Содержание материала

Взгляд американца, который очень любит Америку, и не любит Ленина. Он старается быть объективным, но у него мало получается. Поэтому комментарии автора часто противоречат друг другу и приведенным документам. См. том 1

Том 2

Л. Фишер

Жизнь Ленина

 


 

 

24. ДЛИННАЯ РУКА

Однажды на рассвете Ленин вышел из спальной и оставил записку на таком месте, чтобы ее увидела жена или сестра. Он просил разбудить его не позже 10 часов утра, иначе завтрашний день будет потерян.

Несмотря на бессонницу, Ленин не хотел потерять «завтрашний день». Все нити Советской власти сходились в его руке. В лице одного человека был сосредоточен целый военно-политический штаб, руководивший действиями против иностранных интервентов и внутренних врагов.

Когда Первая мировая война пришла к концу и восточный фронт стал ненужным, русские ожидали передышки. Но Ленин ее не ждал. «На нас идет дас вельт-капитал», — сказал он Чичерину1.

Некоторые капиталистические политики действовали из ненависти к коммунизму, другие — из неприязни к России вообще. Слабость Советов сулила другим странам более могущественное положение на мировой арене. Многие правительства не хотели упустить редкую возможность поживиться за счет чужой территории или сферы влияния. Соединенные Штаты, все еще новичок и любитель на мировой арене, где выступали профессионалы, старались избежать вмешательства в запутанные европейские дела, но в тоже время опасались растущей мощи Японии на Тихом океане. Президент Вильсон, принципиальный противник игры в мировое господство, играл в нее, пытаясь остаться вне игры: он не хотел и слышать о свержении советского режима или разделе России, потому что слабая Россия не смогла бы противостоять Японии на Дальнем Востоке.

«Я присутствовал на обеде, данном королем Георгом Пятым в честь президента через день или два после Рождества 1918 года», — писал Д. Р. Фрэнсис, американский посол в России. После обеда, «король Георг, сопровождавший г-жу Вильсон при выходе из зала, где происходил прием, спросил меня: «Как вы думаете, г-н посол, что нам делать с Россией?» Я ответил, что, по-моему, союзникам следовало бы свергнуть большевиков. Король возразил, сказал, что он согласен со мною, но что президент Вильсон не разделяет нашего мнения»2.

Фрэнсис, только что приехавший из России, искал аудиенции у президента. Вильсон откладывал. Когда они, наконец, встретились, Фрэнсис представил свой план, согласно которому представительство союзников должны были вернуться в Петроград для занятия принадлежащих им помещений в сопровождении 100000 союзных войск и с достаточным запасом продовольствия.

Президент, по словам Фрэнсиса, сказал, что подумает об этом3.

Так президент обыкновенно говорил, когда хотел дать вежливый отказ. Он не стал думать о плане Фрэнсиса.

Япония действовала открыто. Чтобы укрепить свою позицию в соперничестве с Америкой и осуществить планы, связанные с Китаем, Япония решила аннексировать Поморье и Сахалин и овладеть их сырьевыми запасами. Русские марионетки токийского правительства, атаманы Семенов и Калмыков, отказывались сотрудничать в Сибири с адмиралом Колчаком и иными сторонниками неделимой России.

Англичане и французы тоже желали раздела России, Член британского военного кабинета лорд Мильнер и французский премьер Жорж Клемансо 23 декабря 1917 года подписали в Париже конвенцию «О действиях на юге России». По этой конвенции, Франции надлежало действовать на северном берегу Черного моря, а Англии — на юго-восточном (т. е. на турецком фронте). «С этой оговоркой, сферы влияния распределяются так. Английская зона: казацкие территории, Кавказ, Армения, Грузия, Курдистан. Французская зона: Бессарабия, Украина, Крым. Расходы несутся сообща и регулируются централизованным союзным органом»4.

Хотя это соглашение было заключено в военное время, оно могло быть планом лишь послевоенных операций, так как в 1917 и 1918 гг. ни Англия, ни Франция не были в состоянии ввести войска в Южную Россию и сражаться с немецкой оккупационной армией на этой территории. Флот союзников не мог пройти через проливы в Черное море до победы над Турцией. Конвенция могла иметь смысл только в качестве плана раздела Южной России после войны. В самом деле, Англия и Франция после победы ввели войска в те области, которые были им предназначены по конвенции. Но, так как этих войск было недостаточно для достижения первоначально поставленной цели, они стали поддерживать белых защитников неделимой России.

Послевоенная политика союзников по отношению к России определялась проблемой живой силы. 12 января 1919 года, в первый же день Парижской конференции, на которой обсуждались условия мира с Германией, зашла речь о «крестовом походе» против большевиков. Вильсон возражал, говоря, что хотя коммунизм действительно представляет собою «общественную и политическую опасность», он, Вильсон, очень сомневается, что большевизм можно остановить вооруженной силой5. Вильсон предпочитал вести переговоры с большевиками. Ему вторил Ллойд-Джордж: «Большевистское движение так же опасно для цивилизации, как и германский милитаризм». Если же будет предпринята попытка подавить большевизм силой, то «армии взбунтуются… Сама идея подавления большевизма военной силой — чистейшее сумасшествие. Даже если бы оно было возможно, кто был бы в силах оккупировать Россию?»

Ллойд-Джорджу было известно, как гласит официальный отчет о его выступлении, «что есть три человека: Деникин, Колчак и (английский генерал. — Л. Ф.) Нокс. Учитывая шансы этих людей на успех следует отметить, что по имеющимся сведениям чехословаки теперь отказались воевать и что на русскую армию нельзя положиться… Если теперь предпринять военные действия против большевиков, Англия превратится в большевистскую страну и в Лондоне будут советы»6.

21 января 1919 года, на заседании Мирной конференции, Ллойд-Джордж задал своим коллегам вопрос, какой вклад могут внести их страны в создание 150 тысячной добровольческой армии для борьбы с коммунизмом. «Президент Вильсон и г-н Клемансо сказали, что никакой». Итальянский премьер Орландо ответил в том же духе.

«Мы сидим на мине, которая в любой момент может взорваться, — писал в своем дневнике 17 января фельдмаршал сэр Генри Вильсон — Из Ирландии сегодня просили по телефону больше танков и пулеметов, и, по-видимому, там обеспокоены создавшимся в стране положением». Через пять дней он сообщил британскому кабинету министров: «Мы не смеем отдать приказ, который вызвал бы недовольство в войсках. Дисциплина теперь дело прошлого. Генерал Дэглас Хэйг говорит, что к 15 февраля у нас больше не будет армии во Франции»7.

Маршал Фош сообщил Вильсону 3 февраля, что «его солдаты больше не могут выдержать и начнут сами демобилизоваться, как уже поступают бельгийцы»8. 2 февраля, в Париже, Ллойд-Джордж получил известия о беспорядках в Глазго и забастовках в Лондоне и Ливерпуле. Французские рабочие тоже заволновались. Французское правительство не желало допустить присутствия большевистских делегатов на Мирной конференции: «Они обратят Францию и Англию в большевизм»9. Под водительством Бела Куна коммунисты 21 марта провозгласили советы в Венгрии. 5 апреля коммунисты победили в Баварии. Дорого обошедшаяся стычка между французскими войсками и Красной Армией в районе Херсона, а также мятеж, который вспыхнул 27 апреля на кораблях французского военного флота в Одессе, вынудили Париж отдать приказ об эвакуации всех французских частей из Южной России.

Продолжать войну в далекой России было не время: солдаты были слишком утомлены, а сами союзные державы потеряли слишком много крови. Только Япония не прекращала интервенции. Европейские страны и США посылали офицеров, техников и вооружение. Армии же, высадившиеся на севере России во время войны, были вскоре отозваны домой.

За исключением японцев иностранные войска, хотя их и насчитывалось в России несколько тысяч, играли маленькую роль в гражданской войне после ноября 1918 года. Русские воевали против русских. Преимуществом антибольшевистских сил было то, что они получали вооружение от союзников. Их слабостью было отсутствие единства. Судьба их зависела от успеха общих усилий. Одновременное наступление на всех фронтах привело бы к победе над большевизмом. Поэтому было решено объединиться под предводительством Колчака. Но Юденич, находившийся в Прибалтике, был не в состоянии наладить связь с войсками Колчака в Сибири и с армией Деникина на Северном Кавказе. Да и Деникин лишь с трудом поддерживал контакт с Колчаком. Поэтому белые избрали Париж своим координирующим центром.

Верховный Совет, состоявший из Клемансо, Вильсона, Ллойд-Джорджа, Орландо и Сайонджи (главного представителя Японии), 26 мая 1919 года адресовал Колчаку ноту10, которая начиналась так: «Основной аксиомой Союзных и Присоединившихся держав» — США были «присоединившейся державой» — «всегда было невмешательство во внутренние дела России». Однако они были готовы «продолжать помощь» и признать Колчака при условии, что Учредительное Собрание будет созвано, как только Колчак и его друзья «достигнут Москвы», что будут проведены свободные выборы, что Колчак воздержится от реставрации монархии, признает независимость Финляндии, Польши, Эстонии, Латвии, Литвы, и закаспийских и кавказских республик, а также заплатит иностранные долги России.

Полковник Джон Уорд, начальник британских войск в Омске, сибирской столице Колчака, рассказывал мне, что монархисты и сторонники «неделимой России» в окружении Колчака были против принятия этих условий. Уорд посоветовал ответить в мягком тоне. В соответствии с этим, 4 июня, Колчак ответил союзникам, что проведет созыв Учредительного Собрания и, будучи демократом, не может предопределять его решений о форме правления или об отчуждении российской территории. На польскую независимость Колчак, однако, согласился.

С. Д. Сазонов, бывший министром иностранных дел в царском правительстве с 1910 по 1916 год, стал представителем Колчака в Париже и его министром иностранных дел. Он пытался координировать деятельность белых в России и сделать так, чтобы они соответствовали желаниям союзных и присоединившихся держав. В мае 1919 года он провел 10 дней в Лондоне и остался доволен своим визитом, как явствует из телеграммы, помеченной 1 июня, и расшифрованной и напечатанной на бланке омского министерства иностранных дел 5 июня11. У него была аудиенция с королем, и он дважды совещался с членами парламента «от разных партий». Ему казалось, что можно было рассчитывать на помощь Англии. В длинном письме к колчаковскому премьер-министру П. В. Вологодскому, отправленном с нарочным из Парижа 17 июня, Сазонов излагал подробности. Лорд Керзон оказал ему дружеский прием. Уинстон С. Черчилль и сэр Сэмюэль Хор выразили сочувствие Колчаку. На довод, что Англия, Франция и США не могут послать в Россию войска, Сазонов «неизменно отвечал, что этого и не требуется: нам достаточно поддержки вооружением и военными запасами, и мы настаиваем на том, чтобы союзники не оказывали прямой или косвенной помощи сепаратизму разных групп и национальностей»12.

Адмирал А. В. Колчак (1873–1920) в 1916 году командовал русским Черноморским флотом. В августе 1917 года Керенский послал его в Англию. Оттуда он отправился на британском крейсере в Канаду, а несколько позже — специальным вагоном — в Нью-Йорк и Вашингтон, где он встречался с президентом Вильсоном и с высокопоставленными морскими офицерами. Из Америки Колчак перебрался в Японию, где через посредство британского посла сэра Конингама Грина предложил свои услуги английской армии. Англичане послали его в Месопотамию. В Сингапуре его догнала телеграмма с приказом вернуться в Пекин. Оттуда его направили в Сибирь. Вскоре он стал военным министром в омском антибольшевистском правительстве, в которое входили эсеры и которое пользовалось поддержкой англичан, французов и чехо-словаков. Ночью 17 ноября 1918 года Колчак произвел переворот, арестовал В. М. Зензинова, Н. Д. Авксентьева и других министров-эсеров, изгнал социалистов из правительства и провозгласил себя «Верховным правителем» России. Французы и чехословаки, подозревая скрытые интриги англичан в этом военно-монархическом перевороте, обернулись против Колчака и, по всей вероятности, наряду с большевиками несут ответственность за печальный конец адмирала. Британское правительство предпочитало видеть в Сибири военный режим13. Неизвестно, да и не важно, был ли колчаковский переворот непосредственно вдохновлен местными представителями английского правительства. Во всеобщем хаосе, в который была погружена Россия, идея сильной власти не могла не казаться целесообразной в глазах иностранцев. Но в социалистическом климате России исключение социалистов из антибольшевистского правительства была водою на мельницу Ленина. Колчак обещал созвать Учредительное Собрание, а между тем арестовал правого эсера Виктора Чернова, бывшего в январе 1918 года председателем однодневного Учредительного Собрания. Это давало хороший материал советским сатирикам.

Генерал Деникин на Северном Кавказе, генерал Юденич в Эстонии и генерал Миллер в Архангельске признали Колчака своим главнокомандующим. Деникин зашел в подчинении так далеко, что просил адмирала о прибавке жалования. Колчак наложил на его прошение одобрительную резолюцию зелеными чернилами, необходимо дать такое же жалование, как начальнику штаба при главнокомандующем14. Большую часть денег и вооружения поставляла антисоветским силам Англия. Две тысячи британских офицеров и унтер-офицеров служили у одного Деникина. Их задача, как сообщил 16 декабря 1919 года Уинстон Черчилль, выступая в Палате общин, ограничивалась «инструктажем и наблюдением за распределением и использованием британских военных материалов». На другой день он заявил в Палате: «Миссия прилагает все усилия, чтобы реорганизовать железнодорожный транспорт, и с этой целью военное министерство посылает в Россию на полмиллиона фунтов стерлингов технических материалов и на такую же сумму продовольственных товаров и одежды». Гораздо раньше, 21 мая 1919 года, газета «Мансчестер Гардиан» сообщала о «весьма ценной помощи», оказываемой генералу Деникину: «Великобритания поставляет полное снаряжение с винтовками и орудиями для 250000 человек».

Оказывая такую поддержку врагам большевизма, Британия приобрела достаточное влияние в России, чтобы служить центром связи, координирующим удары, сыпавшиеся на Советскую Россию. Ее задача осложнялась личным соперничеством в лагере белых, местным патриотизмом, расстоянием и политическими интригами. Деникин, например, должен был принимать во внимание автономизм, процветавший среди казаков, составлявших становой хребет его армии. Присутствие иностранцев и иностранных войск мешало белым генералам выступать в роли спасителей нации. У большевиков не было иностранных советников, и они могли рядиться в защитников России, что было для них странно, но весьма выгодно. Генералы стояли за помещиков, за великорусскую гегемонию над национальными меньшинствами, за ограничение гражданских свобод, за классический капитализм XIX века. Но падение царизма привило людям вкус к новой жизни. Генералы начали гражданскую войну, потому что были уверены, что большевизм несет с собою крушение их образа жизни. Для этой уверенности у них были все основания. Но дело их было заранее проиграно. Режим Керенского уничтожил старый порядок, а с ним и все возможности реставрации. После Керенского оставался выбор: новые красные или старые белые. Народ предпочел неизвестное. Слабость большевиков привела к хаосу, поэтому массы ассоциировали свободу с советами. Крестьяне не могли предвидеть, что безвозмездный раздел земли, проведенный в 1917–1918 гг., обернется в 1929 году насильственной коллективизацией. Все это было колоссальным преимуществом для большевиков.

Вопрос вооружения не представлял больших трудностей. Четыре тяжелых орудия, например, которые были закончены во время Первой мировой войны, стояли без дела на дворе Путиловского завода в Петрограде. Русская промышленность могла выпускать достаточное количество артиллерии. Знаменитый оружейный завод в Туле оставался в руках у большевиков, и Ленин сам следил за его работой. Председатель тульского губисполкома Г. Н. Каминский, впоследствии нарком здравоохранения, расстрелянный Сталиным, имел особые полномочия и мог звонить прямо Ленину в случае трудностей. В апреле 1918 года он сообщил Ленину «о тяжелом продовольственном положении рабочих на тульском оружейном и патронном заводах и о недостатке денежных знаков для выдачи зарплаты». Ленин немедленно принял меры15. Кроме того, советы широко использовали трофейное вооружение. В двадцатых годах, когда в СССР еще не было своих танков, на майском и ноябрьском парадах на Красной Площади шли английские танки, захваченные у Деникина. Запасы цветных металлов и другого сырья, созданные еще при царе и при Временном правительстве, остались большевикам, которые ими и воспользовались во время гражданской войны и после нее.

Россия обладала большими ресурсами живой силы, большая часть которых прошла элементарную военную подготовку. На гражданской войне главным оружием были винтовки и штыки, сабли и шашки, немного артиллерии, устаревшие пулеметы на тачанках, а кое-где — единичные танки, бронепоезда и канонерские лодки. Однажды, когда наездники Деникина, в дни знаменитого «рейда Мамонтова» совершили прорыв в глубокой тыл большевиков, Ленин предложил использовать низко летящие аэропланы против конницы. Он где-то читал об этом и интересовался мнением «ученых военных», возможно ли это технически16. Ответ, очевидно, последовал отрицательный. В том же сентябре 1919 года Троцкий обратился с призывом «Пролетарий — на коня!», в результате которого начались походы конармии Буденного.

Ввиду второстепенной роли военной техники, самую большую роль играл боевой дух войск. В 1923 году, удалившись на озеро Балатон в Венгрии, генерал Деникин поверял бумаге свои тяжелые воспоминания о гражданской войне: «Русская жизнь этого периода (лето 1918 года) являет разительную аномалию народной психологии, вышедшую из недостаточно развитого политического и национального самосознания русского народа. На огромном пространстве страны возник десяток правительств и десяток армий, отмеченных всеми цветами политического спектра, начиная с Красной и кончая Южной. Все они производили мобилизации на занятых ими территориях. Во все шел народ — с превеликим нежеланием, оказывая пассивное, очень редко активное сопротивление, но все же шел и воевал, проявляя то высокую доблесть, то постыдное малодушие; бросал «побежденных», переходил к «победителям» и менял красную кокарду на трехцветный угол и наоборот с такою легкостью, как будто это были только украшения форменной одежды… Все усилия красных, белых и черных вождей придать борьбе характер народный не увенчались успехом. За все пять лет русской смуты происходил глубокий внутренний процесс разложения и сложения социальных слоев, были вспышки народного подъема, но вооруженной народной борьбы еще не было».

К этим печальным размышлениям, нормальным для побежденного вождя, Деникин присовокупил ряд мыслей о Красной Армии. Он нашел, что она напоминает старую русскую армию, потому что она «строилась исключительно умом и опытом старых царских генералов». Троцкий и другие комиссары играли лишь роль «надзирателей». Генералы «дали разум», большевики «внесли волю». Так как в обоих лагерях были те же люди, с теми же знаниями, победа зависела от силы воли. Большая часть царских офицеров лояльно служила коммунистам. Деникин пишет: «От своих единомышленников, занимавших видные посты в стане большевиков, мы решительно не видели настолько реальной помощи, чтобы она могла оправдать их жертву… За 2 1/2 года борьбы на Юге России я знаю лишь один случай умышленного срыва крупной операции большевиков, серьезно угрожавшей моим армиям»17. Большевики брали семьи царских офицеров в заложники и иногда расстреливали колеблющихся командиров в назидание другим.

Ленин санкционировал и защищал использование старого офицерства. «Некоторые наши товарищи, — говорил Ленин 12 марта 1919 года в Петрограде, имея в виду Сталина и бухаринцев, — возмущаются тем, что во главе Красной Армии стоят царские слуги и старое офицерство… Вопрос о специалистах должен быть поставлен шире. Мы ими должны пользоваться во всех областях строительства, где, естественно, не имея за собой опыта и научной подготовки старых буржуазных специалистов. Сами своими силами не справимся. Мы не утописты, думающие, что дело строительства социалистической России может быть выполнено какими-то новыми людьми, мы пользуемся тем материалом, который нам оставил старый капиталистический мир. Старых людей мы… подвергаем бдительному надзору пролетариата и заставляем выполнять необходимую нам работу. Только так и можно строить. Если вы не можете построить здание из оставленного нам буржуазным миром материала, то вы вообще его не построите, и вы не коммунисты, а пустые фразеры»18.

Ленин и Троцкий нанимали на службу опыт царских военных и старались совместить его со своим энтузиазмом. Хотя этим энтузиазмом была охвачена лишь малая часть Красной Армии, в условиях всеобщего безразличия было достаточно и немногих воодушевленных людей. Эти немногие были членами коммунистической партии или сочувствующими. Некоторые вступали в партию, чтобы спасти себе жизнь или стать мелкими диктаторами при большой диктатуре. Но опасность, угрожавшая коммунистам, превосходила шансы на спасение, потому что когда неприятель прорывал линию обороны, у членов партии не было иного выхода, как выстоять или умереть. Ни один солдат не мог сказать, что коммунисты используют его как пушечное мясо: коммунисты сами были первой поживой пушек. Страх всегда распространяется по полю боя заразной болезнью. Когда офицер колеблется, весь отряд может обратиться в бегство. Но и храбрость тоже заразительна. Когда коммунисты стояли насмерть или наступали под вражеским огнем, те, что бывали позади, нередко являлись достаточно мужественными людьми, чтобы не отступать.

Коммунистическая партия была советским боевым авангардом в гражданской войне. Ленин заботился о его твердости. В «Правде» за 21 сентября 1919 года он одобрил предложение Зиновьева о чистке партии, «по примеру Петербурга», «от примазавшихся» и об усиленном привлечении в партию «всех лучших элементов массы рабочих и крестьян». Коммунистов научили вести политические беседы в армии в свободные часы. Но их главной задачей было показывать пример героизма в бою. Струсившему члену партии угрожал расстрел.

Политический элемент подчеркивался и тем, что Ленин назначал на различные фронты штатских комиссаров. На одном фронте был Троцкий, на других — Л. Каменев, Сталин, Орджоникидзе, Сокольников и др. На каждом фронте был свой реввоенсовет, в котором преобладали большевики. Ленин, работавший в тесном контакте с комиссарами и реввоенсоветами, с Политбюро и военспецами, выполнял функцию верховного координатора по делам стратегии, подбодряя и заражая энергией одних, ругая и смещая с поста других. В августе 1918 года, например, он телеграфировал астраханскому губисполкому (копия губернской организации коммунистов): «Неужели правда, что в Астрахани уже поговаривают об эвакуации? Если это правда, то надо принять беспощадные меры против трусов и немедленно выделить надежнейших и твердых людей для организации защиты Астрахани…»19

Телеграмма от 20 октября 1918 года в Арзамас, главнокомандующему Вацетису: «Крайне удивлены и обеспокоены замедлением с взятием Ижевского и Боткинского». (Речь идет о подавлении мятежа на двух заводах в Вятской губернии, который начался в августе 1918 года.) «Просим принять самые энергичные меры к ускорению. Телеграфируйте, что именно предприняли. Предсовнаркома Ленин. Председатель ВЦИК Свердлов»20. К середине ноября Ижевск и Воткинск были взяты.

Ленин Вацетису, 23 декабря 1918 года: «Совет обороны запрашивает: 1) Верно ли, что в боях в районе Балашова недели две назад нашими частями в продолжение 2–3 дней сдано противнику 25–30 орудий, и если это верно, что сделано Вами для привлечения виновных к ответственности и предотвращения подобных явлений? 2) Верно ли, что две недели назад издан Вами приказ о взятии Оренбурга, и если это верно, почему приказ не приводится в исполнение? 3) Что сделано для того, чтобы упрочить положение наших частей в районе Перми, требующих от Центра срочной помощи?»21

Ленин Троцкому, в Курск по месту нахождения, 2 или 3 января 1919 года: «Из оперативной сводки начальника штаба Кавказского фронта № 4873 видно, что красновцы заняли Райгород на берегу Волги южнее Сарепты, угрожая, во-первых, нашим военным грузам, идущим из Владимировки в Царицын, во-вторых, целости линии Астрахань — Саратов. Просьба принять меры. Из той же оперативной сводки видно, что английский флот, силой четырех судов, обстрелял Старотеречную, южнее Астрахани, зажег две наши баржи и ушел невредимым в море, захватив наше госпитальное судно «Алескер» с медицинским персоналом. Где наш флот и что он делает? Ленин»22. (В примечании сказано, что телеграмма написана Сталиным и подписана Лениным. Троцкий, находившийся под Курском, вряд ли мог знать, что творилось на Каспийском море, или сделать что-нибудь в связи с происходившими там событиями. Сталин и Зиновьев все время пытались настроить Ленина против Троцкого, что им на этот раз, по-видимому, и удалось.)

