоком отвесном берегу Кубани. Она маскировалась несколько рядом безлистых тополей, окаймлявших небольшое опытное поле, примыкающее к ферме с востока. С запада к ней подходила вплотную небольшая четырехугольная роща. Внутри двора – крохотный домик в четыре комнаты, каждая площадью не больше полторы сажени, и рядом сарай. Вся эта резко выделявшаяся на горизонте группа была отчетливо видна с любого места городской окраины и, стоя среди открытого поля, в центре расположения отряда, не могла не привлечь к себе внимания противника».

Радиосвязь в те времена в войсках отсутствовала по определению. Телефонной связи у Корнилова тоже не было, значит, боем штаб управлял с помощью посыльных, поэтому Антон Иванович и пишет, что расположение штаба неизбежно привлекло бы внимание противника, который наблюдал скачущих на резвых конях посыльных.

Вообще, если считать, что Деникин написал об обстоятельствах гибели Корнилова правду, то понятно, почему белых генералов так азартно лупили красные командиры, бывшие унтера. Эти генералы были военными идиотами. «Возле фермы стала наша батарея» – они еще командование армией разместили в зоне возможного контрбатарейного огня противника.

Естественно, артиллерия красных начала интенсивно лупить по тому месту: «Утром 29-го нас разбудил треск неприятельских снарядов, в большом числе рвавшихся в районе фермы. В течение трех дней с тех пор батареи большевиков перекрестным огнем осыпали ферму и рощу. Расположение штаба становилось тем более рискованным, что ферма стояла у скрещения дорог – большой и береговой, по которым все время сновали люди и повозки, поддерживавшие сообщение с боевой линией. Но вблизи жилья не было, а Корнилов не хотел отдаляться от войск. Романовский указал командующему на безрассудность подвергаться такой опасности, но, видимо, не очень настойчиво, больше по обязанности, так как и сам лично относился ко всякой опасности с полнейшим равнодушием. И штаб остался на ферме» (А. И. Деникин).

Но нет, начальник штаба Добровольческой армии генерал Романовский, в военном деле что-то соображал, видел, со слов Деникина, опасность такой дислокации, даже указывал на нее командующему, только не очень настойчиво, якобы потому, что сам «относился ко всякой опасности с полнейшим равнодушием». Позвольте не поверить «полнейшему равнодушию». Офицеры штаба во время боя работать должны, а не с «равнодушием» сидеть на стульях в ожидании, когда вражеские артиллеристы возьмут штаб в вилку и начнут эту вилку делить.

Если всё о расположении штаба написано Деникин правдиво, и, наверняка, правдиво, потому что и другие свидетели смерти генерала-полуказака подтверждают это, то «равнодушие» Романовского объясняется только одним: сбрендившему командующему бесполезно было говорить что-то разумное. Его нужно было либо в смирительную рубашку упаковывать, либо искать случая грохнуть так, что бы это выглядело как смерть от вражеского снаряда.

И такой «снаряд» прилетел в комнату, где сидел в одиночестве с заплечным мешком за спиной любимец юнкеров и кадетов, рассматривающий безумными глазами шизоида карту с красными и синими стрелками. Только это был не снаряд…

Вот домик, в котором встретил смерть Корнилов:


 

Типичное строение в условиях Прикубанья. Стены либо полностью саманные, либо дощатые, обмазанные глиной. Курятник. Сам командующий добровольцами находился в комнате площадью, как пишет Деникин, в полторы сажени максимум. Понятно, что это не три квадратных метра, просто Антоша немного туповат (это очень заметно из его мемуаров), поэтому длину на ширину не догадался перемножить. Скорее всего, размеры комнаты были полторы на полторы сажени, примерно три на три метра. Курятник в курятнике.

И в эти «апартаменты» залетел снаряд… примерно, такой, каким стреляли наши танки Т-34-76 По месту расположения штаба добровольцев вела огонь, со слов очевидцев, легкая полевая артиллерия. На вооружении у нее были 76-мм дивизионные пушки образца 1902 г., вес фугасно-осколочного снаряда – 7,1 кг.