2 марта 1919 года, в Москве, Ленин выступил с приветственной речью на открытии I конгресса Коммунистического Интернационала. 4 марта он выступил перед делегатами, большинство которых — за исключением русских — представляло слабые или вообще несуществующие иностранные партии, с кратким изложением тех доводов, которые он сформулировал раньше в брошюре «Пролетарская революция и ренегат Каутский». Конгресс прошел скучно.

Но Ленин бодро, а иногда и просто наивно, занимался пропагандой. 12 марта он говорил в Петроградском совете: «Мы видим, что Советы приобретают на Западе все большую и большую популярность, и за них борются не только в Европе, но и в Америке. Повсюду создаются Советы, которые рано или поздно возьмут власть в свои руки. Интересный момент переживает сейчас Америка, где создаются Советы». На VIII съезде РКП(б) Ленин сообщил более достоверную новость: большевистская революция произошла в Венгрии. «Мы уверены, — сказал он при закрытии съезда, — что это будет наше последнее трудное полугодие. Нас особенно укрепляет в этой уверенности то известие, которое мы на днях сообщили съезду — известие о победе пролетарской резолюции в Венгрии. Если до сих пор Советская власть побеждала только внутри среди входивших в состав бывшей Российской империи народов, если до сих пор близорукие люди, особенно трудно расстающиеся с рутиной, со старыми привычками мысли (хотя бы они и принадлежали к лагерю социалистов), могли думать, что только особенности России вызвали этот неожиданный поворот к пролетарской советской демократии, что в особенностях этой демократии, быть может, отражаются, как в кривом зеркале, старые особенности царской России, — если такое мнение еще могло держаться, то теперь оно разрушено до основания… Трудности венгерской революции, товарищи, громадны. Эта маленькая по сравнению с Россией страна гораздо легче сможет быть задушена империалистами. Но каковы бы ни были трудности, несомненно стоящие еще перед Венгрией, мы имеем здесь, кроме победы Советской власти, нашу моральную победу… издыхающий зверь международного империализма… погибнет и социализм победит во всем мире»23.

Венгрия и Россия, конечно, отличались друг от друга. Но и в буржуазной Венгрии и в царской России капиталистический класс был слаб. Это обстоятельство, плюс пережитки феодальной экономики и феодального мировоззрения, делало обе страны особо уязвимыми. В десятые годы Ленин считал, что в России (и в Китае) необходимо дальнейшее развитие капитализма, соглашаясь с Марксом, что только страны, достигшие полной меры развития капитализма, можно считать созревшими для коммунизма. Таков был тезис его книги Империализм: монополистический капитализм послужит прямым путем к социализму. Но после захвата власти в России и поражения германской революции 1918 года оказалось, что все происходит совсем наоборот. Чем слабее капитализм и чем сильнее феодализм, тем больше шансов на успех у резолюции. В такой ситуации обычно необходим добавочный политический фактор, чтобы осуществить революцию. В России этим фактором было падение царизма, в Венгрии — падение империи Габсбургов. Оба события привели к анархии в достаточной степени, чтобы подорвать государство и облегчить мятежникам путь к власти. Из-за малых размеров Венгрии, делавших ее более чувствительной к давлению извне, судьбы двух революций — венгерской и русской — разошлись, но Ленин надеялся заставить их сойтись.

22 марта в 5 часов вечера Ленин попросили к радиоаппарату. Говорила Чепельская радиостанция в Будапеште. Через 20 минут Москва ответила: «Ленин у аппарата. Прошу к аппарату тов. Бела Куна». Из Будапешта ответили, что Кун занят на совещании. Вместо него говорил Эрнст Пор: «Венгерская Советская республика предлагает русскому Советскому правительству вооруженный союз против всех врагов пролетариата. Просим немедленного сообщения о военном положении»24.

Ленин понял: Венгрии была нужна военная поддержка. Но он не хотел рисковать. Ему нужны были гарантии. Поэтому 23 марта он послал Куну радиограмму: «Сообщите, пожалуйста, какие Вы имеете действительные гарантии того, что новое венгерское правительство будет на самом деле коммунистическим, а не только просто социалистическим, то есть социал-предательским? Имеют ли коммунисты большинство в правительстве. Когда произойдет съезд Советов?..»

Чтобы не подумали, что он требует точной венгерской копии русской советской системы, Ленин прибавил: «Совершенно несомненно, что голое подражание нашей русской тактике во всех подробностях при своеобразных условиях венгерской резолюции было бы ошибкой. От этой ошибки я должен предостеречь, но я хотел бы знать, в чем Вы видите действительные гарантии»25. Сомнения Ленина вызывались тем, что в кабинет Куна входило несколько мягкотелых социал-демократов. Однако скоро он перестал колебаться: коммунистическая Венгрия открывала перед ним розовые дали. Европейский континент бурлил. Армии склонялись к мятежу. Надеждой красных все еще оставалась Германия. Цитируя в своей речи статью из «Франкфуртер Цайтунг» от 23 марта, Ленин говорил: «…Искра может каждое мгновение перелететь из Будапешта в Вену и, может быть, даже в Прагу и дальше…» Если Москва сможет спасти Венгрию, считал Ленин, Европа сможет спасти Россию. Чтобы спасти Венгрию, по мнению Кремля, надо было пересечь Румынию, отделявшую советскую Украину от красной Венгрии. 26 марта советский главнокомандующий Вацетис телеграфировал Антонову-Овсеенко, руководившему операциями вокруг Киева, чтобы тот установил «прямой тесный контакт с советскими армиями в Венгрии»26. Несколько недель прошло в приготовлениях и «прощупывании» врага. 13 мая Ленин телеграфировал Куну: «Вчера украинские войска, победив румын, перешли Днестр»27. Красная Армия была на пути в Венгрию. Атаману Григорьеву, вождю крестьянских партизан, воевавшему на стороне большевиков под Херсоном и Одессой, был дан приказ предпринять поход на Бессарабию, аннексированную в январе 1918 года румынами.

Как раз в этот момент атаман Григорьев выступил против большевиков, вероятно из-за насильственной мобилизации крестьян в Красную Армию и конфискации зерна. Москва вынуждена была отправить войска на борьбу с ним. Еще более сильным ударом по советской мечте о походе в Венгрию через Румынию было мартовское наступление Колчака, продвинувшегося из Сибири до самой Волги. В апреле он был совсем близко. Западная печать сообщала, что он идет на Москву. Одновременно с Колчаком начал наступление Деникин, занявший Донбасс. В мае Юденич повел свои русские и эстонские части на Петроград. 18 июня Ленин послал Бела Куну шифрованную депешу через Чичерина, советуя начать мирные переговоры с Антантой28. Венгерское коммунистическое правительство Куна пало 1 августа 1919 года.

Советской России приходилось думать о своей собственной безопасности. Весна 1919 года принесла с собой величайшую угрозу. Попытки раздуть революционный огонь за границей пришлось оставить. Ленин сыпал телеграммами. Сокольникову, в реввоенсовет Южного фронта, 20 апреля: «Я крайне обеспокоен замедлением операций против Донецкого бассейна и Ростова. Ускорение необходимо, но, конечно, лишь с серьезными силами… Верх безобразия, что подавление восстания казаков затянулось. Отвечайте подробнее»29. Казаки выступили на стороне Деникина.

Командующему Украинским фронтом, 22 апреля 1919 года: «Сокольников телеграфирует мне, что Деникин в Донбассейне великолепно использовал отсрочку, укрепился и собрал более свежие силы, чем наши. Опасность громадная… Из материалов Подвойского я вижу, что военного имущества на Украине, даже не считая Одессы, имеется масса, надо не копить его, а тотчас формировать и донецких рабочих и новые части для взятия Таганрога и Ростова. Мобилизовали ли вы всех офицеров на Украине? Во что бы то ни стало надо быстро и значительно увеличить силы против Деникина. Телеграфируйте подробнее и заставьте ваших шифровальщиков шифровать аккуратнее, чтобы все можно было понять»30.

Ленин Украинскому советскому правительству, 24 апреля 1919 года: «Во что бы то ни стало, изо всех сил и как можно быстрее помочь нам добить казаков и взять Ростов, хотя бы ценой временного ослабления на западе Украины, ибо иначе грозит гибель»31.

Несмотря на это распоряжение, Ленин в тот же день приказывает реввоенсовету Запфронта возвратить Вильно, занятый белыми. Через 24 часа он приказывает Антонову (копия Раковскому, Подвойскому, Каменеву) «перебросить украинские войска для взятия Таганрога обязательно тотчас и во что бы то ни стало».

В конце апреля 2-я Украинская советская армия отбила у Деникина несколько французских танков и прислала один в подарок Ленину. Это был старый обычай — слать образцы трофеев в подарок монарху. Ленин воспользовался случаем для пропаганды. «Этот подарок дорог нам всем, дорог рабочим и крестьянам России, как доказательство геройства украинских братьев, дорог также потому, что свидетельствует о полном крахе казавшейся столь сильной Антанты»32. У этой телеграммы были три задачи: она должна была доказать прочность русско-украинской дружбы, от которой зависела победа над Деникиным, заклеймить Деникина как иностранного агента и пробудить надежду на скорую победу. В то же время Ленин распорядился, чтобы редакция «Правды» детально доказала, что эсеры, игравшие важную роль на Украину, были настроены в пользу кулачества и отделения от России, таким образом помогая Деникину, Колчаку и буржуазии33. Эсерам вменялось в вину то, что «объективно» они помогали белым, так как «дробили» силы революции.

Коммунисты рассылались по всем фронтам. М. М. Костеловская получила назначение на Восточный фронт в качестве начальника политотдела Второй армии. Она обратилась к Ленину с вопросом: как понимать это назначение? Он ответил: «Понимать так, как есть: решение ЦК. Времена военные. Все — но наиболее трудное» 34.

Воли Ленин не давал никому. «Не капризничайте, — писал он Бадаеву, бывшему в то время комиссаром продовольствия Петроградской трудовой коммуны, — Вы не барышня. Работайте, отставку не принимаем. Вперед исполняйте все распоряжения центра и не говорите неприличного вздора о «происках». Привет! Ленин»35.

У Ленина были длинные руки. Поток его телеграмм сообщал прифронтовым советам и провинциальным комиссариатам чувство лихорадочной спешки, владевшее им. Он наказывал, награждал, хвалил, увольнял, пересылал с места на место, объявлял выговоры. Закон диктатуры требовал, чтобы ее вождь казался вездесущим. Не будучи в состоянии всего сделать лично, он колким и властным словом заставлял выполнять свою волю. 6 мая Ленин дал нагоняй реввоенсовету Южфронта за промедление с подавлением восстания Григорьева. «Не послать ли еще добавочные силы чекистов? Телеграфируйте подробнее»36.

В середине мая Юденич подошел к Петрограду — колыбели революции. Ленин не терпел самостоятельных действий со стороны петроградских властей, хотя руководителем там был сам Зиновьев. Он телеграфировал Зиновьеву, требуя «исчерпывающего ответа»: по каким соображениям было решено эвакуировать некоторые заводы Петрограда и окрестностей? Кем и почему дано было распоряжение о потоплении судов? Сколько рабочих мобилизовано и сколько осталось на заводах? Используются ли на нужды обороны все мобилизованные?37

Спешная телеграмма в реввоенсовет Южфронта, 19 мая: «Наступление на Петроград удесятеряет опасность и крайнюю необходимость подавить восстание» — Григорьева — «немедленно, во что бы то ни стало… Прибывают ли отправленные к вам воронежские и тамбовские коммунисты, не надо ли еще подкреплений и каких именно? Проволочки опасны чрезвычайной. Пред совнаркома Ленин»38.

С запада и юга угрожала опасность. Внезапно на востоке занялась заря победы. Колчак, шедший на Москву, был приостановлен. Его армия стала разлагаться. Ленин с трудом верил сообщениям об этом. Он хотел подтверждения. 12 мая он телеграфирует в реввоенсовет Пятой армии: «Ручаетесь ли, что не преувеличены приписываемые вам сообщения о разложении колчаковцев и массовом переходе их к нам? Если да, то какие меры приняты, во-первых, для ускорения наступления и закрепления победы, во-вторых, для рассылки во все части и Восточного и Южного фронта способных поднять дух нашей армии перебежчиков от Колчака, испытавших его зверства?»39 Сообщения оказались верными. Колчак отступал. Как раз когда Верховный совет союзников в Париже признал его «Верховным правителем» России, власть его пошатнулась.

С другой стороны, на Украине быстро продвигался вперед генерал Деникин. 25 июня он взял Харьков. 1 июля красные оставили Царицын. В Петрограде уже чувствовалось дыхание Юденича. Ожидания Ленина, что первая половина 1919 года будет «последним трудным полугодием», не оправдались. «Вторая половина 1919 года была еще тяжелее первой», — писала Крупская40.

Примечания:

1 Об этом мне рассказывал сам Чичерин, сказавший, что Ленин употребил немецкое выражение, говоря о мировом капитализме.

2 Francis David Я. Russia From the American Embassy. New York, 1921. P. 307.

3 Там же. С. 311.

4 Полный текст впервые опубликован в книге: Фишер Л. The Soviets in World Affairs. Appendix. II. 3. 836. Французский оригинал документа был передан мне в 1929 году библиотекарем британского министерства иностранных дел. Уинстон Черчилль (The Aftermath. New York, 1929. P. 167–168) описывает конвенцию, не цитируя ее текста. О ней упоминает Кросби в парижской телеграмме № 2955 от 27 декабря 1917 г. (Foreign Relations 1918, Russia. Vol. II. P. 597–598), а также: Джордж Ф. Кеннан. Russian Leaves the War. P. 179–180 note.

5 Bay Stannard Baker. Woodrow Wilson and World Settlement, Written From His Unpublished and Personal Material. London, 1923. Vol. I. P. 166.

6 Запись беседы, имевшей место в кабинете министра иностранных дел С. Пишона на Кэ д'Орсэ 16 января 1919 года, приведенная в Протоколах Комиссии по международным отношениям Сената США; Документ Сената № 106, с. 1235.

7 Major-General Sir С. Е. Callwell. Field-Marshal Sir Henry Wilson, His Life and Diaries. Vol. II. P. 164.

8 Major-General Sir С. Е. Callwell. Field-Marshal Sir Henry Wilson, His Life and Diaries. Vol. II. P. 168.

9 Senate Document 106.

10 British Blue Book. The Evacuation of North Russia, 1919. Cmd. 818.

11 Из секретных архивов министерства иностранных дел Колчака, захваченных в Омске и Иркутске Красной Армией и перевезенных в московский наркомат иностранных дел, в котором мне позволили в 1928 году их просмотреть, сделать выписки и часть из них сфотографировать.

12 Последние дни колчаковщины: Сборник документов Центрархива. М., 1926. С. 95–100.

13 Ullman Я.И. Anglo-Soviet Relations, 1917–1921. Intervention and the War. P. 273.

14 Fischer L. Soviets in World Affairs. Vol. I. Op. p. 205.

15 Ленинский сборник. Т. 36. С. 72.

16 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 36. С. 472.

17 Генерал А. И. Деникин. Очерки русской смуты. Берлин, 1924. Т. 3. С. 143–145. На первом томе этого труда Ленин оставил пометку: «Автор подходит к классовой борьбе, как слепой щенок».

18 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 24. С. 35–36.

19 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 35. С. 293.

20 Там же. С. 307.

21 Там же. С. 312.

22 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 35. С. 314.

23 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 24. С. 176–179.

24 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 24. Примеч. на с. 768.

25 Там же. С. 183. Немецкий оригинал воспроизводится против с. 180 того же издания.

26 Цитируется по архивам советского военного комиссариата. См.: Fischer L. The Soviets in World Affairs. Vol. I. P. 194.

27 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 36. С. 468.

28 Там же. Т. 36. С. 471. Эта телеграмма была впервые опубликована в 1954 году, на венгерском языке, в вышедшем в Будапеште сборнике под названием «Ленин о Венгрии».

29 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 35. С. 315.

30 Там же. С. 316.

31 Там же. С. 318.

32 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 35. С. 322.

33 Там же. С. 321.

34 Ленинский сборник. Т. 36. С. 75.

35 Там же. С. 75.

36 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 35. С. 324.

37 Там же. С. 326.

38 Там же. С. 327.

39 Там же. С. 325.

40 Воспоминания. Т. 2. С. 392.

 


 

 

25. МИР — ЭТО ОРУЖИЕ

Казалось, что резолюции, только что вышедшей из пеленок, было суждено погибнуть под ударами врага. «Особенно тяжелы были сентябрь, октябрь, начало ноября, — писала в 1938 году Крупская. — …Белые решили овладеть центрами Советской власти — Москвой и Питером. С юга стал надвигаться Деникин, захвативший ряд важнейших пунктов на Украине, с запада стал продвигаться Юденич, он подошел уж было к самому Питеру. Победы белых воодушевляли притаившихся врагов. В конце ноября в Петрограде была вскрыта контрреволюционная организация, связанная с Юденичем и субсидировавшаяся Антантой». Как жене Ленина, Крупской были известны вещи, о которых мало кто знал. «Все время, пока побеждали Деникин и Юденич, — писала она, — на имя Владимира Ильича приходила масса анонимных писем, содержавших в себе ругань, угрозы, карикатуры. Интеллигенция еще колебалась… Анархисты, поддержанные эсерами, 25 сентября устроили в помещении МК РКП(б), в Леонтьевском переулке, взрыв, во время которого погиб ряд наших товарищей».

Из отдельных людей надо было выковать армию, из служащих — правительство. Голод правил городом и всей страной. «И хоть ни на минуту не ослабевала у Ильича уверенность в победе, — продолжает Крупская, — но работал он с утра до вечера, громадная забота не давала ему спать. Бывало, проснется ночью, встанет, начнет проверять по телефону: выполнено ли то или иное его распоряжение, надумает телеграмму еще какую-нибудь добавочную послать. Днем мало бывал дома, больше сидел у себя в кабинете: приемы у него шли. Я в эти горячие месяцы видела его меньше обыкновенного, мы почти не гуляли, в кабинет заходить не по делу я стеснялась: боялась помешать работе»1

В кремлевской столовой Ленин не обедал, чтобы не тратить времени на разговоры с коллегами. Крупская приносила ему обед из столовой, осторожно ступая по обледеневшему кремлевскому тротуару с буханкой черного хлеба под мышкой и полным судком супа в руках. Но хотя ходила она в столовую так, чтобы вернуться вовремя к обеду или ужину, придя домой, она обычно не заставала Ленина. Тогда М. И. Ульянова звонила в кабинет Ленина и приглашала его обедать. Он обещал прийти немедленно. Через 10–15 минут ему звонил приемный сын А. И. Ульяновой-Елизаровой, Гора: «Владимир Ильич, когда же вы придете? Суп стынет, а мы у стола сидим голодные и ждем». Бывали случаи, когда это не действовало, и спустя некоторое время 13-летний Гора бежал в кабинет и приводил Ленина домой. «Ну, где ваш остывший суп?» — говорил Ленин. «Теперь сиди и жди: отправили на плиту подогревать», — отвечала М. И.

Ленин никогда не принимал участия в длинных обедах в семь блюд и шестнадцать тостов, без которых не обходились Сталин и Хрущев. Он редко ходил в театр или на концерт. Осенью 1919 года он появился на концерте, устроенном в Большом театре для партактива столицы. Выступали Шаляпин, Нежданова, Собинов, Гельцер и другие. Ленин сидел в партере. На нем было пальто, в театре было холодно. Когда спустили занавес, публика заметила его и кто-то закричал: «Да здравствует вождь мировой революции Владимир Ильич Ленин!» Ленин быстро покинул зал через боковую дверь2.

Главный покровитель искусств наркомпрос Луначарский вспоминал: «В. И. несколько раз бывал в театре, кажется исключительно в Художественном…» Луначарский одно время устраивал концерты у себя на квартире: выступал Шаляпин, Кусевицкий, квартет Страдивариуса. «Я много раз звал Владимира Ильича, но он всегда был очень занят. Один раз прямо мне сказал: «Конечно, очень приятно слушать музыку, но, представьте себе, она меня расстраивает. Я ее как-то тяжело переношу».

Библиотекарша Ленина рассказывает, что он требовал газеты, журналы, иностранные брошюры, словари, книги об Индии, теоретические, исторические и философские работы, но никогда не просил романов3. «Занят», — отвечал он, когда ему предлагали что-нибудь прочесть или приглашали куда-нибудь. Жизнь Ленина состояла из войны и политики, сливавшихся в одно. Моменты отдыха были редки. «В конце 1919 года к нам часто стала приходить Инесса Арманд, с которой Ильич особенно любил говорить о перспективах движения, — пишет Крупская. — У Инессы старшая дочь уже побывала на фронте, чуть не погибла во время взрыва 25 сентября в Леонтьевском переулке. Помню, как Инесса пришла к нам однажды с младшей дочерью, Варей, совсем молодой тогда девушкой, потом ставшей преданнейшим членом партии». При ней и при домашней работнице Олимпиаде Ленин любил поговорить о светлом коммунистическом будущем. В присутствии женщины, которую он любил, и ее дочери он позволял себе помечтать о лучших временах.

Бывали ли у Ленина минуты тоски? Страдал ли он от одиночества в долгие часы бессонницы? Об этом нет никаких данных, и можно лишь предполагать, что и ему не были чужды минуты человеческой слабости. Как бы то ни было, в личных эмоциях, в отличие от политических страстей, Ленин был весьма сдержан. Его поздравительная телеграмма Троцкому по поводу взятия Казани в 1918 году поразила адресата своим восторженным тоном, как позже писал сам Троцкий4. Такой приподнятый тон был необычен для Ленина. Он не часто предавался восторгу или крайней скорби, не допуская в себе чувств, с которыми не смог бы совладать. Не разрешал он себе и угнетающих сомнений. У других, например у Чичерина, такие сомнения бывали. Он писал Ленину 12 октября 1919 года по поводу новой книги Каутского «Терроризм и коммунизм»: «Поскольку успеваю читать нашу литературу, мне кажется, что у нас недостаточно освещена роль государственного капитализма при пролетарской политической власти… У нас еще не коммунизм, а государственный капитализм». Ленин отвечал: «У нас борьба первой ступени перехода к коммунизму с крестьянскими и капиталистическими попытками отстоять (или возродить) товарное производство».

Описывая советскую систему, Чичерин отметил «неравенство вознаграждения вплоть до сдельной платы, с формами принуждения, иногда воспроизводящими старый режим, с централизацией управления даже производством при ограничении заводского самоуправления».

Ленин написал на полях: «Это не признак капитализма. Это от форм борьбы противника и от уровня культуры, а не от капитализма. К сожалению, почти нет настоящей централизации».

Чичерин доказывал: «У нас Красная Армия государственного капитализма с аппаратом весьма сильного принуждения, а не армия коммунизма».

Ленин трижды подчеркнул эти слова в тексте и на полях и оставил пометку: «??? Это уже совсем неверно»5.

Не то чтобы Чичерин лучше Ленина разбирался в советской политике, или чтобы Ленин писал с осторожностью — для печати. И письмо Чичерина и ленинские пометки на нем увидели свет лишь много лет спустя. Но Ленин, пророк «отмирающего государства», отказывался признать даже наедине с самим собою, что его детище — государственный капитализм, а не какая-то форма коммунизма. Ленин не слушал музыки, не произносил ереси, не замечал отступлений. Он стремился к одной цели: победить в гражданской войне. Как беговой рысак, он носил на глазах шоры.

На деле, однако, он умел посмотреть в лицо неприятной истине. В этом отношении характерен его доклад Моссовету 3 апреля 1919 года: «Мы опять переживаем чрезвычайно трудное положение… Ростов… оказывается окруженным полукругом». Гинденбург, несмотря на конец войны, помогает союзникам в Латвии. Взорван водопровод в Петрограде. Попытка разобрать железнодорожные пути сделана недалеко от Самары, хлеб с востока, шедший в советские города, достался Колчаку. Пассажирское движение на всех линиях прекращено, чтобы облегчить подвоз товаров, и это дало улучшение, «как ни клевещут наши враги». На Украине крестьяне так запуганы немцами, что не смеют взять помещичьи земли, несмотря на уход немцев. Эсеры и меньшевики повсюду саботируют военные и экономические усилия Советской власти. «В последнее время Советская власть стала закрывать их газеты и арестовывать их самих. Некоторые товарищи-рабочие, наблюдая это, говорят: «Значит неправы были те большевики, — к их числу принадлежу и я, — которые вовлекли нас в известную уступку мелкобуржуазной демократии. Для чего мы делали уступки, если мы теперь должны закрывать их газеты и арестовывать их? Разве в этом есть последовательность?»