Прикиньте, какой замечательный фарш, размазанный по стенам, получился бы из человека, если бы в комнате 3 на 3 метра, в которой этот человек находился, разорвался 7-килограммовый снаряд с неплохим фугасно-осколочным действием. Хоронить было бы нечего, в гробу лежали бы куски органов и конечностей. А так выглядел эксгумированный труп Корнилова:


 

Кого можно убедить в том, что после взрыва снаряда танка Т-34-76 почти под носом у человека, на трупе потом обнаружится только едва заметная рана на голове и повреждение бедра?

И что было бы с межкомнатными перегородками той халупы, в которую залетел этот снаряд?

А бывший штабс-капитан Добровольческой армии А. Тюрин описывает это так:

«Над обрывом реки вдоль скамейки ходил взад и вперед генерал Деникин. Наконец он остановился и проговорил: «Они придвигают прицел все ближе и ближе». Действительно, снаряды, падавшие сначала у начала рощи, начали разрываться все ближе и ближе. Пошли предупредить об этом Корнилова. Дом фермы был весь набит людьми, сквозь которых трудно было пройти.

Вдруг раздался страшный грохот. Все здание было потрясено силой взрыва. Комната, где находился Корнилов, была наполнена белой пылью осыпавшейся штукатурки. Под ней лежал Корнилов. Бросились к нему и на бурке вынесли на двор. Он чуть хрипел, дыша. Его отнесли на берег реки и омыли от штукатурки, а через 10 минут, не приходя в сознание, Корнилов скончался. Это было в 6 часов 40 минут утра.

В то утро генерал Корнилов встал очень рано, долго сидел на кровати над картой, попивая чай. Комната, где он помещался, была маленькая, обстановка была проста и состояла из деревянной кровати, стола и нескольких простых табуретов. Кровать стояла у наружной стены, вправо от нее было окно. Перед кроватью стоял стол, а напротив, у противоположной стены, – печь.

Снаряд попал в низ стены, у которой стояла кровать. Силой взрыва генерал Корнилов был брошен на пол к противоположной стене. Ранение его было незначительно, и несколько ссадин, нанесенных частью обрушившегося потолка, не были смертельны. Но слабое сердце не выдержало такого близкого воздушного удара разорвавшейся в комнате гранаты. За роковым взрывом последовало еще несколько попаданий снарядов возле домика фермы, и затем огонь был перенесен большевиками в другое место».

Вы как хотите, но «слабое сердце не выдержало» после взрыва 7-килограммового фугаса – это круто!

Добровольческая армия подходит к Екатеринодару, выясняется, что оборона города не позволяет провести его успешный штурм. Несмотря на это, командующий от планов захватить столицу Кубани не отказывается. Войска идут на приступ. Их колошматит противник, имеющий подавляющее численное и огневое превосходство. После первого дня штурма на совещании у командующего весь начальствующий состав армии заявляет о невозможности взятия города и губительности для войск продолжения атак. Корнилов, как баран, приказ не отменяет. Следующий день начинается новыми бессмысленными атаками. И тут в метре от командующего разрывается фугасный снаряд, сердце его не выдерживает (ясен пень – взрыв был громкий и неожиданный, испуг гарантирован), он склеивает ласты. Тут же его заместитель, генерал Деникин, отдает приказ бросить к чертовой матери исполнение идиотского приказа и поворачивать оглобли от города. Очень своевременно кое-кто был напуган до смертельного приступа инфаркта, не находите?

Замечательно еще и место «бивуака» заместителя погибшего командующего, самого Деникина, во время прилета в курятник снаряда. Антон Иванович в штабе ошиваться не пожелал, он, как пишет А. Тюрин, благоразумно прохаживался в сторонке, хотя, как заместитель Корнилова, мог либо быть на переднем края, контролируя исполнение приказов командующего (но на передок не совался), либо в самом штабе. Больше негде ему было быть во время боя. А был ли тогда вообще сам штаб в той мазанке, где одиноко сидел над картой Корнилов? У Тюрина: «Дом фермы был весь набит людьми, сквозь которых трудно было пройти». Это штаб, что ли? Мало того, что периодически огневые налеты противник совершает, так еще и толпы в мазанке столько, что не протолкнуться! Это штаб?! И даже заместителя командующего в нем не наблюдается. Какой-то бардельеро.