«На это я отвечу следующее. В такой стране, как Россия, где мелкобуржуазные элементы ведут все сельское хозяйство, в такой стране без поддержки мелкобуржуазного слоя мы долго продержаться не можем. Этот слой в настоящее время идет не прямым путем к цели, а зигзагами. Если я преследую неприятеля, который идет не прямым путем, а зигзагами, то и я, чтобы настигнуть неприятеля, должен идти зигзагами».

Кремль дорожит этой ленинской тактикой и применяет ее во внутренней и во внешней политике.

Деревня беспокоила Ленина. Деревенские коммунисты смешивали кулака, живущего чужим трудом, с середняком, живущим своим трудом. «И у мелкого хозяина, — говорил Ленин, — ни один социалист в мире никогда не предполагал отнимать собственность. Мелкий хозяин будет существовать долгие годы».

Деревенские коммунисты, проводившие политику крайностей, считали военный коммунизм коммунизмом воинствующим и угнетали середняка. Но Ленин, объяснявший Чичерину, что советская система это ступень перехода к коммунизму, предпочитал середняцкий хлеб коммунистическому подавлению частной собственности. Он был гибкий политик-практик. «Сила Советской власти, — говорил он рабочим, — покоится на доверии и сознательном отношении рабочих…» и на том, «что дело близко к победе во всем мире»6.

Крестьян было слишком много, чтобы их раздавить, и поскольку они делали зигзаги между приятием и неприятием большевизма, Ленин делал зигзаги вместе с ними и закрывал глаза на частный капитализм, чтобы не погибла та система, которую он звал коммунистической. Он даже отменил некоторые налоги на крестьян. Но меньшевиков он ненавидел, и их было мало. В Туле произошла забастовка. Он обвинял в подстрекательстве меньшевиков. На пленуме ВЦСПС, в ответ на вопрос о забастовке, он сказал: «Кем-то мне был задан вопрос: доказано ли это? Я отвечу, что, если бы я был адвокатом или стряпчим или парламентарием, я бы был обязан доказывать. Я ни то, ни другое, ни третье, и этого я делать не стану, и это мне ни к чему». Может быть, признал Ленин, некоторые меньшевики, в том числе — Мартов и его газета «Всегда вперед», и осуждали стачку, «но в политической борьбе, когда вас берут за горло белогвардейцы, разве можно это различать? Разве нам до того?.. Может быть, через два года, когда мы победим Колчака, мы будем в этом разбираться, но не теперь. Теперь надо воевать»7.

Речь шла не только о тульской стачке. Меньшевики призывали правительство прекратить гражданскую войну. Это относилось не к войне с белыми, а к советской политике использования вооруженных рабочих для обострения борьбы между деревенскими комитетами бедноты и более зажиточными крестьянами. Часто правительство снабжало продовольствием членов этих комитетов, а потом подстрекало их к «экспроприации» остальных крестьян. Внося раскол в среду крестьянства, Ленин надеялся выиграть сторонников и подорвать роль эсеров, у которых все еще были глубокие корни в деревне. Эсеры и меньшевики создали единый фронт в борьбе за существование. Несмотря на то, что их исключили из советов, эти две партии часто доминировали в политической жизни на местах. Если бы Ленин прекратил гражданскую войну на занятой большевиками территории, коалиция эсеров и меньшевиков могла бы взять верх над скудными силами большевиков. Поэтому Ленин раздувал пламя гражданской войны на советской территории и давал волю своей ненависти к меньшевикам. Он запретил газету Мартова.

Столь же безгранична была и ненависть Ленина к мировому капитализму. Он видел, что борьба с ним шла не на жизнь, а на смерть. Но капитализм был силен, а меньшевики слабы. Поэтому с капитализмом он был согласен идти на компромисс, предлагая выгодные сделки американским и европейским дельцам. Он двигался зигзагами, параллельно зигзагам в политике внешнего врага. Как когда-то в Брест-Литовске, так и теперь он искал передышки, которая спасла бы Советы.

В начале 1919 года союзные державы сделали зигзаг по направлению к миру. Они знали, что не могут послать большую армию для свержения большевиков. Поэтому 21 января 1919 года главные делегаты на Версальской мирной конференции обратились к Вильсону с просьбой составить предложение о всероссийских мирных переговорах (т. е. переговорах между белыми и красными), условием которых являлось бы перемирие в гражданской войне. План Вильсона был готов уже на другой день: представителям разных политических группировок, как белым, так и красным, предлагалось собраться на острове Принкипо вблизи Стамбула 15 февраля 1919 года. План был принят. Великобритания назначила своим делегатом сэра Роберта Бордена. Вильсон назначил Вильяма Аллена Уайта, редактора канзасской газеты.

Советы, которых Вильсон хотел привлечь к конференции на Принкипо, остались неприглашенными. Но 23 января московское радио поймало сообщение о готовящейся встрече, и пять дней спустя Чичерин по радио сообщил Вильсону, что Москва не получила приглашения. Прождав напрасно до 4 февраля, советское правительство приняло приглашение, которого никто не посылал. В длинной радиограмме оно извещало о готовности Кремля признать финансовые обязательства России по отношению к иностранным кредиторам в странах Антанты, гарантировать выплату процентов по долгам определенным количеством сырья, предоставить гражданам стран Антанты горные, лесопильные и иные концессии, включить в общее соглашение с державами Антанты обещание не вмешиваться в их внутренние дела, и т. д.8

На частном собрании Демократического национального комитета 28 февраля 1919 года Вильсон рассказал о реакции Ллойд-Джорджа на советскую телеграмму: «Я никогда еще не видел человека, более разозленного, чем Ллойд-Джордж в эту минуту. «Этого оскорбления нельзя так оставить, — сказал он. — Нам не нужны их деньги, концессии или земля. Дело совсем не в этом. Мы — их друзья, мы хотим помочь им, и мы должны им так и сказать». «Но, — добавил Вильсон, — мы им так не сказали, потому что некоторым людям, с которыми мы должны были иметь дело, выплата иностранных долгов казался более интересным и важным вопросом»9.

На том же собрании Вильсон назвал большевиков «самыми отъявленными пройдохами в мире, действующими исподтишка». Ему тоже ответ большевиков показался «обдуманно оскорбительным». Он понимал слова Советов так: «Мы имеем дело со лживыми правительствами, которые интересуются только барышом, но если такова цена признания и сотрудничества Европы, то мы готовы уплатить ее».

Ленин и Чичерин разглядели в предполагаемой конференции на Принкипо (или Принцевых островах, как они часто называются в русских источниках) зигзаг со стороны Антанты и ответили соответствующим зигзагом. Ленин имел весьма твердое и циничное мнение о капиталистах: их бог — Маммона, они готовы убиться за доллар, их легко подкупить обещанием прибылей и, если Кремлю удастся приманить их перспективой выгодной сделки, то они переменят политику своих правительств или, по крайней мере, умерят их антибольшевистский пыл. Но Ленин не понимал, что чистопробный делец обязательно будет бескомпромиссным антикоммунистом. На переговоры соглашались именно политические деятели, а не дельцы. Как сказал Ллойд-Джордж, «вооруженное сопротивление большевизму на самом деле служит целям большевизма. Союзники дают большевикам возможность утверждать, что империалистические и капиталистические правительства хотят эксплуатировать Россию и вернуть землю помещикам, приведя, таким образом, к реакции. Если бы было возможно показать, что это не так и что союзники готовы на переговоры с правителями России, большая доля моральной силы их аргументов исчезла бы… Если бы… союзники могли преодолеть свою гордость и естественное отвращение к большевикам и встретиться с представителями всех организованных группировок в одном месте, это привело бы к заметной реакции против большевизма»10.

Конечно, эти слова не совсем соответствуют утверждению Вильсона: «Мы их друзья и хотим помочь им». Премьер Клемансо был еще недружелюбнее. Но, как он сказал, «большевизм распространяется… Если, перебросившись в Германию, он пересечет Австро-Венгрию и дойдет до Италии, Европа будет в серьезной опасности. Поэтому против большевизма необходимо что-то предпринять». Клемансо признавал, что у него нет готового решения, которое так спешно необходимо союзникам. Если бы он действовал сам, сказал он, то возвел бы импровизированный барьер, чтобы предотвратить дальнейшее распространение большевизма. Но он был не один, а в присутствии коллег, и поэтому вынужден пойти на уступки, так как крайне важно, чтобы между ними не было даже и следа разногласий. Эта уступка была для Клемансо тем легче, что он уже слышал предложение Вильсона о созыве конференции всех русских политических группировок.

Британский представитель Артур Джемс Бальфур «сказал, что, как он понимает, все эти люди должны быть приглашены на равных началах. По его мнению, большевики откажутся участвовать на этих основаниях, и их отказ поставит их в очень скверное положение».

Министр иностранных дел Италии Соннино «не согласился с этим, высказав мысль, что большевики, наоборот, первыми примут приглашение, чтобы поставить себя на равной ноге с остальными». Поэтому он предпочитал бы созвать конференцию без большевиков. Однако премьер Италии Орландо поддержал план конференции с участием большевиков, соглашаясь в то же время с принципом «санитарного кордона», предложенным Клемансо, и отказываясь от чисто военного решения вопроса лишь потому, что «оккупация России означала бы применение больших войск в течение неопределенного периода времени».

Барон Макино «желал поддержать предложение», но считал, «что ни в коем случае не следует терпеть большевистских идей». Японские войска достигли больших успехов в этом отношении, сказал он, и «положение в Сибири к востоку от Байкала очень улучшилось».

Предложение было принято.

«Г-н Клемансо предложил, чтобы манифест к русским партиям был основан исключительно на человеколюбивых соображениях».

Задуманная таким образом, конференция не могла не провалиться. Вильям К. Буллитт, в то время член американской мирной комиссии в Париже, а позже — первый американский посол в СССР, 12 сентября 1919 года заявил сенатской комиссии по международным отношениям, что французы, «в особенности же, и в еще большей мере, чем Клемансо, — французское министерство иностранных дел, как видно из протокола, — были настроены против идеи» конференции в Принкипо, «и, как оказалось, французское министерство иностранных дел сообщило украинскому правительству и разным другим антисоветским правительствам, что если они не примут предложения, то Франция и в дальнейшем будет поддерживать их и не допустит, поскольку это в ее власти, чтобы союзники заключили мир с русским советским правительством»11.

Французское министерство иностранных дел, ведавшее посылкой приглашений, не пригласило большевиков. Когда Москва напросилась сама и предложила союзникам циничную прибыль, Вильсон и Ллойд-Джордж были оскорблены. Конференция в Принкипо не состоялась.

Ленин не мог проникнуть в душу капиталистического мира, потому что в этом мире не было единодушия. Слова расходились в нем с делами, а дела с намерениями. В самом деле, как мог Ленин знать, что думают капиталисты, когда некоторые капиталистические деятели сами не знали, что думать?

Разочарованные французским саботированием конференции на Принкипо, Вильсон и Ллойд-Джордж, внешне оскорбленные и разгневанные, не прекратили попыток. Но 19 февраля в Клемансо стреляли, и, когда он, раненный, приобрел ореол героя, никакое предложение в духе Принкипо не могло уже быть принято при его оппозиции. Ввиду этого Буллитт был послан в Москву полковником Эдвардом М. Хаузом, доверенным советником Вильсона по международным вопросам, и государственным секретарем Дансингом, с ведома Ллойд-Джорджа, но без ведома французов, которым об этом намеренно не сообщали.

В начале февраля Вильсон «из безупречного источника» узнал, что французской правительственной прессе было поручено «особенно ярко освещать хаотические условия, господствующие в России»12. Хаос в России означал возможное падение большевиков, которое сделало бы ненужными переговоры. К тому же 15 февраля Вильсон отплыл в Америку, а Ллойд-Джордж вернулся в Лондон, где возникали трения по рабочему вопросу. Вильсона замещал полковник Хауз, а Ллойд-Джорджа — Уинстон Черчилль. 19 февраля «Черчилль первым делом потребовал немедленных действий против России. Он фактически поддержал наполеоновский план Фоша, воскрешенный теперь с новой решимостью, в котором предусматривалось применение военных сил против советской России»13. Ллойд-Джордж сделал Черчиллю выговор.

Через три дня Буллитт уехал из Парижа в Москву. Разногласия между союзниками, среди членов британского кабинета, и между некоторыми штатскими и большинством военных, преувеличивавших эффективность политики силы, не предвещали его миссии ничего хорошего.

Большевикам, однако, все это было неизвестно. Они ожидали больших результатов от переговоров с Буллиттом. Чичерин писал из Москвы Христиану Раковскому, главе советского правительства на Украине, что если не удастся прийти к соглашению с Буллиттом, союзники станут энергичнее вести политику блокады и пошлют танки и т. д. Деникину, Петлюре, Колчаку, Падеревскому и прочим. Через четыре дня, 17 марта, Чичерин снова писал Раковскому: «Он (Буллитт) не думает, что в Париже можно достичь больших уступок»14.

Буллитту тоже было важно прийти к соглашению с большевиками. Он был из богатой и старой филадельфийской семьи. Как-то в тридцатых годах, сидя в своей московской вилле, он сказал мне: «Франклин Рузвельт, Джон Рид и я принадлежим к одному и тому же общественному классу». Он женился на Луизе Брайант, вдове Джона Рида. Классовое происхождение не было препятствием для Буллитта, как не было оно для Ленина или Рида. Человек может преодолеть свое происхождение, если не самого себя. Каждый эмиссар надеется с блеском выполнить свою миссию. А мир с Россией к тому же был необходим не только ради мира во всем мире, но и, как тогда казалось, для того, чтобы спасти капитализм. Буллитт это понимал. За семь дней в Москве — с 8 по 14 марта 1919 года — он много разговаривал с Лениным, Чичериным, Литвиновым и другими. Они отослали его обратно в Париж с мирными предложениями и посулами экономических выгод, которые он счел разумными и приемлемыми. Но в Париже его ждали упреки. Его маршрут проходил через Петроград и Финляндию, В Париже он немедленно встретился с полковником Хаузом. «Полковник Хауз пошел к телефону и сейчас же позвонил президенту и сказал ему, что я приехал, и что, по его мнению, это очень важное дело, и что, по-видимому, есть возможность добиться мира в той части света, где мира нет, где идут одновременно 23 войны. Президент сказал, что примет меня на следующий день вечером в кабинете Хауза, насколько я помню, — докладывал

Буллитт комиссии Сената. — Однако на следующий день у президента разыгралась головная боль, и он не пришел. Через день Хауз сказал мне, что видел президента и что президент назвал себя однодумом и сказал, что он сейчас занят Германией и не может думать о России и потому предоставляет русские дела ему, полковнику Хаузу». Буллитт продолжал встречаться с Хаузом каждый день, «а иногда и два-три раза в день для обсуждения» советских мирных предложений. «Полковник Хауз, — свидетельствовал Буллитт, — говорил мне, что ему казалось, во-первых, что президент поддерживает мирные предложения, во-вторых, что президент не может сосредоточиться на этом вопросе, так как он слишком занят Германией, и наконец, — что он, Хауз, вообще не имеет понятия о том, что творится в голове у президента».

Буллитт совещался с государственным секретарем Лансингом, с генералом Блиссом и с другими членами американской делегации в Париже, но не с президентом Вильсоном. «У нас был длинный разговор, — вспоминал он, — в конце которого стало ощутимым желание комиссии заключить мир на основании» предложений Ленина.

«На другое утро, — вспоминал далее Буллитт, — я завтракал у Ллойд-Джорджа. Присутствовали также генерал Сматс, сэр Морис Хэнки (секретарь британского кабинета) и Филип Керр (секретарь Ллойд-Джорджа, впоследствии — лорд Лотиан). Мы долго обсуждали вопрос. Я принес с собой официальный текст советского предложения». Ллойд-Джордж был уже знаком с текстом, так как Буллитт его телеграфировал из Хельсинки, пользуясь шифром Государственного департамента. На завтраке Буллитт вручил текст Сматсу со следующими словами: «Генерал, это очень важно и интересно, и вам надо сейчас же это прочесть». Сматс прочел и согласился, что это «очень важно».

Тогда Ллойд-Джордж сказал, что у него на уме. «Ллойд-Джордж, однако, сказал, что он не знает, что делать с британским общественным мнением. У него в руках была газета «Дэйли Мэйл»: «Пока английская пресса так себя ведет, — говорил он, — как вы можете от меня ожидать разумного отношения к России?» Ллойд-Джордж размышлял вслух о возможности послать в Россию видного представителя английской общественности, взгляды которого смогут повлиять на британский электорат. Он упомянул лорда Лэнсдауна, Роберта Сесиля, Сматса и маркиза Солсбери, но сомневался, поедут ли они. Наконец, он посоветовал Буллитту опубликовать отчет о его миссии в Москву и о советских мирных предложениях. Но Вильсон наложил на это свое вето.

Буллитт почувствовал себя преданным. К разочарованию теперь прибавилось прямое возмущение. «Примерно через неделю после того, как я собственноручно вручил Ллойд-Джорджу официальное предложение в присутствии еще трех лиц, он произнес речь в британском парламенте и дал британскому народу понять, что ему ничего о таких предложениях не известно. За всю мою жизнь я никогда не встречал такого исключительного случая и такой дерзости, с которой была в этот раз введена в заблуждение публика». Буллитт послал президенту вырезку из газеты с речью британского премьера. Президент не ответил на письмо15. Буллитт ушел из государственного департамента.

Буллитт, элегантный шармер с бело-золотой улыбкой и всегда готовыми остроумными ответами, сразу почувствовал симпатию к Ленину, когда они встретились в 1919 году. «С глазу на глаз, — писал он, — Ленин производит сильное впечатление своей прямотой и откровенностью, сочетающейся с дружелюбием, юмором и августейшим спокойствием»16. Буллитту было тогда 29 лет.

Ленин объяснил свое отношение к миссии Буллитта в частности и к мирным предложениям вообще в своем докладе на VII Всероссийском съезде Советов 5 декабря 1919 года. «Мы должны сделать с максимальной деловитостью и спокойствием повторение нашего мирного предложения, — сказал он. — Мы должны сделать это потому, что мы делали уже такое предложение много раз. И каждый раз, когда мы делали его, в глазах всякого образованного человека, даже нашего врага, мы выигрывали, и у этого образованного человека появлялась краска стыда на лице. Так было когда приехал сюда Буллитт, когда он был принят тов. Чичериным, беседовал с ним и со мной и когда мы в несколько часов заключили предварительной договор о мире… А когда мы подписали договор, так и французский и английский министры сделали такого рода жест. (Ленин делает красноречивый жест ногой. Смех.) Буллитт оказался с пустейшей бумажкой, и ему сказали: «Кто же мог ожидать, чтобы ты был так наивен, так глуп и поверил в демократизм Англии и Франции!..» В результате они сами себя выставили перед всем светом не то жуликами, не то мальчишками, — пусть выбирают! А все сочувствие даже мещанства, даже сколько-нибудь образованной буржуазии, вспомнившей, что и она когда-то боролась со своими царями и королями — на нашей стороне, потому что мы деловым образом самые тяжелые условия мира подписали»17.

Ленин видел пропагандное значение повторных мирных предложений. Те, что получил Буллитт, действительно имели большое значение. Они приняли форму воззвания, с которым союзные державы должны были обратиться к советскому правительству. Все военные действия на территории бывшей Российской империи должны были прекратиться впредь до созыва мирной конференции в нейтральной стране через неделю после начала перемирия. Все фактически существующие правительства на территории России и Финляндии продолжают контролировать области, занятые ими ко времени, когда перемирие входит в силу. Эти правительства, равно как и иностранные правительства, обязываются не пытаться насильственным образом свергнуть другие фактически существующие правительства. Представителям Советской России, союзных и присоединившихся держав, а также антисоветским правительствам России разрешается свободный и беспрепятственный въезд на территории друг друга, а Советская Россия приобретает право транзитного проезда через районы, занятые несоветскими русскими правительствами. Предусматривается также амнистия, снятие союзной блокады Советской России и признание Москвою и иными русскими правительствами старых финансовых обязательств России18.

Отчет, представленный Буллиттом американской мирной делегации в Париже и Ллойд-Джорджу, содержал также описание советской жизни, данное в мрачных тонах: «Россия находится сегодня в состоянии острого хозяйственного упадка… Только четверть паровозов, эксплуатировавшихся на русских железных дорогах до войны, продолжает действовать». Москва получает только «25 вагонов продовольствия в день, вместо необходимых 100… Петроград получает только 15, вместо необходимых 50… Все мужчины, женщины и дети в Москве и Петрограде страдают от голода… Эпидемии сыпного тифа, брюшного тифа и оспы наблюдаются и в Петрограде и в Москве. Промышленность, за исключением производства военных материалов, в основном не работает»19.

Экономическое положение угрожало параличом советскому правительству. Красная Армия была неопытна. В стычках с врагом она все еще чаще обращалась в бегство, чем сражалась. Троцкий начал превращать ее в боевую силу путем расстрелов за недисциплинированность, использованием политкомиссаров для поднятия духа и царских офицеров для обучения и военного руководства. Но Ленину нужно было время. Он надеялся на время. Он считал, что помещичьи интересы антибольшевистских правительств пробудят в крестьянах дух мятежа и что рабочие, испробовав на себе белый режим, отдадут предпочтение Советам. Ленин не был пацифистом. Мир для него не был самоцелью. Мир был средством для достижения определенной цели, а именно — консолидации и, если представится возможность, расширения Советской власти.

Запад отверг советские предложения по иной причине. «Основная причина была совсем другая, — сказал Буллитт сенатской комиссии— Дело в том, что, когда предложение обсуждалось, Колчак как раз продвинулся на сто миль вперед. Крестьянское восстание, происходившее в одном из уездов России, совершенно отрезало большевистскую армию, действовавшую против Колчака, от подкреплений. Колчак продвинулся на сто миль, и вся парижская пресса немедленно подняла шум и рев, объявляя, что через две недели Колчак вступит в Москву. Поэтому в Париже все, и в том числе, к сожалению, члены американской делегации, стали относиться к перспективе мира в России весьма холодно»20

Колчак не дошел до Москвы в две недели, как думали в Париже. Длинная рука Москвы настигла его в Сибири и уничтожила. Но Ленину все еще была нужна передышка.

Средства его были разнообразны. В начале марта 1919 года он основал Третий Интернационал (Коминтерн) для распространения революции за рубежом. Неделю спустя он встретился с Буллиттом и составил мирное предложение. Спустя еще неделю, на VIII съезде РКП(б), в ответ на эсеровские и меньшевистские обвинения в бонапартизме и милитаризме, большевики приняли резолюцию по военному вопросу, в которой говорилось, что «старая социал-демократическая программа установления всенародной милиции… имела, несомненно, воспитательное значение» (наряду с требованием всеобщего равного избирательного права) в эпоху империализма, но теперь, «когда классовая борьба превращается в открытую гражданскую войну, разрывая оболочку буржуазного права и буржуазно-демократических учреждений, лозунг народной милиции» — т. е. лозунг «вооруженного народа», выдвинутый Лениным в 1917 году в книге «Государство и революция», — «лишается смысла». Далее резолюция гласила: «Первоначально мы создавали армию на основе добровольчества». Но теперь Красная Армия из милиции превратилась в «постоянную регулярную армию». Выборности командного состава больше не существует. «Те элементы старого командного состава, которые либо внутренне стали на точку зрения Советской власти, либо силой вещей увидели себя вынужденными добросовестно служить ей», привлечены в Красную Армию и действуют наряду с комиссарами и коммунистическими ячейками. «Такая армия… будет не только орудием обороны социалистического общежития…», но и позволит «оказать решающую поддержку пролетариату» империалистических государств «в его борьбе с империализмом»21.

Неудача мирной дипломатии и спад революции в Европе оставили Советской России только одно оружие в борьбе с внутренним и внешним врагом: военно-политическую силу. Не было ни передышки, ни пролетарской помощи из-за границы. У нового государства была новая армия, ключ к его судьбе.

Примечания:

1 Воспоминания. Т. 2. С. 392.

2 Там же. С. 419.

3 Воспоминания. Т. 2. С. 583–588.

4 Троцкий Л. Сталинская школа фальсификации. Нью-Йорк, 1937. С. 40.

5 Ленинский сборник. Т. 35. С. 78.

6 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 24. С. 207–220.

7 Там же. С. 239.

8 Fischer L The Soviets in World Affairs. Vol. I. P. 167–168.

9 Tumulty Joseph P Woodrow Wilson as I Know Him. London, 1922. P. 374.

10 Официальный тайный протокол, прочитанный Вильямом Буллиттом на заседании Комиссии по международным отношениям Сената США 12 сент. 1919 года и воспроизведенный в книге: Bullitt William С. The Bullitt Mission to Russia. New York, 1919. P. 18–31.