И если даже предположить, что стены домика, в котором располагался «штаб» были кирпичными, то и тогда картина выглядит нелепой, потому что никто из очевидцев не говорит о том, что тело Корнилова было засыпано кирпичной крошкой. И все равно… Никто не убедит меня, что разрыв 76-мм снаряда в комнатушке площадью примерно 9 кв. метров не превратил тело находившегося там человека в куски фарша и не снес межкомнатные перегородки.

Такая картина, которая описана во всех воспоминаниях, могла быть только в одном случае, если отбросить все «чудеса»: в помещение, которое занимал Л. Г. Корнилов, что бы замаскировать убийство под гибель от большевистского снаряда, кто-то бросил ручную гранату. Она откатилась к стене, чуть в сторону от стола, за которым сидел Корнилов, там взорвалась. Крышка стола приняла на себя основную массу осколков, досталось ногам, отсюда рана на бедре, и попало по голове. Взрывом гранаты была проломлена у пола хлипкая внешняя стена, этот пролом потом описывали как место попадания снаряд. Понятно, что гранату бросил не диверсант большевиков…

Если бы Деникин попал в руки чекистов МГБ, то на допросе его детский лепет о событиях под Екатеринодаром не прокатил бы. Стал бы упираться, провели бы следственный эксперимент и наглядно показали бы, как выглядит труп человека, у которого под задницей взорвался 76-мм снаряд.

И, конечно, самое интересное, что могли вытянуть из Антона, свет Иваныча – какое задание получила шайка, в составе которой он был, от эмиссаров «союзников» в Новочеркасске? За выполнение какого задания им потом отстегнули 10 млн. денег?

Давайте отбросим в сторону всю дурь об их патриотизме, желании дать народу Учредительное собрание, избавить от большевистского ига, противостоять большевистско-немецкому нашествию и тому подобное.

Весь патриотизм у этих генералов выливался в идею верности долгу перед союзниками, о том, что про Учредиловку – всё вранье, как откровенно написал Шульгину Алексеев. Большевистскому игу народ откровенно радовался, даже казачество против Советской власти идти категорически не желало, и сам же Деникин об этом писал:

«Власти нет, силы нет, казачество заболело, как и вся Россия. Крыленко направляет на Дон карательные экспедиции с фронта. Черноморский флот прислал ультимативное требование «признать власть за советами рабочих и солдатских депутатов». В Макеевском районе объявлена «Донецкая социалистическая республика». Вчера к Тагангору подошел миноносец, несколько траллеров с большим отрядом матросов; траллеры прошли гирла Дона и вошли в ростовский порт. Военнореволюционный комитет Ростова выпустил воззвание, призывая начать открытую борьбу против «контрреволюционного казачества». А Донцы бороться не хотят. Сотни, посланные в Ростов, отказались войти в город. Атаман был под свежим еще гнетущим впечатлением разговора с каким-то полком или батареей, стоявшими в Новочеркасске. Казаки хмуро слушали своего атамана, призывавшего их к защите казачьей земли. Какой-то наглый казак перебил:

– Да что там слушать, знаем, надоели!

И казаки просто разошлись».

Борьба против немецко-большевистского нашествия выглядела вообще «изумительно»: «Операция заключалась в том, чтобы быстрым маршем захватить узловую станцию Сосыка на Кубани, в тылу той группы большевиков, которая стояла против немцев у Батайска; одновременно для обеспечения и расширения района захвата занять соседние станции Крыловскую и Ново-Леушковскую.

25 апреля Богаевский со 2-й бригадой выступил из Гуляй-Борисовки и взял с бою станицу Екатериновскую; главная колонна – бригады Маркова и Эрдели – сделав 65 верст, заночевала в Незамаевской, занятой без сопротивления.

На рассвете 26-го Богаевский, Марков и Эрдели атаковали тремя колоннами станции Крыловскую, Сосыку и Ново-Леушковскую и, после горячего боя с большими силами и бронепоездами большевиков, все три станции были заняты. Много поездов с военными материалами попало в наши руки. В ту же ночь я перешел с колонной Маркова в станицу Михайловскую, предполагая расширить несколько задачу к северу. Но бригада Богаевского встретила уже упорное сопротивление большевиков, усилившихся подошедшими подкреплениями; добыча не стоила бы новых жертв. И я увел армию без всякого давления со стороны противника, развивавшего только сильнейший артиллерийский огонь, обратно на Дон.

Увозили с собой большую добычу: ружья, пулеметы, боевые припасы и обмундировальные материалы; уводили несколько сот мобилизованных кубанских казаков.

Должен сказать откровенно, что нанесение более серьезного удара в тыл тем большевистским войскам, которые преграждали путь нашествию немцев на Кавказ, не входило тогда в мои намерения: извращенная до нельзя русская действительность рядила иной раз разбойников и предателей в покровы русской национальной идеи…».

Получается, что называя большевиков предателями и немецкими агентами, провозглашая одной из своих целей противостояние германо-большевистскому нашествию, эти сволочи били в тыл Красной Армии, которая преграждал немцам путь. О какой морали и какой чести той погани можно после этого говорить?

Вывод отсюда один: организаторами Добровольческой армии двигали интересы сугубо меркантильные, шкурные. Эти генералы по своей дурости вляпались в антибольшевистскую деятельность сразу после Февральской революции, после Октября подумали, что служба в прежнем качестве на хлебных должностях им в Красной Армии не светит, а счета в банках после национализации накрылись, сундуков с изделиями из драгоценных металлов запасти они не догадались, поэтому, даже если Советская власть простит им контрреволюционную деятельность (а простила бы, если бы хорошо попросили, Краснова же отпустили на все четыре стороны), то придется скидывать мундиры и идти зарабатывать на жизнь трудом на гражданском поприще. Бежать за границу с голым задом тоже смысла не имело, там своих генералов было в избытке.

Оставалось только одно: заработать капитал, с которым можно было отвалить в парижы и прожить оставшиеся годы в комфорте. Они выбрали то, что могли выбрать люди военные, но напрочь лишенные понятия чести и долга – заработок наемника. Причем, наемника, сражавшегося против своего народа…

Сами по себе они ни англичанам, ни французам были не нужны. Колчак, к примеру, когда добровольно вербовался в британские офицеры, сразу подал рапорт о зачислении в армию, о флоте даже не заикнулся, на допросе прямо так и сказал, что командного состава в королевском флоте хватало. И после приема на службу бритты не послали его командовать войсками метрополии, сразу же определили в Месопотамию, где был русский воинский контингент, но не успели, те части дезертировали с фронта. Нашли другое применение флотоводцу.

У шайки Алексеева и Корнилова такой возможности, как у бывшего полярника, не было.

Но какими бы неумными не были эти генералы, одно понимать они должны были без всякого сомнения: Антанту Россия в её новом виде устраивать никак не могла, слишком велики были финансовые потери. Понимали они – судьба Германии была решена после вступления в войну США, немцы находились на последнем издыхании, значит, совсем скоро силы «союзников» будут перенацелены на борьбу с Советской Республикой. И это произойдет в самое ближайшее время, как только прекратятся боевые действия на Западном фронте Первой мировой, так все освободившиеся войска и ресурсы будут брошены на Россию, пока не укрепилась окончательно Советская власть, пока у Совнаркома не имеется в наличии адекватных для противостояния интервенции сил.