11 Bullitt William С. The Bullitt Mission to Russia. New York, 1919. P. 32.

12 Baker Я. S. Woodrow Wilson, Life and Letters. Vol. I. P. 297.

13 Там же.

14 В 1928 году я посетил Раковского в Саратове, где он жил троцкистским изгнанником. Он порылся в огромном сундуке, нашел эти письма, написанные от руки Чичериным, и позволил мне их скопировать.

15 Цит. раб. С. 65–99.

16 Там же. С. 64.

17 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 24. С. 602–603.

18 Буллитт. Цит. раб. С. 39–43.

19 Буллитт. Цит. раб. С. 49–50.

20 Буллитт. Цит. раб. С. 90.

21 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 24. С. 709–717.

 


 

 

26. НЕМНОГО ИДЕАЛИЗМА

Русские войска маршировали на голодный желудок и грабили деревни. Дивизии проходили пешком сотни верст. Тяжелое снаряжение перевозилось на крестьянских санях и телегах, которые приходилось вытаскивать из грязи проселочных дорог и тянуть сквозь степное бездорожье. Дряхлые паровозы, везшие теплушки с солдатами, регулярно останавливались в пути, чтобы можно было нарубить дров для паровозных топок. Статистику тогда не вели, но, по всей вероятности, от холода, голода и болезней погибло больше людей, чем от пуль и снарядов. Такое напряжение могли вынести только закаленные трудом мужики, рабочие, привыкшие к невзгодам, да убежденные коммунисты и антикоммунисты. Наверное, только Россия — и Китай — могли пройти через такие испытания. Маленькая страна, вроде Италии или Англии, или современная страна, как США, погибла бы от эпидемий и голода в результате трех с половиной лет разрухи в промышленности, распределении товаров, транспорте и связи. Отсталость России привела к победе большевиков.

Русская гражданская война состояла из операций большого масштаба. Траншеи и осады были редки. Поэтому успех зависел от эффективности центрального руководства. В этом отношении у советского правительства было явное преимущество над его противниками. Деникин на юге пытался соединиться с Колчаком, но не смог взять Царицына. Миллеру и Чайковскому в Архангельской губернии тоже не удалось соединение с Колчаком. А большевики непрерывно перемещали войска с одного участка на другой на своем более чем пятитысячеверстном фронте. Управлял этими операциями Ленин, генератор, производивший достаточно энергии, чтобы привести в движение всю военную машину.

В начале 1919 года, как доложил Троцкий на пленуме Московского совета 1 апреля 1919 года, Деникин, которого Англия и Франция снабжали вооружением и советниками, двинулся на Москву. Тогда армия, сражавшаяся против Колчака, была ослаблена, чтобы остановить Деникина1. Вследствие этого Колчак продвинулся на сто миль, что и ввело в заблуждение парижских миротворцев в марте — мае 1919 года. В мае положение стало угрожающим и на Восточном, и на Южном фронте. Ленин ощетинился. 21 мая он телеграфировал Реввоенсовету Южфронта: «Из телеграммы Белобородова от 20-го узнаю чудовищные вещи, будто приказы частям доходят через несколько дней, а броневики без горючего. Подтягиваю здесь, подтяните у себя. Тамбовский военком телеграфирует, что послал вам 669 коммунистов… Удивлен, что, имея их плюс 2000 курсантов, плюс дивизия, вы медлите с решительными действиями для подавления восстания» атамана Григорьева, «что необходимо немедленно. Телеграфируйте подробнее. Пред совнаркома Ленин» 2.

Пять дней спустя он телеграфировал совнаркому Украины: «Не отпускайте ни одного солдата из сражающихся против Григорьева. Декретируйте и проведите в жизнь полное обезоружение населения», которое, как видно, сочувствовало атаману, «расстреливайте на месте беспощадно за всякую скрытую винтовку. Весь гвоздь момента: быстрая победа в Донбассе, сбор всех винтовок из деревень, создание прочной армии… Мобилизуйте рабочих поголовно. Прочтите эту телеграмму всем видным большевикам. Ленин» 3.

В мае двигавшаяся на запад армия Колчака разоряла страну, как саранча. По мере ее приближения к Волге, деревни и целые уезды восставали в глубоком тылу, в Сибири и на Урале. Молодые офицеры Колчака, в еще большей степени, чем он сам, были настроены за монархию и помещиков. Они отбирали землю у крестьян и восстанавливали имения. «Вас примут с колокольным звоном», — сказал в Москве Б. И. Николаевский, проехав через территорию, номинально находившуюся под властью Колчака.

Задержанный Красной Армией и подвергающийся непрерывным нападениям со стороны мятежных крестьян, охотившихся за его солдатами, Колчак остановился. Его внимание переключилось с Москвы и Парижа на Сибирь. Ленин советовал пуститься в погоню за ним: «Если мы до зимы не завоюем Урала, то я считаю гибель революции неизбежной. Напрягите все силы… Следите внимательнее за подкреплениями; мобилизуйте поголовно прифронтовое население; следите за политработой. Еженедельно шифром телеграфируйте мне итоги», — требовал он от реввоенсовета Восточного фронта. «Прочтите эту телеграмму всем видным коммунистам и питерским рабочим… Обратите сугубое внимание на мобилизацию оренбургских казаков. Вы отвечаете за то, чтобы части не начали разлагаться и настроение не падало…»4.

Вскоре Восточный фронт снова пришлось ослабить, чтобы спасти Петроград и укрепить Южный фронт. 9 июня Ленин телеграфировал Реввоенсовету Востфронта: «Сильное ухудшение под Питером и прорыв на юге заставляет нас еще и еще брать войска с вашего фронта. Иначе нельзя. Вам надо перейти к более революционной работе, разрывая привычное. Мобилизуйте в прифронтовой полосе поголовно от 18 до 45 лет, ставьте им задачей взятие больших заводов вроде Мотовилихи, Миньяра, обещая отпустить, когда возьмут их. Ставя по два и по три человека на одну винтовку, призывая выгнать Колчака с Урала, мобилизуйте 75 процентов членов партии и профсоюзов. Иного выхода нет, надо перейти к работе по революционному… Ленин» 5.

Переброска войск с одного фронта на другой зависела от того, какое значение большевистские вожди придавали тому или иному стратегическому объекту. Тут бывали разногласия. В начале 1919 года, например, Троцкий считал необходимым окопаться на Урале и бросить максимум сил на юг, чтобы ликвидировать угрожавшего Москве Деникина. Другие, в том числе Смилга, Лашевич, Смирнов и Грюнштейн, хотели сначала покончить с Колчаком в Сибири. Политбюро поддержало их точку зрения. Наступление против Колчака продолжалось.

Ленин чувствовал себя уверенно. 3 сентября 1919 года, выступая перед беспартийными рабочими и красноармейцами Москвы, он напоминал им, что, как только капиталисты пришли к власти в Сибири, они исключили эсеров и меньшевиков из Омского правительства и, вместо Учредительного Собрания, «учредили у себя диктатуру помещиков и офицеров». Это показывает пролетариату, сказал он, «что не может быть никакого примирения между трудом и капиталом». Те, кто верил в такое примирение, «тяжелой ценой десятков тысяч расстрелянных и засеченных сибирских рабочих и крестьян поплатились за свою доверчивость». Теперь они повернули против Колчака. То же самое, предсказывал Ленин, произойдет и «после хозяйничания Деникина на Украине» 6.

Тем не менее Деникин продолжал наступать. 20 сентября 1919 года он взял Курск. Одновременно с этим генерал Юденич, отбитый в начале года, возобновил наступление на Петроград. Снова встал вопрос, с чего начать? Преследовать Колчака? Останавливать Деникина? Защищать Петроград?

В Петрограде началась мобилизация и отправка коммунистов и рабочих на Южный фронт, на борьбу с Деникиным. Теперь Ленин ставил на первое место Южный фронт. Он призвал пролетариат других городов последовать примеру Петрограда. «Деникинцы, — заявил он 3 октября 1919 года, — рассчитывают вызвать панику в наших рядах и заставить нас думать только об обороне, только о данном направлении… Иностранные радио кричат на весь мир об открытой дороге на Москву. Так хочется капиталистам запугать нас».

«Но им не удастся запугать нас… Деникин будет сломлен, как сломлен Колчак». Но нельзя было недооценивать сил врага: «Серьезна опасность, созданная падением Курска. Никогда еще не был враг так близко от Москвы» 7.

14 октября Деникин взял Орел.

По-видимому, Ленина охватила паника: он предложил сдать Петроград, колыбель революции. Революция стояла на двух столпах: на Петрограде и на Москве. И все-таки Ленин думал о сдаче Петрограда. В таких вопросах он не был сентиментален. Россия велика. Стоило пожертвовать одним городом, чтобы спасти Советы, которым, как опасался Ленин, в этот момент угрожала гибель. «Нас может раздавить (и все же-таки не задавит) военная мощь Антанты», — писал он 10 октября в приветствии итальянским, французским и немецким коммунистам8. Шесть дней спустя он обратился с балкона Моссовета к рабочим-коммунистам Ярославской и Владимирской губерний, отправлявшимся на фронт, откровенно предупреждая о «грозной опасности», которую несут Деникин и Юденич. «Положение чрезвычайно трудное. Но мы не отчаиваемся… Мы знаем, что во всем мире, во всех странах без исключения, революционное движение, хотя и медленнее, чем мы хотели бы, но неуклонно растет. И мы знаем также, что победа рабочего класса во всем мире обеспечена». Ленин всегда рисовал розовое будущее, когда настоящее было темно. «Империалисты могут раздавить еще одну-две республики, но они не могут спасти мирового империализма. Ибо он обречен, ибо он будет сметен грядущим социализмом» 9.

Пессимизм заставил Ленина подумать о сдаче Петрограда. «Во время наступления Юденича на Петроград, — писал Троцкий, — Ленин одно время считал, что нам все равно не отстоять его и что линию обороны надо перенести ближе к Москве. Я возражал. Меня поддерживали тов. Зиновьев и, кажется, тов. Сталин»10.

Троцкий был в Петрограде, готовясь оборонять города. Ленин сообщил ему по прямому проводу: «Вчера ночью… послали Вам шифром… постановление Совета Обороны. Как видите, принят Ваш план». Ленин, председатель Совета Обороны, подчинился большинству голосов. Но он по-прежнему предвидел катастрофу и дал Троцкому полномочия действовать в зависимости от событии: «Попытка обхода и отрезывания Питера, понятно, вызовет соответственные изменения, которые Вы проведете на месте. Поручите по каждому Отделу Губисполкома кому-либо из надежных собрать бумаги и документы советские, для подготовки эвакуации»11.

Опасность усугублялась «пятой колонной» в Москве и Петрограде. Ленин обвинял «интеллигентскую публику», которая «с великолепным искусством… пользуется оружием сеяния паники»12. В густые сети ЧК попадались и акулы и пескари. Горький и его жена Мария Федоровна жаловались Ленину на то„что вместе с заговорщиками страдали невинные. «Меры к освобождению приняты, — отвечал он. — (Нельзя не арестовывать, для предупреждения заговоров, всей кадетской и околокадетской публики. Она способна, вся, помогать заговорщикам. Преступно не арестовывать ее. Лучше, чтобы десятки и сотни интеллигентов посидели деньки и недельки, чем чтобы 10000 было перебито. Ей-ей, лучше.)» Между тем Комитет обороны Москвы провозгласил четвертую неделю октября «неделей обороны». В те же дни Ленин приказал провести еще одно оборонное мероприятие — против тифа: спешно построить бани с дезинфекционными камерами у вокзалов Москвы.

Взяв Орел, Деникин пошел на Тулу. 20 октября Ленин написал в тульский ревком, советуя прекратить внутренние трения и сократить, где только возможно, органы гражданского управления: «В Туле массы далеко не наши». Поэтому необходимо интенсивно вести пропаганду «среди войска, среди запасных, среди рабочих, среди работниц». «Если не хватает сил, пишите — поможем из Москвы… Делаются ли блокгаузы?., есть ли материалы? рабочие? учатся ли красноармейцы?»13

24 октября Ленин произнес речь перед слушателями Свердловского университета, отправлявшимися на фронт: «Около половины всего выпуска приняло решение отправиться на фронт, чтобы оказать новую, экстраординарную и существенную помощь борющимся на фронте войскам». Ленин сожалел о том, что приходилось идти на такой шаг. Предполагалось, что слушатели «университета» займут место рабочих, «истощенных» бременем администрирования. «Но условия, которые сложились на фронте, таковы, что выбора не оставалось».

Ленин в своей речи остановился на военном положении. На севере, в районе Мурманска и Архангельска, «англичанам пришлось вывезти назад свои войска… Этот фронт, который был особенно опасным, потому что неприятель находился там в наиболее выгодных условиях, имея морской путь» теперь остается в руках «ничтожных сил русских белогвардейцев, которые не имеют почти никакого значения».

На Сибирском фронте, где Колчак при поддержке западных держав, поляков и чехословаков добился многочисленных успехов, «потому что местные рабочие и крестьяне опоздали с мобилизацией», теперь «мы чувствуем себя наиболее прочно». Большевистские войска подошли к Иртышу.

На Западном, польском, фронте все было спокойно. «Остается два фронта — Петроградский и Южный». На Петроградском фронте наступило улучшение. «Вы знаете из сообщений Зиновьева и Троцкого, что убыль уже пополнена, что прежние колебания пришли к концу, что наши войска наступают и наступают успешно, преодолевая самое отчаянное сопротивление… Мне сообщил т. Троцкий из Петрограда, что в Детском Селе, которое недавно взято нами, из отдельных домов стреляли белогвардейцы и оставшаяся буржуазия, оказывая самое упорное сопротивление, большее, чем во всех предыдущих боях. Неприятель чувствует, что происходит перелом всей войны и что Деникин находится в таком положении, когда надо помочь ему и отвлечь наши силы, направленные против него. Это им не удалось, можно сказать определенно… Ни одна часть на Петроградский фронт не была отвлечена с юга, и та победа, которую мы начали осуществлять и которую мы доведем до конца, будет осуществлена без малейшего ослабления Южного фронта, на котором решится исход войны с помещиками и империалистами. Исход будет там, на Южном фронте, в недалеком будущем»14.

Предсказание Ленина основывалось на совершившемся факте: 20 октября Красная Армия отбила у Деникина Орел. Кроме того, Ленин знал о деятельности Махно.

Деникин, как Колчак, потерпел поражение не столько из-за того, что происходило на фронте, сколько из-за того, что происходило в тылу. В тылу у Деникина был Махно, вождь партизан-анархистов.

Нестор Иванович Махно воевал то против Деникина, то против большевиков. Его пытались привлечь на свою сторону и красные, и белые. В 1918 году он долго беседовал в Кремле с Лениным15. Он был своеобразной революционной фигурой.

Если прикрыть рукой нижнюю часть его портрета, помещенного в качестве фронтисписа к его автобиографии, может показаться, что это портрет женщины с высокой, круглой, густой копной черных волос, закрывающих шею, уши, виски; прекрасные глубокие, овальные глаза, правильно очерченные брови, маленький нос, полные губы. Но на нем портупея и военная гимнастерка, а на поясе — сабля. Так он выглядел в 1918–1919 годах, в зените своей странной карьеры.

Украинский буревестник Махно, проведя многие годы в московской тюрьме и на каторге в Сибири, осенью 1917 года вернулся в родную и горячо любимую им деревню Гуляй-Поле — большое село в Александровском уезде Екатеринославской губернии. Его крестьяне захватили землю. Когда гражданская война воскресила призрак помещичьего строя, жители Гуляй-Поля организовались «для защиты революции», получив вооружение от большевистско-эсеровских Советов близлежащих городов.

Махно называл себя «анархистом-коммунистом». Под его руководством Гуляй-Поле превратилось в независимую коммуну. Местные мастерские управлялись теми, кто в них работал, а крестьяне на добровольных началах перешли к совместному труду. До Москвы было далеко, большевизм был непонятен. Политикой больше не занимались. Гуляй-Поле стало маленькой республикой под началом «батьки» Махно. Идеология местных жителей, если таковая была, состояла из украинского сепаратизма, смешанного с антисемитизмом и неприязнью к «москалям».

Изоляция этого народно-анархистского островка была недолговечна. В марте — апреле 1918 г., после того, как Германия подписала сепаратный мир в Брест-Литовске с несуществующей Центральной Радой, немецкие и австро-венгерские войска оккупировали большую часть Украины, включая и Гуляй-Поле. Махно, уехавший из села, чтобы достать у большевиков оружия, не пытался вернуться. Он поехал в Таганрог, где созвал конференцию анархистов-коммунистов, большая часть которых бежала из Гуляй-Поля, обвиняя евреев в сотрудничестве с немцами и обещая вернуться к концу лета, к уборке урожая. Махно решил между тем поехать в Россию, чтобы посмотреть на революцию.

Малограмотный Махно, по-видимому, был если не невротиком, то человеком очень подверженным эмоциям. В своих воспоминаниях он рассказывает, как ему довелось узнать на железнодорожной станции о падении его родного Гуляй-Поля. Он был потрясен известием. «Тут же, на станции, я прилег, положив голову на колени одного из красногвардейцев… Об этом мне красноармейцы рассказывали впоследствии. Говорили они еще, что я заплакал и заснул в вагоне, на коленах все того же красногвардейца. Однако я этого не помню. Мне казалось, что я не спал и лишь чувствовал себя в какой-то тревоге. Это чувство было тяжело, но я мог ходить, говорить. Помню, что я никак не мог сообразить, где я…» У Махно была истерическая натура, порождавшая в нем безграничную отвагу и придававшая его личности нечто магнетическое. Он любил борьбу, любил свободу и ненавидел государство.

Разъезжая по бурлящей России, он из Таганрога подался в Ростов, оттуда в Царицын, в Саратов. Повсюду он встречал анархистов, бежавших «от гонения на нас со стороны оподлевших в то время Ленина и Троцкого с большевистскими и лево-эсеровскими чекистами». Анархисты либо прятались, что вызывало у Махно гнев, либо вместе с матросами-дезертирами создавали вооруженные отряды, мстившие чекистам. Один раз чекисты, везшие связанного командира террористов, встретили по дороге в Саратов еще трех анархистов и решили их тоже арестовать. Но эти трое стали бросать в чекистов бомбы и, освободив своего командира, бежали вместе с ним. Когда об этом стало известно в Саратове, анархисты, «в числе 15–20 человек», как пишет Махно, уселись на пароход и поплыли в Астрахань. Хотя Махно собирался в Москву, он присоединился к ним и поплыл в противоположном направлении. Позже он пароходом вернулся в Саратов и, достав, как «Председатель Гуляй-Польского районного Комитета Защиты Революции», в городском Ревкоме билеты на поезд, поехал в Москву.

Тут Махно начинает называть большевистский режим «бумажной революцией», порождающей бюрократию. Он заметил спекуляцию: поезда были наполнены мешочниками, везшими муку из деревень. В Москве Махно встретил своего бывшего товарища по каторге, некоего Козловского, в то время уже занимавшего должность «участкового милицейского комиссара», потому что «революция, дескать, от него этого требует». Махно «изрядно посмеялся над его аргументацией, приведшей его на пост палача революции».

13 апреля 1918 года ЧК разгромила федерацию московских анархических групп. Многие анархисты были арестованы, уцелевшие ушли в подполье. Махно разыскивал их, пытался убедить их, что причина слабости анархизма — в его традиционной неприязни к организации, что им необходимо стать партией. В Москве в это время жил вернувшийся в середине 1917 года из Англии князь Петр Кропоткин, Нестор русского анархизма, побывавший и в царских, и во французских тюрьмах. Махно посетил его. Петру Алексеевичу Кропоткину было 76 лет. В революции он разочаровался, Ленин развеял его иллюзии. Махно отправился к «дорогому нашему старику» с вопросами. О результатах разговора он сообщает кратко: «На все поставленные мною ему вопросы я получил удовлетворительные ответы». Когда Махно попросил у него совета насчет своего намерения «пробраться на Украину для революционной деятельности среди крестьян», Кропоткин категорически отказался советовать, заявив: «Этот вопрос связан с большим риском для вашей, товарищ, жизни, и только вы сами можете правильно его разрешить». Прощаясь, старый революционер сказал молодому борцу: «Самоотверженность, твердость духа и воли на пути к намеченной цели побеждают все…»

Эти слова пришлись Махно по сердцу: силы воли у него было не отбавлять. «Я подошел к воротам Кремля, — пишет он в воспоминаниях, — с определенным намерением: во что бы ни стало повидаться с Лениным и, по возможности, с Свердловым, поговорить с ними». Несмотря на террор, революция еще не вступила на свой железный путь, и бюрократическое государство, ненавистное Махно, к счастью для него, действовало еще с заминками. Он пробрался к секретарю Свердлова, которого так увлекли рассказы Махно о настроениях украинского крестьянства, что он привел Махно к Свердлову. Председатель ВЦИК тоже нашел сведения Махно ценными и позвонил по телефону Ленину. «А через минуту Свердлов положил трубку и… сказал: «Товарищ, завтра в час дня зайдите прямо сюда, ко мне, и мы пройдем к тов. Ленину…»

В многочисленных трудах Ленина и о Ленине не упоминается о его беседе с Махно в июне 1918 года. К Ленину часто приходили крестьяне, по одиночке и целыми делегациями: так Ленин щупал пульс крестьянской России. Возможно, что разговор не был записан или что публикация записи была запрещена цензурой. Поэтому рассказ об этой беседе можно найти только в книге самого Махно. В правдивости рассказа нет оснований сомневаться16.

Ленин встретил Махно «по-отцовски» (слова самого Махно) и одной рукой взял его за руку, а другой, слегка касаясь его плеча, усадил в кресло. Затем попросил Свердлова сесть «и лишь тогда сел» сам. Трижды Ленин спрашивал у Махно, как украинские крестьяне восприняли лозунг «Вся власть Советам на местах». Каждый раз Махно отвечал, что это значит, «по-крестьянски, что… сельские, волостные или районные советы… есть… единицы революционного группирования и хозяйственного самоуправления».

— Думаете ли вы, что это понимание правильно? — спросил Ленин.

— Да.

— В таком случае, крестьянство из ваших местностей заражено анархизмом, — заметил Ленин.

— А разве это плохо? — спросил его Махно.

— Я этого не хочу сказать, — ответил Ленин. — Наоборот, это было бы отрадно, так как это ускорило бы победу коммунизма над капитализмом и его властью».

Вполне возможно, что Ленин так и сказал. Стремящиеся к политическому и хозяйственному самоуправлению крестьяне изгнали бы помещиков и бросили на произвол судьбы более консервативные партии. Но Ленин добавил, что анархисты не смогут организовать пролетариат и бедное крестьянство и, следовательно, не смогут защитить завоевания революции от ее противников так, как может это сделать организованный пролетариат. Тут он привел в пример красногвардейские отряды Петрограда и «их революционное мужество».

Махно возразил: «Я… хорошо знаком с «революционным мужеством» красногвардейских групп и отрядов, а в особенности их командиров. И мне кажется, что вы, товарищ Ленин, имея о нем сведения из второстепенных и третьестепенных рук, преувеличиваете его. Были моменты, когда революционность и мужество и самих красногвардейцев, и их командиров были очень бледны и ничтожны…» Махно доказывал, что красногвардейцы «производили наступления свои против противника по-над линиями железных дорог. Расстояние в 10–15 верст от железных дорог оставалось свободным» — там крестьяне и не слыхали о Красной гвардии.

«Помню, — пишет Махно в своих парижских мемуарах, — как Ленин с особым душевным беспокойством, которое может быть только у человека, живущего страстью борьбы с ненавистным ему строем и жаждой победы над ним, тревожился, когда я сказал ему» об этом.

— Что же революционные пропагандисты делают по деревням? — спросил Ленин.

— Ничего, — ответил Махно.

«Ленин, сложивши палец-меж-палец кисти своих рук и нагнувши голову, о чем-то думал… А далее, поворачивая голову к Свердлову, добавил:

— Реорганизовав красногвардейские отряды в Красную Армию, мы идем по верному пути, к окончательной победе пролетариата над буржуазией». Ленин отвергал партизанскую войну — он всегда предпочитал хорошо организованные и дисциплинированные войска, находящиеся под центральным командованием.

Потом Ленин спросил у Махно:

— Чем вы думаете заняться в Москве?

Махно ответил, что к июлю возвращается на Украину.

— Нелегально? — Да.