Ждать, когда в Одессе англо-французский флот начнет высадку десанта, и оккупационное командование приступит к формированию туземных батальонов, смысла никакого не имело. В этой ситуации вопрос о приеме на службу в качестве командиров таких батальонов решали бы сами «союзники». Некоторых не взяли бы. Алексеева, например, который хоть какую-то ценность представлял в плане военного авторитета, ввиду пенсионного возраста. Дело даже не в том, что ему было уже 60 лет, просто здоровьем не отличался, его в 18-м году описывали как маленького курносенького старичка. В штабе армии он мог еще служить, но у сипаев в штабах сидят офицеры метрополии, туземцы должны водить войска в штыковые атаки. Корнилову, ввиду авантюрного характера, не доверили бы даже роты…

Оставался один выход – явиться на мобилизационный пункт интервентов не в качестве отдельной генеральской личности в сапогах и портупее, а командующим армией. Вероятность заключения контракта и его стоимость в таком случае повышаются значительно. Только тогда уже они не патриоты, которые ошибочно воспользовались иностранной помощью, а обычные коллаборационисты.

Если принимать во внимание именно эти цели создателей Добровольческой армии, то станет многое странное в их политике и действиях легко объяснимым.

Во-первых, отсутствие декларированной ясной цели движения. Сам Деникин в своих мемуарах в этом открыто признается и эти его слова цитируют настолько часто, что я даже не вижу необходимости их еще раз повторять. У Колчака, кстати, такая же проблема была. Они все что-то невразумительное мямлили об Учредительном собрании и неделимости. Больше ничего выдать не сумели. Причина не в интеллектуальной беспомощности, конечно. Просто оккупанты не разрешают своим наемникам из туземцев иметь политические лозунги. Почему так, спросите?

Да этот вопрос адресуйте Гитлеру – по какой причине он Бандеру засадил за политические лозунги в концлагерь, а Власову рот так заткнул, что тот и вякать не смел? У туземных войск оккупационной армии лозунг должен быть один: как хозяин решит, так и будет!

Скажете, что я уж слишком загнул – корниловцев уравнял с предателем Власовым и Бандерой? А Гитлера с англичанами и французами? А какая разница, немцы разве не европейцы? Разница только в одном: Гитлер имел возможность проведения масштабной агрессии силами национальных войск, а Антанта – нет. Поэтому у вермахта коллаборационисты шли в арьергарде и делали самую грязную работу, а у Антанты – в авангарде, но тоже делали самую грязную работу. И еще – война 1941–1945 гг. закончилась взятием Берлина и вся подноготная власовщины, бандеровщины и прочей нечисти вылезла наружу. Та война, которую до сих пор называют гражданской, не завершилась штурмами Парижа и Лондона, поэтому далеко не все главные лица, причастные к ней, давали показания дотошным чекистам…

Советские историки мотивировали решение Алексеева и Корнилова уйти на Дон и там начать формирование частей Добровольческой армии тем, что казачество представляло из себя оплот реакции, потенциально могло служить мобилизационным резервом для белогвардейских войск, и, самое главное, на Дон бежало от Советской власти офицерство. Выглядело логично. Пока не были у нас изданы мемуары Деникина. Оказалось всё ровно наоборот – казачьи области были самым малоподходящим местом для этого. К чести основной массы казачества – Советскую власть эти русские люди поняли и приняли. Думаю, что если бы нынешние ряженные в лампасах каким-нибудь чудесным образом оказались бы перенесены в донские станицы 18-го года и стали бы произносить те антисоветские речи, которые сегодня произносят, то участь их была бы очень незавидной. Там настроения были такие, что «Донская политика привела к тому, что командующий Добровольческой армией, генерал Корнилов жил конспиративно, ходил в штатском платье, и имя его не упоминалось официально в донских учреждениях» (А. И. Деникин). К этому даже добавить нечего. Кто не любит мемуарную литературу, тот пусть внимательно читает «Тихий Дон», ненависть простых казаков к офицерству там густо на страницах разлита. И если в районе Тамбова собрать толпу из «благородий» еще было безопасно, там в деревнях жило безоружное крестьянство, то среди служивого сословия такое мероприятие сопряжено со значительным риском. Тем не менее, именно на этот риск Корнилов с Алексеевым пошли.

Ситуация с наличием масс офицеров в Донской области такая же наоборотническая. Там не только сколь-нибудь значительного контингента командных кадров не было, но даже не хотели люди, носившие погоны, ехать в те места.