«Ленин, обращаясь к Свердлову говорит: «Анархисты всегда самоотверженны, идут на всякие жертвы; но, близорукие фанатики, пропускают настоящее для отдаленного будущего… — И тут же просит меня не принимать это на свой счет, говоря: — Вас, товарищ, я считаю человеком реальности и кипучей злобы дня. Если бы таких анархистов-коммунистов была хотя бы одна треть в России, то мы, коммунисты, готовы были бы идти с ними на известные условия и совместно работать на пользу свободной организации производителей».

На минуту Ленин вспомнил об анархизме, присутствовавшем в первоначальной, идеалистической концепции коммунизма: свободная, безгосударственная, добровольная организация производителей. Но как анархисты «пропускали настоящее для будущего», так Ленин, а потом ленинисты забывали о будущем ради настоящего. Они пожали урожай лжи, смерти и безумной жажды власти. «Кипучая злоба дня» всегда препятствовала приходу идеального будущего.

Эта внезапная вспышка идеализма в Ленине тронула Махно: «Я лично почувствовал, что начинаю благоговеть перед Лениным, которого недавно убежденно считал виновником разгрома анархических организаций в Москве».

Поднявшись с кресла, Ленин добавил: «Да, да, анархисты сильны мыслями о будущем; в настоящем же они беспочвенны, жалки, исключительно потому, что они, в силу своей бессодержательной фанатичности, реально не имеют с этим будущим связи».

«На все это, — пишет Махно, — я сказал Ленину и Свердлову, что я — полуграмотный крестьянин, и о такой запутанной мысли об анархизме, какую тов. Ленин сейчас мне выражал, спорить не умею». Но «на Украине анархисты-коммунисты… дали уже слишком много доказательств тому, что они целиком связаны с настоящим», — воюя с немцами, с гетманом Скоропадским и со всеми контрреволюционерами. Махно все время возвращался к войне.

— Итак, вы хотите перебраться нелегально на свою Украину?

— Да.

— Желаете воспользоваться моим содействием?

— Очень даже.

Ленин приказал Свердлову принять соответствующие меры. Махно получил фальшивый паспорт на имя Ивана Яковлевича Шепеля, учителя и офицера, и офицерскую форму. В течение последующих двух лет «повседневная реальность» деятельности Махно, наверное, не раз изумляла и огорчала Ленина. Из украинской земли, из крестьянского гнева Махно создал армию. К маю 1919 года, когда Деникин шел на Москву, эта армия стала беспокоить Кремль. «С войсками Махно временно, пока не взят Ростов, — телеграфировал Ленин Л. Каменеву в Киев 7 мая 1919 года, — надо быть дипломатичным, послав туда Антонова и возложив на Антонова лично ответственность за войска Махно. Телеграфируйте подробный ответ. Ленин»17

В том же мае месяце ЦК РКП(б), встревоженный наступлением белых и мятежом атамана Григорьева, отдал приказ о мобилизации 20000 рабочих на Украине и в Донбассе. Харьковский Главуголь просил Ленина освободить от мобилизации донецких шахтеров. Ленин отказал, но сделал исключение для забойщиков. Большевикам нужен был каждый человек, потери были велики. Красная Армия конфисковала крестьянских лошадей для своей кавалерии. Крестьяне сопротивлялись, бежали к Григорьеву и к Махно. «Развитию махновщины благоприятствовала политика огульного насаждения коммун и совхозов без учета реальных возможностей и земельной нужды крестьян»18. Растущие силы Махно сражались под черным знаменем анархии, получая вооружение от красных. Они доставляли неприятности Деникину, но вербовали недовольных русским большевизмом украинцев в качестве своих местных агентов. Раздраженный Троцкий выступил с нападками на Махно 2 июня в своей газете «На пути», которая печаталась в бронепоезде, служившем ему штаб-квартирой. Тем не менее Махно преуспевал. В июле к нему приехал Григорьев, предложивший союз против большевиков и Петлюры — украинского националиста. Махно считал, что Григорьев и Петлюра — оба контрреволюционеры, два сапога — пара. Григорьев был убит в лагере у анархистов. Махно телеграфировал об этом Ленину, желая показать, что он, революционер, поддерживает революцию, которую Ленин, по его мнению, предал.

Красная Армия отступала перед Деникиным. Отступающие части пополняли армию Махно. К августу 1919 года у Махно было четыре пехотных бригады, одна кавалерийская, батарея орудий и пулеметный полк с 500 пулеметами — всего 15 000 человек, а подкрепления подходили ежедневно. «Есть основания думать, что белые начали считать новую армию Махно своим жесточайшим непосредственным врагом»19. 26 сентября Деникин окружил Махно. Сражаясь целые сутки без перерыва под черными знаменами с лозунгами «Свобода или смерть» и «Земля крестьянам, заводы рабочим», махновцы отбили атаку Деникина и, перейдя в контрнаступление, нанесли белым серьезное поражение. Теперь Махно несся по Украине, истребляя войска Деникина, отбивая у него города (Кривой Рог, Никополь, Александровск, Мелитополь, Мариуполь) и захватывая его припасы. 20 октября, когда Красная Армия вошла в Орел, Махно взял Екатеринослав. Эти две победы были связаны между собой. Деникина не удалось бы остановить под Орлом, если бы Махно не опустошил его тылов. К концу 1919 года белый Деникин, потерпев поражение от красных и черных, бежал в Европу, где в пяти томах изложил воспоминания о своих военных неудачах.

Когда большевистская армия двинулась на юг, затопляя Украину, Махно отступил. За ним пустились в погоню, его нагнали, он дрался, силы его были уничтожены. Он бежал в Румынию, оттуда в Польшу, затем в Париж. Там он в 1935 году умер от туберкулеза легких. «Наше военное командование позорно провалилось, выпустив Махно (несмотря на гигантский перевес сил и строгие приказы поймать»), — писал Ленин Э. М. Склянскому, первому помощнику Троцкого. Партийное дело Склянского было запятнано еще одним «предупреждением»20.

Примечания:

1 Троцкий Л. Сочинения. Т. 17: Советская республика и капиталистический мир. Ч. 2: Гражданская война. С. 99 и сл.

2 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 35. С. 328.

3 Там же. С. 329.

4 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 35. С. 330.

5 Там же. С. 332.

6 Правда. 1919. 11 сентября.

7 Там же. 4 октября.

8 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 30. С. 34–44.

9 Там же. С. 48–49.

10 Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций. Берлин: Гранит, 1932. С. 56.

11 Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций. Берлин: Гранит, 1932. С. 56.

12 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 30. С. 52.

13 Там же. Т. 35. С. 360–361.

14 Правда. 1919. 26 и 28 октября.

15 Махно Н. Под ударами контрреволюции. Париж, 1936. Кн. 2. С. 126–135.

16 Махно Н. Под ударами контрреволюции. Париж, 1936. Кн. 2. С. 126–135.

17 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 36. С. 467.

18 Большая Советская Энциклопедия. 1-е изд. Т. 38. С. 500.

19 Footman David. Civil War in Russia. London, 1961. P. 272. В этой книге подробно описаны похождения Махно.

20 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 35. С. 404.

 


 

 

27. ДВЕ ДУШИ В ОДНОЙ ГРУДИ

Осенью 1919 года Петр Охрименко, писатель и переводчик, приехал с Украины из Каменки, занятой белогвардейцами, в Москву, по его выражению, «гол, как сокол». Чтобы заработать, он перевел какие-то английские стихи Эдварда Карпентера и отнес их в «Правду», где секретарем редакции тогда была Мария Ильинична Ульянова. Стихи были напечатаны 7 ноября 1919 года. Через несколько дней, придя в редакцию за гонораром, Охрименко рассказал Ульяновой о своем тяжелом материальном положении. Ульянова рассказала об этом брату. Ленин написал записку А. С. Енукидзе, Л. Б. Каменеву и Е. Д. Стасовой: «Очень прошу устроить помощь, одежду, квартиру, продовольствие, подателю, тов. Петру Охрименко. Если будут трудности того или иного рода при оказании помощи, очень прошу созвониться со мной. В. Ульянов (Ленин)» 1.

Это был далеко не единственный случай доброты Ленина по отношению к товарищам. Многие свидетельствуют, что он любил детей — и кошек. В Женеве у него была рыжая кошка. Придя в гости к Ленину в Горках после покушения на его жизнь, Анжелика Балабанова видела у него в доме двух кошек. Линкольн Айр, американский журналист, побывавший в квартире Ленина в Кремле, заметил любовь диктатора к его многочисленным котам2.

Личные привязанности и политическая беспощадность Ленина не имели точек соприкосновения. «Мартова Ленин любил», — говорит Б. И. Николаевский, видный публицист-меньшевик. Но Ленин ненавидел, преследовал и запрещал партию меньшевиков, которой руководил Мартов. Это не было шизофренией. Ленин был похож на солдата, который ни в коем случае не совершил бы убийства в гражданской жизни, но убивает на войне. В пропасти, разделяющей личную мораль и общественную аморальность, лежит большая часть мирового зла.

Анжелика Балабанова, дружившая с Муссолини, пока тот был социалистом, дружившая с Лениным, опытная социалистка со связями в западных социалистических партиях, была неофициальной представительницей Советской России в Стокгольме. Ей поручали возбуждать среди европейских левых симпатии к коммунизму. «Каждую субботу приходили в Стокгольм корабли из Петрограда, привозя мне ящики с газетами и очень много денег». Ей не хотелось тратить эти деньги, в то время как советские граждане голодали, а советская промышленность и сельское хозяйство лежали в развалинах. Она написала об этом Ленину. «Дорогой товарищ! — ответил он. — Спасибо, спасибо, спасибо (каждое спасибо подчеркнуто трижды. — Л. Ф.) Вы очень хорошо послужили нашему движению. Но прошу вас не экономить. Тратьте деньги миллионами, да, десятками миллионов». Вернувшись в Москву после того, как Ленин был ранен, она поехала в Горки и привезла с собой немного шведского сыру. Подали чай. Ленин попросил прощения за «привилегии», которыми он пользовался: «Сахар мне прислали с Украины, хлеб из Средней России, мясо мне велел есть врач, не знаю, откуда оно». Балабанова предложила ему сыру. «Отдайте московским детям», — сказал он3.

В марте 1918 года секретарь Совнаркома Н. П. Горбунов по соглашению с Бонч-Бруевичем поднял жалование Ленина с 500 до 800 руб. в месяц. Ленин потребовал объяснений. Их не последовало. В официальной бумаге, датированной 23 мая 1918 года, Ленин поставил на вид «незаконность этого повышения… в прямое нарушение декрета СНК» и объявил Горбунову «строгий выговор». «Следует отметить, — вспоминал Горбунов, — что за несколько дней до этого Владимир Ильич дал мне поручение принять меры к повышению жалованья по отдельным наркоматам, в частности по Наркомфину т. Гуковскому, до 2000 рублей» 4

Ленин не терпел роскоши. Суровый аскетизм его личной жизни и быта напоминал о первоначальных социалистических принципах. Другим, как он знал, это давалось нелегко.

Балабанова уехала из Стокгольма. Ленин ее назначил наркомом иностранных дел советской Украины, — как будто Украина была независимой страной. Киевская действительность поразила Балабанову. «Безобидных людей арестовывали и часто казнили… Когда эвакуировалась область, ЧК расстреливала значительную часть населения, чтобы они не оказали какой-нибудь помощи врагу».

Балабанову особенно расстроило присутствие на Украине некоего «мерзавца», притворявшегося иностранным послом. Он спекулировал деньгами, торговал паспортами и выдавал своих клиентов ЧК. Разъяренная этим, Балабанова поехала в Москву и пошла к Дзержинскому. Он сказал ей, что «мерзавец» — агент ЧК. Она пожаловалась Ленину. «Товарищ Балабанова, — сказал Ленин, — когда вы начнете понимать жизнь? Провокаторы? Если б я только мог, я бы поместил провокаторов в армии у Корнилова» 5.

Ленин считал, что цель оправдывает любые средства.

В глазах Балабановой, такие средства уничтожали цель.

Благодаря внутренней свободе, Балабанова, хотя она еще была в России, могла позволить себе роскошь критиковать низкие действия правительства. А Ленина согнула в три погибели тяжесть государственной власти, которую он нес на плечах. Все государства лгут и шпионят. Но есть разные степени низости. Диктатура, благодаря строгому надзору над печатью и общественным мнением и неограниченной полицейской власти, обычно отличается беспринципностью, в особенности в военное время, — а при диктатуре время всегда военное.

Судя по тому, как часто Ленин выступал в защиту своего решения о роспуске Учредительного собрания, судя по тому, сколько раз пытался он заново «объяснить» свою книгу «Государство и революция», и то, и другая, должно быть, причиняли ему острое неудобство. 11 июля 1919 года, в разгаре гражданской войны, он выступил в Свердловском университете с лекцией «О государстве» 6. В первые же две минуты лекции он три раза повторил, что вопрос о государстве «трудный», «один из самых сложных, трудных и едва ли не более всего запутанных буржуазными учеными, писателями и философами». Через минуту он снова вернулся к «трудности» этого вопроса: «Я уже говорил о том, что едва ли найдется другой вопрос, столь запутанный умышленно и неумышленно представителями буржуазной науки, философии, юриспруденции, политической экономики и публицистики, как вопрос о государстве. Очень часто этот вопрос смешивают до сих пор с вопросами религиозными, очень часто не только представители религиозных учений… но и люди, которые считают себя от религиозных предрассудков свободными… пытаются построить учение о том, что государство есть нечто божественное, нечто сверхъестественное…»

Вопрос о государстве стал «фокусом всех политических вопросов и всех политических споров современности». Этот вопрос Ленин ставит так: «Является ли государство в капиталистической стране, в демократической республике, — особенно такой, как Швейцария или Америка, — в самых свободных демократических республиках, является ли государство выражением народной воли, сводкой общенародного решения, выражением национальной воли и т. д., — или же государство есть машина для того, чтобы тамошние капиталисты могли держать свою власть над рабочим классом и крестьянством? Это — основной вопрос, около которого вертятся сейчас во всем мире политические споры. Что говорят о большевиках? Буржуазная пресса ругает большевиков. Вы не найдете ни одной газеты, которая бы не повторила ходячего обвинения против большевиков в том, что они являются нарушителями народовластия… В настоящее время нет ни одной из богатейших газет богатейших стран… которая не повторила бы… что Америка, Англия и Швейцария, это — передовые государства, основанные на народовластии, большевистская же республика есть государство разбойников, что оно не знает свободы и что большевики являются нарушителями идеи народовластия и даже дошли до того, что разогнали учредилку. Эти страшные обвинения большевиков повторяются во всем мире. Обвинения эти подводят нас целиком к вопросу: что такое государство?»

Тут Ленин упомянул об Энгельсе, который, по его словам, учит, «что всякое государство, в котором существует частная собственность на землю и на средства производства, где господствует капитал, что, как бы демократично оно ни было, оно есть государство капиталистическое, оно есть машина в руках капиталистов, чтобы держать в подчинении рабочий класс и беднейшее крестьянство. А всеобщее избирательное право, Учредительное собрание, парламент — это только форма, своего рода вексель, который нисколько не меняет дела по существу».

«Какими бы формами ни прикрывалась республика, — говорил далее Ленин, — пусть то будет самая демократическая республика, но если она буржуазная, если в ней осталась частная собственность на землю, на заводы и фабрики и частный капитал держит в наемном рабстве все общество… то это государство — машина, чтобы угнетать одних другими. И эту машину мы возьмем в руки того класса, который должен свергнуть власть капитала. Мы отбросим все старые предрассудки о том, что государство есть всеобщее равенство, — это обман: пока есть эксплуатация, не может быть равенства. Помещик не может быть равен рабочему, голодный — сытому. Ту машину, которая называлась государством, перед которой люди останавливаются с суеверным почтением и верят старым сказкам, что это есть общенародная власть, — пролетариат эту машину отбрасывает и говорит: это буржуазная ложь. Мы эту машину отняли у капиталистов, взяли ее себе. Этой машиной или дубиной мы разгромим всякую эксплуатацию, и когда на свете не останется возможности эксплуатировать, не останется владельцев земли, владельцев фабрик, не будет так, что одни пресыщаются, а другие голодают, — лишь тогда, когда возможностей к этому не останется, мы эту машину отдадим на слом. Вот точка зрения нашей коммунистической партии».

В утопическом «Государстве и революции» Ленин пообещал, что государство начнет отмирать сразу после прихода большевиков к власти. Теперь он отложил эту окончательную развязку до греческих календ, до той поры, «когда на свете не останется возможности эксплуатировать».

В заключении Ленин сказал свердловцам: «Надеюсь, что к этому вопросу мы в следующих лекциях вернемся — и неоднократно». Хотел ли он бросить еще один камень в стеклянную утопию «Государства и революции» Возможно. 29 августа 1919 года он прочел в Свердловском университете еще одну лекцию, запись которой, как утверждают редакторы собрания его сочинений, не сохранилась7. Случайно ли она не сохранилась, или была уничтожена, сказать трудно. Что еще мог Ленин сказать после того, как по сути дела отказался от одной из важнейших своих теоретических работ?

Две души жили в груди у Ленина — душа теоретика-пропагандиста и душа государственного деятеля. Эти две души никогда не соприкасались, потому что, если бы они встретились, мирно сосуществовать они не смогли бы. Ленин не обременял свою деятельность абстракциями. Его абстракции жили в несуществующем мире, совершенно отдельно от его практической деятельности.

Не были ли его постоянные пророчества о скором приходе мировой революции одной из таких абстракций, вроде той, что он повторял в 1917 году, настаивая на скором отмирании государства? Он повторил этот неизбежный припев 20 июля 1919 года в ответ на вопросы агентства «Юнайтед Пресс». «Капитализм дозрел и перезрел, — утверждал Ленин. — Он пережил себя… Крах капитализма неизбежен… На смену ему пришла Советская республика… Победа международной Советской республики обеспечена».

Ленин не верил, что мирное сосуществование возможно в мире реальности. Он ставил извечный вопрос, вопрос о борьбе: «Кто кого?» — и предлагал ответ: коммунизм уничтожит капитализм. Но срока Ленин не назначил.

Покамест, и в заключение, он дал агентству «Юнайтед Пресс» образчик своего юмора: Советская Россия готова соревноваться с Америкой или с любой иной страной. «Маленькая иллюстрация, — писал Ленин о подавлении свободы в капиталистическом обществе: — американская буржуазия обманывает народ, хвалясь свободой, равенством, демократией в ее стране. Но ни эта, ни какая иная буржуазия, ни одно правительство в мире не сможет принять, побоится принять состязание с нашим правительством на началах действительной свободы, равенства, демократии; допустим, договор обеспечивает за нашим правительством и за любым иным свободу обмена… брошюрами, от имени правительства издаваемыми на любом языке и содержащими текст законов данной страны, текст конституции, с объяснением ее превосходства над другими. Ни одно буржуазное правительство в мире не осмелится пойти на такой мирный, цивилизованный, свободный, равный, демократический договор с нами. Почему? Потому, что все, кроме Советских правительств, держатся угнетением и обманом масс» 8.

Все это было сказано до эпохи железного занавеса, берлинской стены, заглушения советскими зуммерами иностранных радиопередач и всех других приемов, с помощью которых коммунисты препятствуют свободному обмену мнениями. К этим приемам некоторые демократии прибавили свои собственные.

В книге «Государство и революция» Ленин объявил, что свобода и государство несовместимы. Отказавшись от идеи отмирания государства, он похоронил и идею несовместимости государства и свободы. Советское государство демократично, заявил он. В письменном интервью с журналистом «Чикаго Дэли Ньюс» Айзаком Дон Левином он пошел еще дальше, собственноручно написав по-английски в ответ на вопрос журналиста: «Да, советское правительство самое демократичное правительство из всех правительств мира. Мы готовы это доказать» 9.

Как он мог бы это доказать?

Примечания:

1 Там же. Т. 36. С. 475.

2 New York World. 1920. Febr. 21.

3 Balabanoff A Lenin. Hannover, 1959. P. 47–48.

4 Воспоминания. Т. 2. С. 59.

5 Balabanoff A Op. cit. Р. 68.

6 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 24. С. 362–377.

7 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 24. Примеч. на с. 787.

8 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 24. С. 402–405.

9 Фотостат автору любезно предоставил Айзак Дон Левин.

 


 

 

28. БЕЗРАДОСТНАЯ ПОБЕДА

Осенью 1919 года армия адмирала Колчака насчитывала 103 000 человек; «силы большевиков были приблизительно такие же». Эта оценка принадлежит генералу Деникину1. Ее следует принимать со щепоткой соли и не без скептицизма, так как дезертирство и отсутствие действий на широких участках так называемого фронта должно было сильно уменьшить число боеспособных войск.

Северный театр военных действий, с центрами в Мурманске и Архангельске, «в силу отдаленности своей, дикости природы Приморья и трудности сообщения с ним… являлся всегда театром второстепенным», — пишет Деникин.

Юденич в сентябре 1919 года, во время петроградской операции, располагал армией в 17000. Силы противостоявшей ему 7-й советской армии Деникин оценивает в 24000, «при возможности подхода к ней значительных подкреплений»2.

Под командованием самого Деникина было в октябре 1919 года 93 000 бойцов. Большевики выставили против него 130 000. Одно время, однако, у Деникина было 98000, а у большевиков — от 140000 до 160000. Эти войска были растянуты на огромное расстояние — от Орла в Средней России до самого Кавказа3. Советская действующая армия составляла лишь менее половины войск, проходивших военную подготовку или находившихся в пути. Суровый климат, недостаток вооружения, бездорожье и скверное состояние железнодорожной сети вели к малой интенсивности боевых действий.

К ноябрю 1919 года Юденич исчез. Деникин описывает обстоятельства, которые повели к разгрому его похода на Петроград, похода, так сильно встревожившего Ленина. Юденич признавал Колчака «Верховным правителем». Колчак сносился прямо с ген. Юденичем, и только с Юденичем, игнорируя правительство Северо-западной области, в котором Юденич состоял министром обороны. Правительство было этим недовольно, и отношения между ним и Юденичем установились натянутые. У Юденича была одна армия. Командовал ею генерал Родзянко. Юденич же носил звание «главнокомандующего фронтом»: командные функции таким образом совмещались. Это было причиной трений между двумя генералами. Третьим военачальником в лагере Юденича был «батько» Булак Балахович. Этот предпочитал погромы и грабежи борьбе с большевиками и, совместно с членом кабинета Юденича Н. Н. Ивановым, готовил переворот в свою пользу. Ему содействовали эстонские власти. Позже Родзянко арестовал Булака, но тот бежал к эстонцам. Эстонцы же, несмотря на давление со стороны англичан и Юденича, отказывались поддержать поход на Петроград. Победа Юденича и Колчака положила бы конец эстонской независимости. С советской же стороны, 18 августа 1919 года, наркоминдел Чичерин предложил Эстонии начать мирные переговоры «для разрешения вопросов, связанных с признанием Эстонской республики».

Несмотря на эти неблагоприятные обстоятельства, Юденич бросил свою маленькую армию на Петроград. Наступление началось 15 сентября. Эстонцы бездействовали. В середине операции Юденич отстранил Родзянко от командования, Деникин намекает, что каждый командир стремился первым ворваться в Петроград, чем и вызывалась рознь. Красные защищали город. 1 ноября Юденич отступил. В декабре Эстония заключила перемирие с Москвой. Юденича больше не существовало.

Следующим на очереди был Деникин. Он пишет, что не только его резервы, но и часть действующих армий «к тому времени была отвлечена на внутренние фронты для усмирения восстаний, поднятых Махно и другими атаманами и заливших большие пространства Украины и Новороссии. Численность армии Махно Деникин оценивает в 10000—40000 человек. Махновцы блуждали в тылу у Деникина, захватывая склады снаряжения, перерезая коммуникации, разбивая большие отряды и гарнизоны, которые можно было бы при обычных обстоятельствах использовать для борьбы с красными. Когда большевики перегруппировали свои силы для контрнаступления, у Деникина больше не оставалось резервов. После девятидневной битвы между красной конницей Буденного и белой кавалерией генерала Шкуро, белые были отброшены на правый берег Дона, где Буденный продолжал преследовать разрозненные и потерявшие боеспособность отряды белых. В то же время основные силы красных, почти вдвое превосходившие числом армию Деникина, выбили его из Орла. Теперь Деникин испытывал непреодолимые трудности в связи с национальными меньшинствами Северного Кавказа и Закавказья. «Советское золото оказалось полновеснее», — объясняет Деникин. Но были и более веские причины: «Англичане не помогли». Крестьяне повсюду восставали против Деникина. Деникин получил рапорт, в котором описывалась картина отступления: «грабеж и спекуляция», «хаотическая эвакуация, осложненная нахлынувшей волной беженцев», «армии, как боевой силы, нет!».

«Велики и многообразны были прегрешения Добровольческой Армии, — признает Деникин, — но отнюдь, конечно, не большие, чем Киевской, Новороссийской, Донской и той, которой командовал барон Врангель». В белых силах свирепствовала личная рознь. При встрече с Деникиным в Таганроге Врангель заявил: «Добровольческая Армия дискредитировала себя грабежами и насилиями. Здесь все потеряно… Нужен какой-то другой флаг… Только не монархический…»4. Деникин сошел со сцены. Командование над остатками белых армий принял барон Врангель.

Судьба адмирала Колчака похожа на судьбу остальных белых. Под давлением Красной Армии, сочетавшимся с восстаниями крестьян и рабочих в тыловых областях, Колчак вынужден был оставить свои передовые позиции на Волге, завоеванные в марте — мае 1919 года, и отойти на Урал и за Урал. Тут ему пришлось терпеть не только от большевиков, но и от чехословаков. Чехословаки все еще держали в своих руках Транс-Сибирскую магистраль, и пользование ею зависело от их разрешения. Некоторые чехословаки зарабатывали на этом. Даже Колчаку при побеге на восток пришлось испрашивать разрешения чехословаков на то, чтобы войти в поезд. Что поезда вообще ходили, хоть и не по расписанию, было политическим и экономическим чудом в стране, где убийство, сожжение деревень, разгром заводов, кража горючего, конфискация запасов продовольствия и вооруженные нападения на поезда были повседневным явлением. В октябре 1919 года чехословаки были в первую очередь озабочены тем, как выбраться из Сибири и попасть во Владивосток, а оттуда — домой, в Европу. Поэтому они везли в поездах в первую очередь свои собственные войска и имущество. Колчаковцам приходилось ждать своей очереди.

Наконец, Колчак получил специальный вагон и эвакуировался из Омска в Иркутск. Оттуда, «из поезда верховного правителя, 25 ноября 1919 года, полетела «весьма экстренная» телеграмма в Париж, министру иностранных дел Сазонову. Колчак требовал, чтобы Сазонов обратился к чешскому правительству в Праге с предложением отозвать чешских представителей в Сибири «и заменить их другими, умеющими себя хотя бы вести прилично»5. Колчак пожаловался на чехов также генералам Жанену и Ноксу, французскому и английскому военным представителям в Сибири.

Адмирал был жалок. Своему премьер-министру Пепеляеву он говорил: «Я возрождаю Россию и… не остановлюсь ни перед чем, чтобы силой усмирить чехов, наших военнопленных»6. Колчак был при последнем издыхании. В начале января 1920 года Политцентр — многопартийная рабочая группа — захватывает Иркутск. 4 января Колчак сложил с себя полномочия Верховного правителя, назначив своим преемником в России уже потерпевшего поражение Деникина, а своим наследником в Восточной Сибири атамана Семенова — марионетку японцев.

Теперь чехословаки испугались за собственную судьбу. Они не хотели попасть в плен к красным и поэтому пришли к соглашению с иркутским Политцентром: рабочие согласились пропустить чешские эшелоны во Владивосток с тем, что чехи выдадут им Колчака. Говорят, что французский генерал Жанен одобрил это соглашение. Питер Флеминг, автор книги «Судьба адмирала Колчака» (Нью-Йорк, 1963), пишет, что за арест и выдачу Колчака ответственны генерал Жанен и чехословацкий генерал Сыровой.

Колчак был приговорен к смерти. Есть сведения, что Ленин хотел, чтобы его привезли в Москву, но иркутский реввоенсовет заявил, что колчаковцы готовятся взять город и освободить адмирала. Это, по-видимому, послужило предлогом.

На рассвете 7 февраля большевистский палач вошел в камеру Колчака. Адмирал выслушал приговор и попросил разрешения закурить трубку. Разрешение было дано. У Колчака отобрали носовой платок, в котором была завязана капсюля с ядом. «Я прошу передать моей жене, которая живет в Париже, что я благословляю своего сына», — сказал Колчак.

«Если не забуду, то сообщу», — ответил комиссар Чудновский, которому было поручено исполнение приговора. В четыре часа утра красноармейцы, ставшие полукругом, дали два залпа по адмиралу. Его тело было спущено в прорубь реки Ангары7.

Деникину повезло: его на английском корабле вывезли в Константинополь.

Гражданская война в России продолжалась долго (с 1917 по 1921 год) и обошлась дорого. Она разрушила хозяйство страны и принесла бесчисленные новые страдания народу, уже перенесшему испытания трех с половиной лет мировой войны, к которой он не был подготовлен и в которой им руководили бездарные бюрократы и прогнившая монархия. В результате гражданской войны миллионы сделались жертвой повальных болезней. Растрачивалось богатство, ум и кровь России. Орды беспризорных и бесприютных блуждали по городам и селам, грабя и убивая. Народ так долго жил в объятиях смерти, что насилие стало нормальным и повседневным явлением. Человеческая жизнь не ставилась ни во что, было безразлично: одной жизнью больше или меньше. В конечном счете, такое отношение обошлось стране в десятки тысяч жизней.

Гражданская война оставила наследие беззакония и физического истощения. С особенной силой проявились два противоположных, но дополняющих друг друга свойства русской души: склонность к анархии и привычка к подчинению. Большевизм пытался обуздать первое и усилить второе. Ленин привлек внимание еще и к третьему аспекту национального характера: «Не забывайте… нашей общей слабости, может быть связанной с славянским характером, с тем, что мы недостаточно устойчивы, недостаточно выдерживаем до конца в преследовании намеченной цели»8. Это качество объясняет и постоянные колебания в ходе гражданской войны. Люди переходили от красных к белым и обратно с величайшей легкостью, в зависимости от обстоятельства и от того, что было выгоднее.

На VII Всероссийском съезде Советов, 5 декабря 1919 года, Ленин, выступая перед делегатами, сказал, что главные трудности уже позади. Но он предупредил, что «будущее почти наверное… принесет еще не раз попытки Антанты повторить свое вмешательство, и, может быть, появится снова прежний разбойничий союз международных и русских капиталистов для восстановления власти помещиков и капиталистов». Ленин опять напомнил о том, что у большевизма есть союзники: «…рассматриваем себя и можем рассматривать себя только как один из отрядов международной армии пролетариата, причем такой отряд, который выдвинулся вперед вовсе не в меру своего развития и своей подготовки, а в меру исключительных условий России… поэтому считать окончательной победу социалистической революции можно лишь тогда, когда она станет победой пролетариата, по крайней мере, в нескольких передовых странах». Здесь Ленин воспользовался идеей мировой резолюции, чтобы предостеречь от беззаботного оптимизма и показать необходимость выдержки и терпения: борьба не кончилась и не кончится, пока коммунизм не восторжествует в Германии, во Франции, в Англии. Ленин еще не знал, что коммунизм может прийти к власти только там, где воспроизведены «исключительные условия России» — экономическая и политическая отсталость и сдвиги в результате мировой или гражданской войны.

Победу большевизма в России Ленин объяснял отчасти поддержкой рабочих Запада, которые заставили свои правительства отказаться от идеи военного вмешательства большими силами: «Мы отвоевали у Англии, Франции и Америки их рабочих и крестьян».

Ленин говорил также о необходимости диктатуры: «Мы не рисовали крестьянину сладеньких картин, что он может выйти из капиталистического общества без железной дисциплины и твердой власти рабочего класса… Мы говорили прямо: диктатура — слово жестокое, тяжелое и даже кровавое, но мы говорили, что диктатура рабочих обеспечит ему свержение ига эксплуататоров, и мы оказались правы». Так говорил Ленин 5 декабря. На другой день он прибавил: «И террор и ЧК — вещь абсолютно необходимая… ЧК у нас организованы великолепно… Говорят, что мы мало перевыбираем Советы, что мы редко собираем съезды… что… ЦИК не собирался…» «Тов. Троцкий прекрасно ответил на это… сказав, что ЦИК был на фронте».

Чрезвычайная Комиссия работала хорошо, демократические Советы работали кое-как. Товарищ Троцкий на склоне лет понял, что если Советы не собираются в военное время, они игнорируются и в мирное.

Ленин понимал, что апология террора и диктатуры хромала с воспитательной точки зрения. Доводов, оправдывающих террор, он не привел. А бесконечные утверждения, что при капитализме нет ни свободы ни демократии, вроде тех, что он повторял в Свердловском университете, звучали неубедительно в измученной России 1919 года. Поэтому Ленин решил опять напомнить об Учредительном собрании, заседавшем в течение одного дня в январе 1918 года. С тех пор прошло почти два года, но эта тема все еще интересовала и, пожалуй, волновала его. В 1918 году эсеры опубликовали в Москве сборник статей, одна из которых была посвящена анализу выборов в Учредительное собрание. В конце 1919 года Ленин опубликовал довольно длинную работу, в которой подробно рассмотрел эту статью9. Остановился он почему-то только на итогах выборов, проведенных в ноябре 1917 года, хотя в некоторых районах голосование происходило в декабре и в январе. Но это не повлияло на его выводы.

Во-первых, Ленин отметил ошибку эсеровского автора в подведении общего итога: всего было подано в ноябре 36262560 голосов, а не 36257960. Ошибка очень маленькая, но Ленин вежливо указал на нее.

Приводя данные Н. В. Святицкого, автора статьи, Ленин подтвердил, что русские эсеры получили 16500000 голосов. За большевиков было подано (тут Ленин цитирует точную цифру) 9 023 963, или 25 % голосов. Кадеты и «другие помещичьи и буржуазные партии» получили 4620000 голосов — 13 %. Меньшевикам и их союзникам досталось 4 %.

Ленин отнес на счет эсеров также голоса, поданные за украинские и мусульманские партии схожей политической окраски, так что, в итоге, за эсеровский блок было подано 20900000 голосов (58 %). В интересах Ленина было подчеркнуть относительную силу эсеров. «Большевики были, во время выборов в Учредительное собрание, партией пролетариата, — утверждал Ленин, — эсеры — партией крестьянства». Но украинские и мусульманские эсеры вовсе не были чисто крестьянскими партиями. Среди них были и рабочие, и интеллигенция. Однако Ленину нужно было объяснить, почему на Украине эсеры выиграли 77 % населения, а большевики — только 10 %. Так как он не хотел признать, что рабочие голосовали не только за большевиков, он назвал всех украинских эсеров крестьянами и сгруппировал их с преимущественно крестьянскими эсерами Средней и Западной России, Урала и Сибири. Это дало ему возможность высмеять тех, кто считал, что большевики представляли лишь меньшинство пролетариата. «А эти речи слышим мы и от меньшевиков (668 тыс. голосов, а с добавлением Закавказья еще 700–800 тысяч против 9 миллионов у большевиков) и от социал-предателей Второго Интернационала».

Доказав, таким образом, с помощью статистических манипуляций, свое первое положение, — а именно, что, хотя большевики были в меньшинстве по отношению ко всему населению, они представляли большинство рабочего класса, — Ленин мог спросить: «Как же могло произойти такое чудо, как победа большевиков, имевших четверть голосов, против мелко-буржуазных демократов, шедших в союзе (коалиции) с буржуазией и вместе с ней владевших тремя четвертями голосов?»

Чтобы ответить на этот вопрос, Ленин вкратце подвел итоги первым двум годам истории Советов. В обеих столицах, писал он, в Москве и Петрограде, коммунисты набрали больше голосов, чем эсеры и кадеты, взятые вместе. Что бы ни говорили «мелкобуржуазные демократы», «от этого не исчезнет экономический и политический факт неравенства города и деревни». «Это — факт неизбежный при капитализме вообще, при переходе от капитализма к коммунизму в частности. Город не может быть равен деревне. Деревня не может быть равна городу в исторических условиях этой эпохи».

Ленин больше не повторял избитого большевистского довода, что Учредительное собрание пришлось разогнать потому, что между выборами и созывом Собрания обстоятельства успели измениться. Он хотел доказать нечто гораздо более важное: что большинство среди рабочих давало коммунистам большие права, чем могло дать большинство среди всего населения, «Город неизбежно ведет за собой деревню, — писал он. — Деревня неизбежно идет за городом. Вопрос только в том, какой класс, из «городских» классов, сумеет вести за собой деревню». На этот вопрос напрашивался естественный для Ленина ответ: «Рабочий класс». «Далее. Большевики имели за собой… могучий «ударный кулак» в столицах. В решающий момент в решающем пункте иметь подавляющий перевес сил — этот «закон» военных успехов есть также закон политического успеха, особенно в той ожесточенной, кипучей войне классов, которая называется революцией».

В армии, указывал Ленин, «большевики получили немногим менее, чем эсеры. Армия была, следовательно, уже к октябрю-ноябрю 1917 года на половину большевистской. Без этого мы не могли бы победить. Но, имея почти половину голосов в армии вообще, мы имели подавляющий перевес на фронтах, ближайших к столицам…»

Так Ленин писал историю военно-политической победы в ноябре 1917 года. В этой победе тоже, по мнению Ленина, главную роль играло не численное превосходство вообще, а превосходящие силы в немногих решающих пунктах. Но и эти силы помогли революции не действием, а бездействием, апатией, нейтральностью: для того, чтобы повалить режим Керенского, хватило самой малой части пробольшевистски настроенных солдат и матросов.

Этим объяснялся успех октябрьского переворота. Но Ленин поставил перед собою более трудную задачу: объяснить, почему большевикам удалось удержать власть. Он писал: «Государственная власть в руках одного класса, пролетариата, может и должна стать орудием привлечения на сторону пролетариата непролетарских трудящихся масс, орудием отвоевания этих масс у буржуазии и мелко-буржуазных партий».

К мелкобуржуазным партиям Ленин причислял меньшевиков и, в первую очередь, эсеров. Через несколько часов после захвата власти большевиками, писал Ленин, большевики использовали государственную власть, чтобы «отвоевать» крестьянство у эсеров. Для этого они «слово в слово» приняли аграрную программу эсеров в своем «Декрете о земле».

«Эсеры кипятились, возмущались, негодовали, вопили, что «большевики украли их программу», но над эсерами за это только смеялись: хороша же партия, которую надо было победить и прогнать из правительства, чтобы осуществить все революционное, все полезное для трудящихся из ее программы!» — издевался Ленин.

Он не скрывал своего циничного замысла: воспользовавшись аграрной программой эсеров, он привлек левых эсеров в большевистское правительство, чтобы после того, как правительство, в результате этой хитрости, окрепло, изгнать их. Ни до, ни после революции Ленин не любил коалиций. Коалиция, власть двух или трех, несовместима с диктатурой, властью одного.

Чтобы понять, как замысел Ленина был осуществлен в провинции, возьмем типичный пример: Тульскую губернию. «Серьезное значение для быстрой победы Советской власти в уездах губернии имело заключение блока большевиков с левыми эсерами. 23 декабря 1917 г. тульские левые эсеры заявили о признании Советского правительства и подчинении его декретам». За этим последовало вступление левых эсеров в состав центрального советского правительства. «Зная о неустойчивости левых эсеров, — читаем в советском источнике10,— большевистская партия пошла на временный блок с ними, т. к. за левыми эсерами шла еще значительная часть крестьянства. Этот блок ослаблял силы противников Советской власти, наносил удар по антисоветским партиям правых эсеров и меньшевиков, облегчал сплочение трудящихся масс деревни вокруг Советской власти и Коммунистической партии». Такая коалиция была временным шагом, направленным на то, чтобы ликвидировать партнера по коалиции.

Но Ленин не видел себя в роли историка, когда в декабре 1919 года анализировал выборы в Учредительное собрание, происшедшие за два года до того. Он попытался, как политик-практик, соотнести результаты этих выборов с ходом гражданской войны. «Посмотрите, какие районы оказались наименее большевистскими, — писал он. — Во-первых, Восточно-Уральский и Сибирский: 12 % и 10 % голосов за большевиков. Во-вторых, Украина: 10 % голосов за большевиков. Из остальных районов наименьший процент дает крестьянский район Великороссии, Поволжско-Черноземный, но в нем за большевиков было подано 16 % голосов… Именно в этих районах держалась месяцы и месяцы власть Колчака и Деникина». В этих районах крестьяне колебались. Когда большевики дали им землю, демобилизовали армию и положили конец войне, крестьяне пошли за ними. Однако Брестский мир «оскорбил самые глубокие мелко-буржуазные чувства, патриотические. Диктатура пролетариата не понравилась крестьянам особенно там, где больше всего излишков хлеба, когда большевики показали, что будут строго и властно добиваться передачи этих излишков государству по твердым ценам. Крестьянство Урала, Сибири, Украины поворачивает к Колчаку и Деникину». Далее, разочаровавшись в «демократии» белых, крестьяне восстали против них. Поскольку крестьянство неустойчиво, Ленин заключает, что именно пролетариат, сосредоточенный вблизи центров производства и политической власти, «выражает действительные интересы громадного большинства трудящихся при капитализме». Поэтому, даже когда «он составляет меньшинство населения», он может низвергнуть буржуазию «и привлечь затем на свою сторону многих союзников из такой массы полупролетариев и мелких буржуа, которая никогда заранее за господство пролетариата не выскажется, условий и задач этого господства не поймет, а только из дальнейшего своего опыта убедится в неизбежности, правильности, закономерности пролетарской диктатуры».

Так Ленин объяснил, почему парламентские выборы его не интересовали: меньшинство под руководством коммунистов имеет право применить силу против большинства, правительство меньшинства найдет средства, чтобы справиться с большинством и нейтрализовать его. Честность Ленина блещет в этих доводах, если сравнить их с умственными виляниями его апологетов, которые в течение десятилетий пытались доказать «демократичность» диктатуры.

Но сама по себе диктатура не светит и не греет. «Вы знаете, как сильно голодает и холодает наш рабочий класс, — сказал Ленин на митинге 19 декабря 1919 года. — И мы знаем также, что не только отсталая Россия… оказалась разоренной, а и самые передовые и богатые страны, страны победительницы, как, например, Франция и Америка, они тоже дошли до полного разорения». Большевистские вожди имеют обыкновение заниматься сравнениями, чтобы утешить слушателей. В этот раз Ленин констатировал разорение Америки, по-видимому, достигшее русских масштабов. Окончил Ленин обычным припевом: «Мы, несмотря на все трудности и жертвы, дойдем сами и приведем рабочих всех стран к полной победе над капиталом».

«Аплодисменты», — гласит стенограмма.

Фотографии, сделанные холодной, голодной зимой 1919/20 года, показывают Ленина за работой. Он помогает переносить бревна в Кремле. Большевики Москвы и других городов организовали «коммунистические субботники», во время которых руководители, рабочие, служащие и интеллигенты занимались общественно полезным физическим трудом. В июне 1919 года Ленин написал брошюру, в которой восторженно приветствовал это нововведение. Он стал сам ходить на субботники и 20 декабря 1919 года выступил с речью о них. Правящая партия теперь называется «коммунистической», сказал он. Главной причиной, заставившей переменить название партии, было желание отмежеваться от II Интернационала, «сбросить грязное белье», как сказал еще раньше Ленин. Но это название все еще бессодержательно. «От экспроприации помещиков и капиталистов мы получили только возможность строить самые первоначальные формы социализма, но ализма, но коммунистического еще в этом ничего нет». В советском хозяйстве «еще очень слабые зачатки социализма и громадное господство старых хозяйственных форм, выражающихся либо в преобладании мелкого хозяйничания, либо в самой дикой, безудержной спекуляции». Даже этим «зачатком социализма» угрожал страшный враг: вошь. Нехватка мыла, отсутствие санитарных удобств, грязь в жилых помещениях — все это повело к завшивленности. В результате распространился сыпной тиф. «Или вши победят социализм, — сказал Ленин 5 декабря 1919 года, — или социализм победит вшей!»

Крестьяне, спекулянты, вши разъедали самую суть социализма. Единственным подлинно коммунистическим явлением на этом этапе были, по словам Ленина, коммунистические субботники, «т. е. бесплатный, не нормированный никакой властью, никаким государством, труд отдельных лиц на общественную пользу в широком масштабе». Это был «коммунизм на деле». Субботники практически помогали государству и помогали очистить партию от «примазавшихся к ней элементов», от тех «воздействий, которое переживает партия в период разлагающегося капитализма»11.

В последующие десятилетия только миллионы обитателей советских концентрационных лагерей занимались бесплатным трудом «в широком масштабе». Для них в течение многих лет каждый день был «коммунистическим субботником».

В конце 1919 года Ленин обратился с письмом к рабочим и крестьянам Украины по поводу побед над Деникиным. В этом письме Ленин поставил вопрос о том, «быть ли Украине отдельной и независимой Украинской Советской Социалистической Республикой, связанной в союз (федерацию) с Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой или слиться Украине с Россией в единую Советскую республику», и, если оставлять Украину самостоятельной, то «какую именно федеративную связь установить между этой республикой и Россией».

«Мы, — прибавил Ленин, — противники национальной вражды, национальной розни, национальной обособленности. Мы — международники, интернационалисты. Мы стремимся к тесному объединению и полному слиянию рабочих и крестьян всех наций мира в единую всемирную Советскую республику»12. Ленин не оставил украинцам выбора. Они вступили в «федеративную связь» с Россией.

Примечания:

1 Генерал А. И. Деникин. Очерки русской смуты. Берлин, 1926. Т. 5. С. 216. (Конец манускрипта помечен: Брюссель, 1926.)

2 Там же. С. 224.

3 Там же. С. 230–232.

4 Генерал А. И. Деникин. Очерки русской смуты. Берлин, 1926. Т. 5. С. 260–263.

5 Последние дни колчаковщины. Центрархив. М.; Л., 1925. С. 113–114.

6 Там же. С. 140.

7 Мельгунов С. П Трагедия адмирала Колчака. Белград, 1931. Ч. 3. Т. 2. С. 172–175.

8 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 24. С. 628.

9 Ленин В. И Сочинения. 2-е изд. Т. 24. С. 631–649. В 4-м изд. «Сочинений» Ленина: Т. 30. С. 230–251. Впервые опубликована эта работа была в «Коммунистическом Интернационале» за ноябрь — декабрь 1919 года.

10 Упрочение Советской власти в Тульской губернии: Сборник материалов и документов. Год 1918. Тула, 1961. С. 4–5.

11 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 24. С. 650–654.

12 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 24. С. 654–660.

 


 

 

29. РАССКАЗЫ ОХОТНИКА

Московский Колонный зал, бывший зал Благородного собрания, наполнен до отказу возбужденной публикой. В середине сцены сидят члены Верховного трибунала. Направо от них — скамья подсудимых, налево — Николай Крыленко, главный прокурор республики, в зеленом охотничьем костюме. Он подкрадывается к добыче, зубы его оскалены, лицо искажено гримасой ненависти. Он требует смертного приговора для всех подсудимых. Крыленко был звездой московской сцены во время первых государственных процессов конца 20-х и начала 30-х годов. В 1937 году пришла его очередь быть жертвой. Он умер в тюрьме в 1940 году.

Крыленко был страстным обвинителем, страстным шахматистом, страстным альпинистом и страстным охотником. Он брал с собой на охоту Ленина. До революции охота была любимым развлечением дворянства. Ленин считал охоту отдыхом. «Что самое хорошее, — сказал он как-то Крыленко, когда они вдвоем бродили по лесам и болотам Смоленской губернии в погоне за белыми куропатками и тетеревами, — это то, что вот за целых два дня не было ни одного телефонного звонка, ни одной записки, ни одного вопроса»1.

Но и в лесу, пишет Крыленко, Ленин «оставался с теми же городскими мыслями». Время от времени он пускался в политические рассуждения. «Спортивный азарт, так называемая «охотничья страсть» играла для него всегда незначительную роль, хотя в полной мере и он, конечно, не был ей чужд». Ленин охотился, чтобы дать отдых утомленному мозгу. Здоровье его было расстроено.

Однажды Ленин и Крыленко пошли охотиться на лису с флажками. Сущность этой охоты «заключается в том, что лисицу специально обтягивают красными флажками на довольно большом пространстве в круг, из которого есть только один выход, у которого становится охотник, и затем загоняют ее к этому выходу хлопками в ладоши и криками». Лисица вышла прямо на Ленина, который не заметил ее, потому что ее скрывали от его глаз посыпанные снегом молодые елочки. Когда наконец, Ленин ее увидел, он «весь так и застыл и смотрел, не отрывая глаз, на подходившего зверя, смотрел и… не стрелял. Лисица остановилась, повернувшись к нему головой. Тогда Владимир Ильич тихонько начал поднимать ружье. Этого, конечно, было достаточно для того, чтобы зверь моментально, как молния, повернулся, махнул хвостом и скрылся».