«Донская политика лишила зарождающуюся армию еще одного весьма существенного организационного фактора… Кто знает офицерскую психологию, тому понятно значение приказа. Генералы Алексеев и Корнилов при других условиях могли бы отдать приказ о сборе на Дону всех офицеров русской армии. Такой приказ был бы юридически оспорим, но морально обязателен для огромного большинства офицерства, послужив побуждающим началом для многих слабых духом. Вместо этого распространялись анонимные воззвания и «проспекты» Добровольческой армии. Правда, во второй половине декабря в печати, выходившей на территории советской России, появились довольно точные сведения об армии и ее вождях. Но не было властного приказа, и ослабевшее нравственно офицерство шло уже на сделки с собственной совестью. Пробирались в армию сотни, а десятки тысяч, в силу многообразных обстоятельств, в том числе главным образом тяжелого семейного положения и слабости характера, выжидали, переходили к мирным занятиям, преображались в штатских людей или шли покорно на перепись к большевистским комиссарам, на пытку в чрезвычайке, позднее на службу в Красную армию. Часть офицерства оставалась еще на фронте, где офицерское звание было упразднено и где Крыленко доканчивал «демократизацию», проходившую, по словам его доклада Совету народных комиссаров «безболезненно, если не считать того, что в целом ряде частей стрелялись офицеры, которых назначали на должность кашеваров»… Другая часть распылялась. Важнейшие центры – Петроград, Москва, Киев, Одесса, Минеральные воды, Владикавказ, Тифлис – были забиты офицерами. Пути на Дон были конечно очень затруднены, но твердую волю настоящего русского офицера не остановили бы никакие кордоны. Невозможность производства мобилизации даже на Дону привела к таким поразительным результатам и напор большевиков сдерживали несколько сот офицеров и детей – юнкеров, гимназистов, кадет…» (А. И. Деникин).

Мало того, что место формирования армии было выбрано там, где кадров для нее было меньше всего, так еще и условия были такими, что если бы инициаторы этого дела выпустили приказ с предписанием офицерскому составу двигаться на Дон, т. е. раскрыли бы перед казачьим населением свои планы, то порубали бы казачки эту банду раньше, чем она успела бы оформиться в более-менее боеспособное соединение. Приходилось всё делать конспиративно. Более того, даже те офицеры, которые находились в тех местах – «…панели и кафе Ростова и Новочеркасска были полны молодыми здоровыми офицерами, не поступавшими в армию. После взятия Ростова большевиками, советский комендант Калюжный жаловался в совете рабочих депутатов на страшное обременение работой: тысячи офицеров являлись к нему в управление с заявлениями, «что они не были в Добровольческой армии»… Также было и в Новочеркасске…» (А. И. Деникин).

Во-первых, оцените «красный террор», при котором тысячи офицеров шли в ЧК, хватали за лацкан кожаной куртки коменданта и говорили:

– Слышь, краснопузый, ты там у себя в журнале запиши мою фамилию и напротив сделай отметку, что в корниловцах я никогда не был, и ничего общего с ними не имел, не имею и иметь не желаю!

Комендант запись делал, офицера расстреливали, а за дверью ЧК их таких уже тысячи стояли, их записывают и расстреливают, записывают и расстреливают, очень сильно уставали чекисты в те дни. А поток желающих записаться и расстреляться всё никак не уменьшался.

Во-вторых, картинка получается очень неожиданная. Советские историки утверждали, что на Дон, который являлся гнездом контрреволюции, толпами бежали от советской власти командные кадры царской армии, из которых Алексеев и Корнилов формировали свои части.

Деникин пишет, что на революционном Дону организаторы Добровольческой армии работали конспиративно, офицеры ехать туда не желали, а те, что находились в тех местах мало того, что не шли записываться в добровольцы, так еще и в ЧК валили с заявлениями, чтобы их не считали сторонниками белогвардейцев.

Как это понимать?