«На мой вопрос, почему он не стрелял, Владимир Ильич ответил:

— Она была так хороша и так красива…

И тут же со свойственным ему добродушием и мягкой улыбкой он начал себя ругать, говоря, что он — «не охотник, а сапожник» и т. д.».

Охотясь летом, Ленин и Крыленко ехали однажды в деревенских телегах. Путь был далекий — километров сорок. Ленин, в синей рубашке, подпоясанной ремешком, в серой кепке, сидел, сгорбившись, рядом с возницей. Крыленко с приятелем ехали в другой телеге.

— Кто это едет впереди, уж не Ленин ли? — спросил, обращаясь к Крыленко, везший его мужик.

— Нет, — ответил Крыленко, — нет.

— Ну, что же, нет так нет, — недоверчивым тоном сказал крестьянин.

«Самый факт, — писал Крыленко в 1928 году, — что вождь мировой революции, сам Ленин, председатель Совета Народных Комиссаров, гроза мировой буржуазии, «диктатор», как его изображала буржуазная пресса, трясется в простой крестьянской телеге рядом с возницей, видимо, не представлялся ему в какой бы то ни было мере странным или непонятным фактом».

В ту же охоту им пришлось остановиться дня на два в крестьянской избе и ночевать на сеновале. Ленин «все делал сам» и не позволял себе жаловаться на физическую усталость. Раз рано утром Крыленко разбудил его, чтобы идти в лес. «Он пожаловался на то, что он не спал и что его преследовала отчаянная головная боль», но не захотел и слышать об отмене прогулки на болото.

На охоте Ленин очень старался — «чуфыкал» по-тетеревиному, терпеливо сидел в шалаше, приманивая дичь. Но возвращался почти с пустыми руками. «Заветная мечта Владимира Ильича — убить волка — не осуществилась», — рассказывает Крыленко. При неудаче, когда, как говорит Крыленко, даже самые культурные охотники ругаются, Ленин «себе этого никогда не позволял».

Охотился с Лениным и Ян Эрнестович Рудзутак, сын латышского батрака и сам — пастух и сельскохозяйственный рабочий, благодаря своей энергии, организационным способностям, революционному пылу и верности ортодоксальным коммунистическим принципам поднявшийся на самые верхи партийной иерархии, — с 1926 года он был членом Политбюро. «Рудзутак остался до конца кристально чистым и честным коммунистом», — писала «Правда» 15 августа 1926 года, в 75-ю годовщину со дня его рождения. «В 1938 году, в период культа личности, он стал жертвой необоснованных репрессий», т. е., говоря попросту, был расстрелян в годы сталинского террора. Хрущев назвал имя Рудзутака в числе невинно пострадавших «верных ленинцев и выдающихся вождей партии и правительства» в своей речи на XXII съезде партии, в октябре 1961 года.

В 1920 году Рудзутак был генеральным секретарем ВЦСПС. Ленин той зимой часто сговаривался с ним поехать в праздник на охоту. В воскресение, в четыре часа утра Ленин уже будил его по телефону. «В валенках, в черной жеребковой куртке, с охотничьим снаряжением, с неизменным свертком с парой бутербродов, жестяной коробочкой с мелко наколотыми кусочками сахару и щепоткой чаю, Ильич всегда поспевал к моему подъезду, когда я вставал», — вспоминал Рудзутак. Как-то в мороз, после неудачной охоты, они возвращался уже в темноте домой. Верстах в 60-ти от Москвы у них испортились автосани. Они решили отправиться пешком до находившейся в двух верстах железнодорожной станции. «Взвалили на плечи свою амуницию и поплелись по сугробам. Зашли в освещенное здание местного Совета в надежде переговорить с Москвой по телефону. В Совете, видимо, узнали Ильича, но, желая подтвердить свои догадки, потребовали от нас документы. Я предъявил свое удостоверение члена ВИЦК и заявил, что остальные товарищи едут со мной и за благонадежность их ручаюсь», — пишет Рудзутак2. Но на улице кто-то из Совета нагнал их и обратился уже с прямым вопросом: не Ленин ли это. Ленин ответил утвердительно. Член Совета взялся проводить их до станции. Из Москвы НКПС предложил прислать немедленно паровоз с вагоном. Ленин отказался, сказав, что минут через 40 должен прибыть товарный поезд, и просил устроить места там.

Ленина и Рудзутака поместили в теплушке. «Кстати, сопровождающие маршрут сейчас же обратились к Ильичу за заступничеством: из двадцати с лишним вагонов осталось всего около десяти, — остальные по дороге были в разных местах отцеплены из-за горения буксов или по разным другим причинам». На следующей остановке в теплушку пришли рабочие-железнодорожники и, пожав руку Ленину, начали разговор. Они жаловались на продотряды, конфисковывавшие хлеб в деревнях (большая часть железнодорожников занималась и крестьянским трудом).

В другое воскресение Ленин застрелил зайца и, не дождавшись конца загона, подбежал к добыче. «В это время, совсем рядом, выскочил другой заяц и благополучно скрылся в кустах. Я не выдержал:

— Эх, вы, за убитым погнались, а живого упустили.

Ильич сконфузился:

— Да, действительно, нехорошо я сделал. И прибавил примирительно:

— В следующий раз не буду».

На привалах в крестьянских избах Ленин всегда расспрашивал хозяев «об их житье-бытье», — пишет Рудзутак. «Он умел не только учить, но и учиться».

Иногда по выходным дням шофер Ленина Гиль возил его далеко за город. Ленин любил делать остановки в незнакомой местности и заводить разговоры со встречными крестьянами. Как-то Гиль остановил машину в деревне Богданихе. Собралась толпа: на автомобилях ездили только власть имущие. Крестьяне стали задавать вопросы и жаловаться. «Из толпы вдруг выдвинулся старый, седой крестьянин и обратился к односельчанам:

— Послушайте-ка, люди! Вот перед нами самый главный большевик — Ленин. Давайте расскажем ему про нашу беду. Кто же, как не он, поможет нам…

Много голосов заговорило сразу… Владимир Ильич остановил их:

— Так, товарищи, не годится. Я ничего не пойму, если говорить будете сразу. Выберите одного, который сможет мне толком все рассказать. А вы слушайте, и если он что-нибудь пропустит или скажет не так, — поправьте его…

Выбрали седобородого деда. Он рассказал Владимиру Ильичу о безобразии, царящем в их селе. Оказывается, что сельсовет… отобрал у бедняков весь хлеб и посевной материал. У людей не осталось ни фунта муки и ни одной картофелины»3.

Ленин попросил изложить все это в письменном виде, не упустив ни одного факта и ни одной фамилии. «Здесь орудуют враги, стремящиеся вызвать недовольство крестьян, — сказал он толпе. — Расследуем и вздуем кого следует».

Через три часа, на обратном пути, Ленин снова остановился в Богданихе и получил письменное изложение жалобы. Он отправил его со своими замечаниями в ВЧК. Последующие события показали Ленину, если он только этого не знал еще во время описанного эпизода, что «врагом» был закон о продналоге. Если сельсовет не сдавал положенной нормы, хотя бы это и значило лишить даже бедняков последних средств к существованию, ему приходилось иметь дело с ЧК, где с «врагами» разговор был короток.

Гора, приемный сын сестры Ленина Анны Ульяновой-Елизаровой, часто ездил на охоту с Лениным, Дмитрием Ульяновым, Гилем и телохранителями4. Они бродили по лесу часами, охотясь за дичью или зайцами. «При неудачных выстрелах или других нарушениях охотничьей этики Владимир Ильич получал от разъяренного дяди Миши» — подсобного рабочего гаража Совнаркома Михаила Плешакова, «заядлого охотника», — «такие нахлобучки, что последний, придя после в себя, пугался своей горячности». Ленин выслушивал нахлобучку с подобающим смирением. «Особенно метким или азартным охотником Владимир Ильич, пожалуй, не был, — вспоминает Гора Лозгачев-Елизаров, — но тем не менее очень любил специфическую охотничью обстановку, дававшую отдых голове и смену впечатлений». Ленин хотел отвлечься: отвлечение было ему необходимо. Состояние его здоровья беспокоило и его самого, и товарищей, и Крупскую.

Примечания:

1 Воспоминания. Т. 2. С. 425–429.

2 Воспоминания. Т. 2. С. 430–431.

3 Воспоминания. Т. 2. С. 432–435.

4 Там же. С. 137.

 


 

 

30. РУССКИЙ ПРОТИВ ПОЛЯКА: ГРАНДИОЗНЫЙ ЗАМЫСЕЛ

Наступил 1920 год. Прошло 784 дня с тех пор, как большевики захватили власть. Ленин, как и все в Советской России, чувствовал утомление. «Сколько вам лет?» — спросил его в 1916 году в Женеве грузинский большевик Миха Цхакая. «Я старик, старик, — ответил Ленин, — мне уже 46».

Теперь, в 1920-м, ему было 50, и он состарился. Ему оставалось всего четыре года жизни, менее трех лет работы. Его мозг надрывался под грузом непосильных проблем: разруха, голод, война, споры, разочарования заполнили эти последние годы.

В январе 1920 года Ленин в четвертый раз составил план брошюры о диктатуре пролетариата1,— над первыми тремя он работал между октябрем и декабрем 1919 года. Чтобы написать саму брошюру, не хватало времени, а может быть, и сил. Казалось, что-то удерживало его. Может быть, он вспомнил статью, написанную им в 1895 году по поводу смерти Энгельса. Маркс и Энгельс, утверждал он тогда, «сделались социалистами из демократов, и демократическое чувство ненависти к политическому произволу было в них чрезвычайно сильно»2. Ленин никогда не сомневался в необходимости диктатуры. Но становилось все труднее наряжать железный идол советской диктатуры в развевающиеся одежды свободы. В 1919 и 1920 годах Ленин не мог не знать о беззаконном ограничении власти Советов и других форм пролетарской демократии. В его заметках о диктатуре, написанных в 1920 году, есть такие слова: «Успехи демократизма: съезды, собрания, пресса, религия, женщины, угнетенные нации». Этими темами он надеялся заняться в своей брошюре. Он знал, что съезды и собрания манипулировались сверху, что пресса скована, что религия поругана, что женщины, наравне с мужчинами, вынуждены заниматься непосильным трудом. Правда, угнетенные национальные меньшинства действительно были освобождены. Но в проекте постановления политбюро ЦК РКП(б) от 22 июня 1922 года, который написал Ленин, агентам Москвы в Туркестане предписывалось «провести передачу власти — постепенно, но неуклонно — местным Советам трудящихся, под контролем надежных коммунистов». Коммунисты эти либо были русские, либо получали директивы из Москвы. В заключение декрета говорилось: «Общей задачей ставить свержение феодализма, но не коммунизм»3. До демократии национальным меньшинствам было еще далеко.

От 1920 года Ленин ожидал мира. Белые были побеждены. «На нас пытаются натравить Польшу, но эти попытки провалятся и недалеко то время, когда мы заключим мир со всеми, хотя они говорят, что они нас не признают»4. В каждой статье и речи того периода Ленин похвалялся советским мирным договором с маленькой Эстонией: «У нас уже прорублено окно в Европу…» Капиталисты всех стран «мешали заключению мира Эстонии с нами. Мы их победили. Мы заключили мир с Эстонией, — первый мир, за которым последуют другие, открывая нам возможность товарообмена с Европой и Америкой»5. Эта надежда питала советских людей.

Теперь Ленин сосредоточился на том, как поднять страну на ноги. Он часто говорил о необходимости перейти от «кровавой борьбы» к борьбе «бескровной» — к борьбе за восстановление хозяйства, за хлеб. «Вот есть крестьянин, — негодовал он, — который имеет хлеб, а рядом голодный, и он предпочитает продать хлеб голодному за 1000 руб., чем дать этот хлеб в долг рабочей власти».

«Правильно!» — воскликнул кто-то с места.

«Неправильно, — возразил Ленин. — Мы скажем: каждый за всех, а без бога мы как-нибудь обойдемся». Он просил крестьянство сдавать хлеб в долг государству, — «в долг потому, что взамен пока ничего не можем дать, и цветные бумаги — не деньги»6.

В этом была суть советской экономической ситуации в 1920 году. К этому сводился весь вопрос военного коммунизма.

За экономическими вопросами Ленин следил даже в разгаре войны. В 1919 году он поощрял создание потребительских кооперативов для рабочих. Кооперативы производителей и коммуны стали возникать в селе. Появились производственные кооперативы и в городе. Был случай, когда бывшие владельцы одной из петроградских типографий организовали кооператив, чтобы избежать национализации. Ленин приказал ВЧК ликвидировать «лжекооператив» и передать типографию Петроградскому совету7. В октябре 1919 года Ленин послал председателю Петроградского совета распоряжение о разработке сланцев вблизи города («мобилизовать туда буржуазию, в землянках поживут») и заодно осведомился, правда ли, что можно «делать сахар из опилок». Глебу Кржижановскому он писал о возможности использования торфяных залежей под Петроградом в качестве сырьевой базы для электрификации. Идея электрификации занимала его: «Примерно: в 10 (5?) лет построим 20–30 (30–50?) станций, чтобы «всю страну усеять центрами» производства электроэнергии «на торфе, на воде, на сланце, на угле, на нефти…» «Позвоните мне, пожалуйста, по телефону, получив это письмо, и мы поговорим», — пишет он в конце второго письма к Кржижановскому8. Таким же энтузиазмом дышит и письмо Ленина к человеку, который предложил «газету без бумаги» — радио.

Ленин всегда сознавал значение средств пропаганды для распространения коммунистических теорий. Но он не разрешал теориям мешать практике. Коммунистические теоретики настаивали на том, чтобы предприятиями управляли рабочие коллегии. Ленин отстаивал принцип единоначалия. В течение 1920 года он снова и снова выступал против принципа коллегиальности. Участие в коллегии трех, пяти, семи рабочих еще не означает участия широких рабочих масс в управлении промышленностью, сказал он на заседании коммунистической фракции ВЦСПС 15 марта 1920 года. «Перестаньте ныть и будьте взрослыми», — t просил он руководителей профсоюза. Промышленности нужны были буржуазные спецы, а не пролетарские коллегии.

Ленин умел подмешивать долю тяжелой истины к потоку цветистой пропаганды. Выступая перед I съездом трудовых казаков (эпитет «трудовой» смывал с казака пятно бесчестия), он гордо заявил, что все великие державы — Англия, Франция, Америка, Япония, — «все 14 держав Уинстона Черчилля» потерпели поражение от разоренной и измученной России, потому что у нее были союзники в лагере врага: солдаты, отказавшиеся воевать с большевизмом. «А мы никогда не скрывали, что наша революция только начало, что она приведет к победоносному концу только тогда, когда мы весь свет зажжем таким же огнем революции, и мы вполне ясно понимали, что капиталисты были бешеными врагами Советской власти». Борьба еще не была завершена. Борьба против Советской России была лишь проверкой «огнем и мечом» перед последним, решительным боем. Империалисты готовились к нему. «Ныне три четверти Финляндии уже закуплены американскими миллиардерами… Только Российская социалистическая республика подняла знамя войны за действительное освобождение, и во всем свете сочувствие поворачивается в ее пользу». Благодаря этому сочувствию, Германия и Антанта сняли с России блокаду в январе 1920 года. Во всех странах, «в Париже, Лондоне и т. д., — во всех городах буржуазная интеллигенция выступила с воззванием: «Руки прочь от Советской России…» Вот почему пришлось снять блокаду. Они не могли удержать Эстонию, и мы с нею подписали мир и можем торговать со всем народом. Мы пробили окно в цивилизованный мир. На нашей стороне сочувствие большинства трудящихся, а буржуазия озабочена, как бы скорее начать торговлю с Россией».

Не все в порядке в капиталистическом мире, сказал Ленин казакам. «Япония и Америка накануне войны, и удержать эту войну, в которой еще будет убито 10 миллионов и 20 искалечено, нет никакой возможности». Франция и Англия грызутся из-за колоний. «Правда, — признал Ленин, — они могут натравить на нас еще Польшу». Но он попытался успокоить поляков, помня об их ненависти к старой России, трижды принимавшей участие в разделах Польши. «Поэтому мы понимаем ту ненависть, которой проникнута душа поляка, и мы им говорим, что никогда ту границу, на которой стоят теперь наши войска… мы не перейдем». Но если Польша поддастся на уговоры Франции и пойдет войной на Россию, «то мы говорим: попробуйте! вы получите такой урок, что не забудете его никогда». Эти слова сладостной музыкой звучали в ушах ненавидевших Польшу казаков.

Большевики, продолжал Ленин, не хотели, чтобы русский солдат умирал за царскую корону и за Константинополь. Но «ту Россию, которая освободилась, которая за два года выстрадала свою советскую революцию, эту Россию мы будем защищать до последней капли крови».

Победу, одержанную на войне, сказал Ленин, необходимо «закрепить теперь уже на другом фронте, на фронте бескровном, на фронте войны против разрухи…» Русский крестьянин, «в первый раз за тысячи лет», работает на себя. И в тоже время, «когда Советская власть берет хлеб у крестьян по твердой цене, то она вознаграждает их лишь бумажками. Какая цена этим бумажкам? Это не есть цена за хлеб», но правительству больше пока нечего дать. Крестьянам нужно давать хлеб государству в долг, пока не восстановлена промышленность. «И разве хотя бы один сытый крестьянин откажет дать хлеб голодному рабочему, если знает, что этот рабочий, когда подкормится, вернет ему продукты?»9

Ленин вскоре узнал ответ на этот вопрос. Крестьяне ответили не хлебом, а пулями.

6 марта Ленин предупредил работников Моссовета, что Франция делает все, чтобы натравить Польшу на Россию. От рабочих потребуются великие жертвы, потому что голод не прекращается. «Нам надо помнить, что мы осуществляем задачу социалистической революции в стране, где большую часть населения составляет крестьянство», — эти слова объясняют ситуацию, сложившуюся тогда и господствовавшую в течение последовавших десятилетий. «Крестьяне… развращены капитализмом, держатся за старинную свободу торговли и считают своим священным правом, в этом отношении их сбивают меньшевики и эсеры… осуществлять свободную торговлю хлебными излишками». Долг Советской власти: «избавиться от… спекулянтов и победить старые традиции капитализма».

Для восстановления промышленности требовались буржуазные техники, сказал в той же речи Ленин, а для надзора над ними — Рабоче-крестьянская инспекция (Рабкрин)10.

Мысли Ленина все чаше обращались к экономике, но до новой экономической политики еще не дошло. Ленин все еще надеялся выудить у крестьян хлеб с помощью обещаний или взять его силой. Занимали его и вопросы внешней политики. Он поручал Чичерину составить текст советских мирных предложений: «В этом тексте должно быть предложение прямое мира и мирных переговоров, без упоминания об условиях (вариант представить такой, чтобы было подтверждение всех прежних предложений о мире, но чтобы нас не связало)»11.

В это время Ленин создал фиктивную Дальневосточную республику в Восточной Сибири, со столицей в Чите, которая должна была служить «буфером» между Японией и Советской Россией. 15 декабря 1919 года Ленин телеграфировал Смирнову в Омский реввоенсовет, приказывая «взять в целости Кузнецкий район и уголь», но не преследовать остатков армии Колчака, уходивших на восток. Силы нужны были в другом месте, на юге России12. Некоторые большевистские руководители были противниками «буферного государства», боясь, по-видимому, что оно послужит дурным примером в многонациональной России. «Надо бешено изругать противников буферного государства», — телеграфировал Ленин Троцкому 19 февраля 1920 года13. Ленина беспокоили остатки деникинской армии, которыми командовал барон Врангель, и возможность нападения со стороны Польши. Он понимал, что было бы глупо тягаться с японской армией. А «буферное государство» было достаточно хорошо замаскировано, чтобы провести тех, кто предпочитал не присматриваться слишком пристально.

Чтобы укрепить военную мощь Советов, пришлось выделить из состава трудовой армии, мобилизованной во время последней стадии военного коммунизма, части для подкрепления действующей армии. Сталин протестовал и просил вызвать его в Москву для выяснения дела. Ленин отказал: «Я против вызова Сталина. Он придирается. Главком прав вполне: сначала надо победить Деникина, потом переходить на мирное положение». Политбюро послало Сталину составленную Лениным телеграмму о том, что вызов его невозможен ввиду необходимости «ускорить подкрепления Кавкфронту»14. В то же время, однако, целые дивизии Красной Армии переводились в трудармию для работы по восстановлению разрушенных железных дорог. Тысячи коммунистов были мобилизованы на эту же работу.

Основная внутренняя проблема оставалась та же: «развращенный капитализмом» крестьянин хотел настоящей платы за хлебные излишки. 3 января 1920 года Совнарком постановил дать разрешение органам ВСНХ приобретать фураж по вольным ценам в тех случаях, когда его нельзя достать по конфискационным «твердым» ценам, произвольно установленным правительством. Ленин голосовал против этого постановления, но тем не менее оно было принято большинством голосов. В связи с постановлением народный комиссар продовольствия А. Д. Цюрупа пожаловался в ЦК на то, что Совнарком нарушил основы монополии Наркомпрода в отношении заготовки фуража: теперь все крестьяне хотели продавать только по рыночным ценам. Ленин ответил, что считает неудобным отменять решение Совнаркома так скоро, и предложил обождать: «Через месяц или около того посмотрим»15. Между тем местные агенты по заготовке фуража, которым приказано было добыть его во что бы то ни стало, платили по вольным ценам. Один из них пожаловался на это Ленину, который в ответ только улыбнулся. Правительству нужен был фураж для лошадей: лошади отказывались голодать — они были настроены антисоветски.

Наркомвоен Лев Троцкий провел зиму 1919/20 года, пытаясь восстановить транспортную сеть. Ее состояние грозило окончательно погубить хозяйство страны. «Положение с железнодорожным транспортом совсем катастрофично. Хлеб перестал подвозиться, — писал Ленин, требуя беспощадных мер. — Наличный хлебный паек уменьшить для неработающих по транспорту; увеличить для работающих. Пусть погибнут еще тысячи, но страна будет спасена»16. Временно железными дорогами стал заведовать Троцкий. Он изучил общие условия и пришел к выводу, что военный коммунизм нужно отменить и что дать возможность хозяйству стать на ноги можно только вернувшись к принципу личной материальной заинтересованности. В феврале 1920 года он доложил об этом ЦК партии. Он осудил существовавшую систему реквизиции зерна, которая не поощряла лучших производителей, а, наоборот, наказывала их, отбирая у них больше продуктов. Он осудил принцип равного распределения промышленных товаров, которое проводилось независимо от количества конфискованной сельскохозяйственной продукции. Вместо этого он предложил, чтобы товары широкого потребления распределялись не по сельсоветам, а индивидуально, в зависимости от того, сколько каждый крестьянин сдал излишков государству. Это создало бы основу для товарообмена. Он предложил восстановить вольный сельскохозяйственный рынок и отменить конфискации, заменив их налогом.

ЦК провалил предложение Троцкого 11 голосами против 417. Ленин подверг их бешеной критике.

Вскоре экономические вопросы и надежды на внешние торговые и дипломатические связи были оттеснены на задний план. 26 апреля 1920 года поляки вторглись на советскую территорию. Снова началась война, на этот раз — с иностранным государством, которое поддерживала Франция и, косвенно, Англия. Польская армия быстро наступала. 8 мая она вступила в Киев.

Воскресла мечта о великой Польше, включающей всю Литву и большую часть Украины, вплоть до Одессы. Большевизм, как думали некоторые поляки, давал возможность осуществить эту вековую мечту. Но, пока Колчак мечтал о вступлении в Кремль, пока Юденич стоял у ворот Петрограда, а Деникин размышлял, какая в Москве погода, поляки выжидали. Вместо того, чтобы нанести России удар в ее самую тяжелую минуту, поляки сидели тихо, пока от белых остался один Врангель, слабые войска которого держали Кавказ и Крым. Только тогда поляки ударили. Выжидали они потому, что боялись, как бы победа белых не привела к восстановлению могущественной монархической или национальной России, которая снова взяла бы под свою руку Царство Польское. Но с разгромом царских генералов, этот страх исчез, и поляки могли дать волю исконным экспансионистским стремлениям за счет красной России, обескровленной белыми.

Граф Александр Скржинский, министр иностранных дел Польши в 1922–1923 и 1924–1926 гг., объяснил, в чем заключались политические соображения Польши. «Нет сомнений, — писал он, — что Деникин с великой благодарностью принял бы помощь со стороны поляков, но только при условии, что такая помощь оказывается поляками как верноподданными России»18.