Я понимаю так: советская «элита» не только газопроводы тянула в ФРГ, но и готовила почву для «вхождение в цивилизованное сообщество», для чего ей нужно было сформировать на Западе соответствующее общественное мнение. В этом вопросе надежды были на русскую эмиграцию, с которой начали заигрывать, поэтому по указанию Никиты Сергеевича Хрущева, историю «исправляли». Из англо-французских наемников делали «ошибающихся», но «честных», поэтому начали с того, что «немного» изменили цель создания корниловской армии. Якобы, она изначально формировалась для борьбы с большевиками и похода на Москву. Получилась историческая версия, которая сегодня позволяет министрам откровенных ландскнехтов считать «ошибающимися».

Только вот маневры Добровольческой армии, которая из Ростова почему-то пошла громить не логово большевизма, а двинулась в обратную сторону, выглядят тогда очень… неожиданными. Да, вожаки беляков объясняли это решение тем, что хотели с неприветливого Дона переместиться в район антисоветской Кубани и там отожраться, отогреться, собраться с силами и как рвануть до самого Петрограда… Оказалось, совсем «неожиданно», что кубанские казаки еще революционнее донских, а Екатеринодар непрошенных гостей встретил пулеметно-пушечным огнем. Именно так и писали они в своих воспоминаниях. И выставляли генерала Алексеева, бывшего начальника Генштаба при царе, в идиотском свете. Все-таки штабист такого уровня представление о разведке имеет, поэтому, как хотите, но верить в то, что маршрут передвижения не был обеспечен сбором информации, в том числе и о политической ситуации на Кубани – глупость.

Добавим еще следующее. Мне приходилось служить в дивизии, которая прикрывала российскую границу от возможного нападения китайской армии, наряду с подразделениями постоянной боевой готовности, в дивизии были и так называемые кадрированные части. Укомплектованы они были только офицерами, прапорщиками и частью сержантского состава. В случае начала войны, подразделения постоянной боевой готовности выдвигались на оборонительные рубежи и сдерживали противника, давая возможность провести мобилизацию. Призываемый из народного хозяйства контингент направлялся в кадрированные части, и благодаря уже тому, что остов командный был готов, период от прибытия призывников до готовности подразделения, как боевой единицы, значительно сокращался. Опять слово Деникину, который проболтался о принципах формирования Добровольческой армии: «Все эти полки, батальоны, дивизионы были по существу только кадрами, и общая боевая численность всей армии вряд ли превосходила 3-4 тысячи человек…»

Можно почти дословно воспроизвести показания, которые мог дать А. И. Деникин на Лубянке, если бы так шустро не смылся из Франции туда, откуда выдачи подобных ему не было: представителями англо-французского командования перед Алексеевым и Корниловым была поставлена задача выдвинуться в район, максимально приближенный к портам черноморского побережья России, с целью обеспечения, после выхода из войны Германии и эвакуации оттуда её войск, высадки оккупационных частей армий «союзников». Для этого командованию формирующейся Добровольческой армии, полагаясь на местные ресурсы необходимо было создать кадрированные части, которые было возможно в максимально короткие сроки после поступления необходимых для этого денежных средств и вооружения, развернуть в полноценную армию, проведя мобилизацию местного населения. До прекращения войны с Германией и начала высадки десантов интервентов задача Добровольческой армии определялась в максимальной дестабилизации обстановки на юге России.

А денег Антанта сразу «добровольцам» не дала. Деловые люди деньгами не рискуют, сначала нужно себя проявить, показать, что мильёны не будут на ветер выброшены. В условиях безденежья кадры подобрались «отборные». Служить корниловской идее, которую сам «идеолог» до своей странной смерти так и не смог внятно сформулировать, отказались все, не больные головой, офицеры, которые испытывали материальные затруднения, потому как смысла записываться в добровольцы за паек и нищенский оклад в обмен на риск быть убитым, никакого не было. Овчинка выделки не стоила. В результате под «добровольческие» знамена собрался всякий сброд: «Отозвались, как я уже говорил, офицеры, юнкера, учащаяся молодежь и очень, очень мало прочих «городских и земских» русских людей. «Всенародного ополчения» не вышло. В силу создавшихся условий комплектования, армия в самом зародыше своем таила глубокий органический недостаток, приобретая характер классовый. Нет нужды, что руководители ее вышли из народа, что офицерство в массе своей было демократично, что все движение было чуждо социальных элементов борьбы, что официальный символ веры армии носил все признаки государственности, демократичности и доброжелательства к местным областным образованиям… Печать классового отбора легла на армию прочно и давала повод недоброжелателям возбуждать против нее в народной массе недоверие и опасения и противополагать ее цели народным интересами». Вот этот «классовый» характер, как стыдливо Антон Иванович охарактеризовал войско, которым потом командовал, означал, что основу армии составляли рвущиеся развешать хамов на фонарях. Потом лидеры белого движения мямлили, что даже письменного приказа расстреливать пленных Корнилов добровольцам не давал…

Разумеется, войско сформированное из откровенной швали и гимназистов, разбежалось бы при первых же более-менее серьезных трудностях, поэтому сразу с каждого добровольца бралась расписка об обязательстве прослужить 4 месяца. Теперь несоблюдение этого условия можно было считать дезертирством и поступать с нарушителем по законам военного времени. Потом личный состав был повязан расстрелами пленных, реквизициями и мародерством. Всё, пути назад из Добровольческой армии не было. Так себя это воинство показало, что даже после антисоветского мятежа в казачьих областях, отношения между войском Деникина и казачьими частями были «слегка» натянуты.

Не связывают и восстание казаков на Дону с действиями Добровольческой армии. Причину видят в политике расказачивания, проводимой советской властью. Большей глупости придумать просто нельзя. Расказачивались казачки с огромнейшим удовольствием. С превеликим! Потому что казачья жизнь и служба – это не с нагайкой из дермантина и в спортивных штанах с желтыми лампасами фирмы «Адидас» ходить по рынку между лотков и ларьков…

Но это тема следующей книги.

И «красный террор». В прифронтовой Москве 1941 года был такой же «террор». За профашистскую агитацию грозил трибунал с гарантированным расстрелом. Несправедливо разве? Нужно было соблюдать демократические права альтернативно мыслящих граждан? А ведь такая аналогия не оставляет места измышлениям о зверствах большевиков. Ясен перец, если бы в 20–30-х годах кто-то начал в СССР заводить речь о том, что «красный террор» был направлен на уничтожение инакомыслящих, то такого чудака просто не поняли бы: какой может быть плюрализм мнений, если страна ведет войну? Потом менялись поколения, события тех лет отдалялись, радиотехника развилась так, что можно было слушать «Голос Америки», а оттуда неслось про зверства коммунистов в гражданскую. Ничего более умного не было придумано сусловскими идеологами, как попросить КГБ глушить враждебную пропаганду в эфире. И советская интеллигенция сделала логичный вывод: глушат – значит, боятся, значит, правда.

Мне на почту приходят письма с вопросом: почему же тогда В. И. Ленин откровенно не заявил народу, что против Советской России ведется война внешними агрессорами с использованием наемников из граждан России, ведь это сняло бы так много проблем и упростило бы внутреннюю политику?

Это вопрос не к Владимиру Ильичу. Это вопрос к тем правителям, которые имея в распоряжении страну, обладающую всеми необходимыми ресурсами для создания самодостаточной экономики, за столетия ничего для этого не сделали, держали государство в феодальном состоянии и превращали его в колонию. Большевикам нужно было думать, как после завершения войны строить торговые отношения с окружением, что бы приступить к индустриализации (откуда оборудование тракторных и автомобильных заводов в годы первых пятилеток поступало – помните еще?), объявление же состояния войны, даже с явным агрессором, привело бы к почти неразрешимым проблемам. Уже не признания Советского правительства пришлось бы добиваться на разных конференциях, мирные договора нужно было бы заключать.

Но вот когда это стало возможным, тогда, 7 ноября 1941 года, И. В. Сталин, обращаясь к армии и народу с трибуны Мавзолея, назвал вещи своими именами…