Ленин, подозревавший о таких соображениях польских политических кругов, послал в 1919 году тайную миссию к маршалу Пилсудскому для переговоров. Было устроено неофициальное перемирие19. Однако 19 апреля 1919 года Польша оккупировала Вильно, а 8 августа — Минск. Это не предвещало ничего хорошего. 28 января 1920 года Ленин, Троцкий и Чичерин предостерегли поляков от такого «бессмысленного и преступного шага», как война против Советской России, и точно определили русско-польскую и украинско-польскую границу, обещая что Красная Армия ее не нарушит.

Польша нуждалась в мире не менее России. Американская администрация помощи (АРА), во главе которой стоял Герберт Гувер, распределила в Польше на 50 млн. долларов продовольствия в феврале — августе

1919 г. Помощь продолжалась и была даже увеличена в то время, как Польша вела военные приготовления. В январе 1920 года в Польше было зарегистрировано 34 000 случаев тифа. В июне 1920 года 1315 000 польских детей получало Питание от АРА. «Не будет преувеличением сказать, — заявил Герберт Асквит в британской Палате общин 10 августа 1920 года, — что шесть месяцев назад Польша, население которой страдало от болезней и голода, была на грани национального банкротства, и вот при таких обстоятельствах она начала эту кампанию… эту чисто агрессивную авантюру. Это было шальное предприятие».

Агрессия никогда не бывает разумным предприятием.

Крайняя слабость Польши не обескуражила Пилсудского, а Ленина она ободрила.

Предвидя польское нападение, советское правительство начало 31 марта 1920 года переговоры с Литвой, которые увенчались подписанием мира 12 июля 1920 года. 11 августа был подписан мир с Латвией. Кремль нейтрализовал потенциальных партнеров Польши. 14 августа мир был заключен также с Финляндией. С другой стороны, попытки Франции завербовать Венгрию и Румынию на войну с Советской Россией остались бесплодными20.

Еще перед тем, как Польша начала военные действия, Ленин рассматривал предстоящее вторжение с точки зрения европейской резолюции (а Европа тогда означала весь мир). «Победа коммунистической революции во всех странах неминуема», — сказал он на торжественном заседании Моссовета, посвященном годовщине III Интернационала 6 марта 1920 года21. В первое время, вспоминал он, существовала надежда на то, что конец мировой войны принесет с собою мировую революцию, поскольку в тот момент рабочие были вооружены. Он признался, что не знает, почему этого не произошло: «информация очень скудна». Но он не сомневался, что умеренно социалистический «II Интернационал убит, и массы рабочих в Германии, Англии и Франции переходят на сторону коммунистов… даже в отсталых кругах рабочих, в таких странах, как Англия, начался сдвиг, и можно сказать, что старые формы социализма убиты навсегда. Европа идет к революции не так, как мы пришли, но Европа, по существу, проделывает то же самое».

Ленин так и не смог понять, почему Европа не последовала примеру России. «Оппортунизм = главный враг», — писал он в июле 1920 года22, в самом разгаре польской войны. Но ему не удалось проанализировать оппортунизм или реформизм. Он только процитировал слова Макдональда: «Мы знаем, что все это пройдет, все уляжется», комментируя эти слова так: «Корни оппортунизма: подкуп верхушки рабочих», и упомянул сумму, якобы затраченную на подкуп. Но Ленину следовало бы понять, что оппортунизм не был субъективным явлением. «Подкуп» означал высокую зарплату и более сильный и богатый капиталистический класс, нуждающийся во внутреннем рынке и общественном спокойствии. Он означал, что рабочий класс надеялся с помощью демократических средств — избирательного права, повышенной покупательной способности и забастовок — добиться больших результатов, чем те, что могла бы дать насильственная революция. Но такова была преданность Ленина идее революции, что он отказывался видеть достоинства в этой альтернативе. В феврале 1920 года23 он высмеял Отто Бауэра, австрийского социалиста, утверждавшего, что «экспроприация экспроприаторов» разрушает производительные силы и разоряет сами народные массы, и советовавшего проводить экспроприацию «в упорядоченной, урегулированной форме… посредством налогов». Это, в глазах Ленина, было самой отвратительной контрреволюцией. Тем не менее, если сегодня сравнить экономическое и политическое положение австрийского и советского рабочих, то можно задуматься, кто был прав: Ленин, с его насилием, или Бауэр, с его «революцией с помощью налогов». Ленин был пленником русской истории, никогда не знавшей постепенности, знавшей только реформы сверху или революции снизу. По-видимому, так можно по-настоящему объяснить неуклонное стремление Ленина к революции и к созданию сплоченной коммунистической партии профессиональных инженеров революции. Странно, что Ленин, образованный человек, игнорировал влияние национальной истории на ход революции. С помощью интеллектуальной ловкости рук он начисто смёл опыт 72 лет экономического развития на западе с тех пор, как был напечатан «Коммунистический Манифест» Маркса и Энгельса, и объявил, что единственным спасением была революция во всех странах, Маркс сбил Ленина. Ленин, сторонник крайних мер, которыми изобиловала русская история, не понял, что чем более развита экономически страна, тем менее может она выиграть с помощью резолюции и тем больше может потерять.

Теперь Ленин решил испробовать штыком правоту своих теорий. Он решил подтолкнуть европейских оппортунистов прикладом винтовки русского солдата. Поляки глубоко продвинулись на Украине, но Красная Армия быстро отразила их удар и в июне 1920 года уже стояла на старой польской границе. Красная Москва была возбуждена, как никогда раньше. Один удар красного кулака мог разрушить прогнившие стены европейского капитализма.

15 марта 1920 года в Берлине произошел Капповский путч. Часть германской военщины, участвовавшая в путче, была быстро разгромлена с помощью всеобщей забастовки. Немецкие коммунисты удвоили свои усилия. 29 марта Ленин сообщил IX съезду РКП(б), что в Германии все идет по хорошо известному образцу: неудачный мятеж Корнилова в сентябре 1917 года, в конце концов, привел к октябрьскому большевистскому перевороту. Путч д-ра Вольфганга Каппа, «немецкая корниловщина», по выражению Ленина, мог привести к таким же результатам. «Не далеко время, когда мы будем идти рука об руку с немецким советским правительством»24. Иллюзии Ленина порождались пренебрежением к национальным различиям. Ленин часто повторял марксистский тезис о неравномерности капиталистического развития в разных странах, но забывал о том, что эта неравномерность влияет и на перспективы пролетарской революции. Он считал, например, что Польша созрела для революции. «Революционное движение там возрастает», — сказал он 29 марта на партийном съезде.

Поэтому, когда Красная Армия прогнала поляков с Украины, Ленин выступил в пользу похода в Польшу и, через Польшу, в Германию. Другие большевистские вожди были против такого похода.

Среди них был Сталин. В беседе с сотрудником УкрРОСТА, опубликованной в харьковском «Коммунисте» от 24 июня 1920 г.25, он остановился на военных трудностях. «Ведь мы воюем не только с поляками, но со всей Антантой, мобилизовавшей все черные силы Германии, Австрии, Венгрии, Румынии, снабжающей поляков всеми видами довольствия». «Поэтому, — сказал Сталин, — я считаю неуместным то бахвальство и вредное для дела самодовольство, которое оказалось у некоторых товарищей: одни из них не довольствуются успехами на фронте и кричат о «марше на Варшаву», другие, не довольствуясь обороной нашей Республики от вражеского нападения, горделиво заявляют, что они могут помириться лишь на «красной советской Варшаве». Это не соответствует политике советского правительства, утверждал Сталин. Но, когда оказалось, что Ленин думает иначе, Сталин переменил мнение и стал на сторону хозяина.

Троцкий тоже был против марша на Варшаву. Армия и страна были истощены. Юлиан Мархлевский, польский коммунист и тайный эмиссар Ленина во время переговоров с Польшей в 1919 году, считал, что на революцию в Польше шансов мало. Карл Радек, родившийся на польской территории и бывший экспертом по международным вопросам, также был настроен пессимистически. Его настроение разделял поляк Дзержинский, председатель ВЧК. Но, когда Троцкий предложил немедленно прекратить войну с Польшей, его поддержал только Рыков. Ленину удалось переубедить всех остальных за время отсутствия Троцкого, и было принято решение продолжать поход против Польши26.

Почему Ленин приказал Красной Армии вторгнуться в Польшу, несмотря на сопротивление Троцкого и Радека? Все трое в равной мере были сторонниками мировой революции, ни один не отличался щепетильностью в вопросе о насилии. Ленин не хуже Троцкого знал о стесненных обстоятельствах России. Радек, в результате своего пребывания в Берлине в 1918 году, понял, что ни Германия, ни Польша еще не созрели для революции. Советский опыт Троцкого подсказывал ему, что преждевременные революции не сулят ничего хорошего. Он выступал против похода на Польшу по той же причине, по какой Ленин отрицал возможность революционной войны против Германии во время Брест-Литовского кризиса: Германия и Польша были только беременны революцией, да и этот факт еще не был установлен точным диагнозом.

Но Ленин отверг информацию Радека и сомнения Троцкого. Как всегда, он руководствовался необходимостью, а не знаниями. Он хотел распространить русскую революцию, чтобы оживить ее дух и обогатить ее передовой технологией и энергией Запада. Троцкий и Радек считали, что армия для этой цели не подходит. Единственным различием между ними и Лениным было обычное различие между верховным вождем и всеми остальными. Глава государства — это нечто большее, чем первый среди равных или высший среди неравных. Он несет особую ответственность, и это придает его психологии особую черту: вся судьба государства лежит на нем. Нижестоящие могут позволить себе скептицизм, но человек, стоящий на вершине власти, такой роскоши не может себе позволить. Должно быть, Ленин чувствовал по себе, что красный поток русской революции превращается в бледную струйку: большевизм не мог поднять сто миллионов крестьян, «развращенных капитализмом». Только западный рабочий мог уравновесить этот баланс. Конечно, Троцкий и Радек так же низко оценивали возможности социализма в отсталой крестьянской России. Их сопротивление идее революции путем вторжения, вероятно, объясняется подсознательными соображениями. Война России против Польши была бы народной войной. Генерал Брусилов, прославившийся во время мировой войны, пошел на работу в большевистский генеральный штаб и обратился к бывшим царским офицерам с призывом сражаться за отечество. Вспыхнул русский национализм, ненавистный Троцкому. Ленин нашел новый источник сил. Все большевики верили в насилие, но больше всех Ленин. Он верил, что революцию можно экспортировать на остриях штыков.

Ленин не терпел оппозиции в этом вопросе. У него была армия, и он решил воспользоваться ею, чтобы проучить Польшу и поджечь ее, — огонь мог переброситься в Гамбург, в Берлин, в Мюнхен — и дальше на Запад. Ленин уже прочел «Огонь» Анри Барбюса и сделал свои выводы из этого чтения. Он был уверен, что мировая война, ненавистная миллионам солдат, подорвала капиталистическую систему. Достаточно толкнуть ее, и она упадет в уже вырытую могилу. Ленин напустил на Польшу Красную Армию. Красные пушки ревели о революции. Их рев будет услышан европейским пролетариатом, который спасет русскую революцию от угрожавшего ей экономического истощения. Москве надо было выбирать между революцией за рубежом и капитуляцией перед лицом русского капитализма. Ленин поставил свою ставку на революцию, в приход которой верил. Вера Троцкого была слабее. Он не думал, что решение насущных внутренних вопросов может прийти снаружи — в этот момент и в такой форме. Он уже остановил свой выбор на новой экономической политике. Сталин же в мировую революцию вообще не верил. Еще в августе 1917 года он писал в одной редакционной статье: «Когда-то говорили в России, что свет социализма идет с Запада». Но положение вещей изменилось. В 1917 году «Запад ввозит в Россию не столько социализм и освобождение, сколько кабалу и контрреволюцию»27.

Победила в споре воля Ленина. В дни Брест-Литовска он сдерживал своих нетерпеливых соратников. Во время польской кампании он дал волю революционному задору.

Стопятидесятитысячная армия под командованием «молодого Наполеона», Михаила Тухачевского, которому тогда было всего 27 лет, нанесла главный удар, продвигаясь на запад с исторических равнин Смоленщины. Между 4 и 20 июля она покрывала по 20 км в день — огромное расстояние по тем временам.

Ленин пожинал плоды своего упорства. Казалось, в первый раз после ноября 1917 года большевиков охватил восторг. Стены были испещрены лозунгами: «Даешь Варшаву!» Комсомольцы, русские и украинские националисты, громко требовали «войны до победного конца».

Наступательные операции Тухачевского ошеломили поляков. «На военных, — писал маршал Пилсудский, — этот поход произвел впечатление чудовищного калейдоскопа». Казалось, что «сопротивление невозможно… правительство задрожало»28. Сидя под Варшавой, Феликс Дзержинский, Феликс Кон и Юлиан Мархлевский ожидали момента, когда эта дрожь перейдет в смертную судорогу. Жили эти специалисты по польскому вопросу в доме ксендза. С ближнего холма им была видна Варшава, которую они надеялись перекрасить по вкусу. Ленин окрестил их «Польским временным революционным правительством».

Армия командарма А. И. Егорова, поддерживаемая конницей Буденного, прорвалась на юго-запад, в Восточную Галицию. Политкомиссаром этого фронта (Юго-Западного) был И. Сталин.

Польша пошатнулась от этого двойного удара. В Москве русские и иностранные коммунисты ликовали, подсчитывая проходимые каждый день километры.

Отсутствие одного события нарушало торжество и озадачивало Ленина: ожидаемая в Польше революция никак не начиналась. Крестьяне и городские рабочие (за исключением рабочих Бялостока) встречали русских и украинских красноармейцев угрюмым молчанием. Идея международного братства не трогала их.

Советские армии возбуждали не революционные чувства, а наоборот — польский национализм, как и предсказывал Радек.

В своих лекциях, прочитанных в Военной академии РККА 7—10 февраля 1923 года, Тухачевский выразил полное согласие с Лениным по вопросу о перспективах европейской революции в 1920 г.: «Каково было положение пролетариата в Западной Европе? Был ли он подготовлен к революции? Мог ли он, оживленный социалистической лавиной с востока, несущей ему освобождение, оказать помощь?.. Могла ли Европа укрепить социалистическое движение революционным взрывом на Западе? Факты отвечают положительно на эти вопросы… Нет никакого сомнения в том, что, если бы мы победили на Висле, революционный пожар охватил бы весь континент… Вывоз революции оказался возможным. Капиталистическая Европа была потрясена до основания, и, не будь наших стратегических ошибок, не будь нашего поражения на поле битвы, польская война, может быть, стала бы звеном, соединяющим октябрьскую революцию с революцией в Западной Европе»29.

Тухачевский сделал тот «основной «вывод из нашей кампании 1920 года, что ее проиграла не политика, а стратегия»30. Большая стратегическая ошибка была допущена Юго-Западным фронтом, которым командовали Егоров и Буденный, получавшие приказы от Сталина. Пока Тухачевский брал Варшаву, Сталин хотел взять Львов и прорваться в Австрию или Германию. Но Тухачевский двигался слишком быстро и зашел слишком далеко. Когда, в начале августа, он стоял на Висле, готовый пересечь этот последний рубеж и взять Варшаву, поляки прекратили отступление и стали обороняться. Тухачевский неоднократно телеграфировал главному командованию, требуя подкреплений. Главное командование приказало Егорову и Буденному прекратить операции на юго-западе и поддержать Тухачевского. Они этого не сделали. Троцкий обвинял в этом Сталина31. Тухачевский просто называет провинившиеся армии (12-ю и 1-ю конную).

Тухачевский повернул обратно в Россию. Егоров и Буденный тоже отступили. Крупнейшая попытка Ленина зажечь революцию в Европе окончилась полной неудачей.

Глядя назад в 1923 году, Тухачевский говорил, что польская буржуазия и интеллигенция спасли свое правительство, предотвратив восстание рабочих, Но, как солдат, он недооценивал социальный фактор и подчеркивал значение допущенных стратегических ошибок. Ленин, ответственный за поражение, смотрел глубже в политическую суть дела и винил себя самого. Троцкий пишет, что Ленин лучше, чем кто бы то ни было, понимал значение своей «варшавской» ошибки и не раз возвращался к ней в мыслях и разговорах32. Слов Ленина по этому поводу Троцкий не цитирует. Их приводит видная немецкая коммунистка Клара Цеткин. В 1920 году она уже не в первый раз встретилась с Лениным, и он откровенно разговаривал с ней о провале своей военно-революционной политики. Она записала его слова и опубликовала их в России и за границей после его смерти.

Ленин приехал к ней, потому что она была больна. «Я, как и многие приезжавшие в то время из западных стран, должна была уплатить дань перемене образа жизни и слегла, — пишет Клара Цеткин в своих мемуарах33.— Ленин навестил меня. Заботливо, как самая нежная мать, осведомлялся он, имеется ли за мной надлежащий медицинский уход, получаю ли я соответствующее питание, допытывался, в чем я нуждаюсь, и т. д. Позади него я видела милое лицо т. Крупской. Ленин усомнился, все ли так хорошо, так великолепно, как мне казалось. Особенно он выходил из себя по поводу того, что я жила на четвертом этаже одного советского дома, в котором, правда, в теории имелся лифт, но на практике он не функционировал.

— Точь-в-точь, как любовь и стремление к революции у сторонников Каутского, — заметил Ленин саркастически.

Вскоре наш разговор пошел по руслу политических вопросов».

Они разговаривали о Польше. Цеткин рассказала, как «отступление Красной Армии из Польши дохнуло ранним морозом на революционные мечты, которые мы и многие вместе с нами лелеяли, когда советские войска молниеносным и смелым натиском достигли Варшавы». Она описала Ленину, как возбуждены были германские коммунисты, когда «красноармейцы с советской звездой на шапке и в донельзя потрепанной форме, а часто в штатском платье, в лаптях или в рваных сапогах, появились на своих маленьких бойких лошадках у самой польской границы», как «крупная и мелкая буржуазия совместно с сопутствующими ей реформистскими элементами из пролетариата взирали… на дальнейшее развитие вещей в Польше одним глазом, который смеялся», потому что доставалось Польше, «наследственному врагу», «и другим, который плакал», — из-за приближения Красной Армии.

Ленин «несколько минут сидел молча, погруженный в раздумье.

— Да, — сказал он наконец, — в Польше случилось то, что должно было, пожалуй, случиться. Вы ведь знаете все те обстоятельства, которые привели к тому, что наш безумно смелый, победоносный авангард не мог получить никакого подкрепления со стороны пехоты, не мог получить ни снаряжения, ни даже черствого хлеба в достаточном количестве и поэтому должен был реквизировать хлеб и другие предметы первой необходимости у польских крестьян и мелкой буржуазии; последние же, под влиянием этого, готовы были видеть в красноармейцах врагов, а не братьев-освободителей. Конечно, нет нужды говорить, что они чувствовали, думали и действовали при этом отнюдь не социалистически, не революционно, а националистически, шовинистически, империалистически. Крестьяне и рабочие, одураченные сторонниками Пилсудского и Дашинского, защищали своих классовых врагов, давали умирать с голоду нашим храбрым красноармейцам, завлекали их в засаду и убивали.

Наш Буденный сейчас, наверное, должен считаться самым блестящим кавалерийским начальником в мире… Однако все эти преимущества Буденного и других революционных военных начальников не смогли уравновесить наши недостатки в военном и техническом отношении (дальнейшие слова Ленина в советском издании выпущены и цитируются по английскому изданию «Вспоминаний о Ленине» Клары Цеткин, вышедшему в Лондоне в 1929 году. — Примеч. пер) и, тем более, нашу политическую ошибку — надежду на революцию в Польше. Радек предсказывал, как дело обернется. Он предупреждал нас. Я на него очень сердился и обвинял его в пораженчестве. Но он был прав в своем основном доводе. Он знает заграничные дела, особенно западные, лучше нас, и он очень талантлив. Он приносит нам очень много пользы. Мы недавно помирились после долгого политического разговора по телефону поздно ночью — или, скорее, рано утром».

Было чистейшей фантазией ожидать, что армии Тухачевского и Буденного, общая численность которых к концу русского наступления не превышала ста тысяч, обмундированные в военные и штатские лохмотья, в лаптях, без боеприпасов и резервов, добывавшие продовольствие, конфискуя хлеб у враждебно настроенных крестьян, могли победить и подчинить себе двенадцать миллионов взрослых рассерженных врагов. В Польше они наткнулись бы на решительное вооруженное сопротивление. В Германии они стали бы всего лишь предметом насмешек. Следует отметить, что Ленин упоминает только о Буденном и ничего не говорит о герое польской кампании Тухачевском. По-видимому, он думал, что именно кавалерия, на остриях казацких сабель, принесет революцию в Германию. Но даже малая часть германской армии отбросила бы назад Буденного. Собственно говоря, даже Пилсудский перебросил все войска, противостоявшие Егорову и Буденному, на борьбу с Тухачевским, наступавшим на Варшаву.

Тухачевский обладал великолепным умом, огромным организационным талантом, отличной военной выправкой и, несмотря на зоб, большой внешней привлекательностью. Он был любимцем женщин, любимцем армии, любимцем советской молодежи. Все эти качества не спасли его, когда в конце тридцатых годов пришел его час. В своих лекциях и в книге о походе за Вислу он попытался разобрать причины постигшей его неудачи. Военный человек, он искал военных ошибок и находил их у других, но забывал о своей собственной: его армия углубилась слишком далеко на север и на запад в направлении Польского коридора и Данцига вместо того, чтобы в середине августа ударить прямо по Варшаве. Вопрос о польской революции был догматом веры: когда от рабочих ожидается революция, рабочие ее производят, если только им не препятствуют их капиталистические хозяева или оппортунистические руководители. Тухачевский не пытался подвергнуть анализу эту непререкаемую «истину». Несмотря на то, что в течение полувека она на деле не оправдалась, эта догма остается в силе и служит излюбленным доводом в устах демагогов.

Ленин, напротив, был политиком и искал политических ошибок. Основной просчет он нашел и назвал его: это была неоправдавшаяся надежда на польскую резолюцию. Война велась, чтобы воплотить эту надежду, надежду, рожденную невежеством. Польские «рабочие и крестьяне», сказал Ленин Кларе Цеткин, «одураченные Пилсудским и Дашинским, защищали своих классовых врагов». Первая мировая война могла бы научить Ленина, что рабочие и крестьяне, не взирая на класс, защищают свое отечество, когда ему угрожает захватчик. Но «Коммунистический Манифест» провозгласил в 1848 году, что у рабочих нет отечества. Поэтому польское рабочие согрешили в 1920 году, выступив на защиту родины. Как они были «обмануты», так никому и не удалось объяснить толком. Слишком скоро Ленин забыл о пламенном польском национализме, о свирепой ненависти поляков к русским, о трех разделах Польши, в которых Россия принимала деятельное участие (а вскоре произошел и четвертый раздел Польши, с помощью Советского Союза). Ленин, конечно, знал факты. Он напомнил о них в своей речи 2 октября 1920 года, объясняя русское поражение под Варшавой «патриотическим подъемом» в городе, который поддержал польские войска34.

Неприемлем довод Ленина относительно того, что революция в Польше и в Германии насущно необходима для сохранения русской революции. Революция в Польше только расширила бы территорию, уже охваченную бедствиями. Революция в Германии (весьма мало вероятная) привела бы к интервенции со стороны Франции и Англии и вовлекла бы Россию в большую войну.

Правильнее всего рассматривать советское вторжение в Польшу просто как «просчет». Так назвал его и сам Ленин. Это была ошибка монументальных размеров. Мало государственных деятелей умирает, не запятнав себя подобной ошибкой. Ошибка Ленина интересна потому, что она была следствием его схематической концепции мировых событий, его политического доктринерства и догматичности. Он ошибся так жестко потому, что считал свою идеологию абсолютно безошибочной. Он переоценил заманчивость революции и неправильно оценил всю ситуацию. Россия была слишком слаба, чтобы завоевывать вооруженной силой, и не обладала идеей, которая могла бы победить, несмотря на военную слабость ее носителей.

Польская война позволила барону Врангелю, командовавшему остатками армии Деникина, вырваться из Крыма на Северный Кавказ и на Украину. Поэтому Политбюро разделило военные действия на два фронта: польский и врангелевский. Ленин телеграфировал о решении Политбюро Сталину на Украину. Сталин ответил: «Вашу записку о разделении фронтов получил, не следовало бы Политбюро заниматься пустяками. Я могу работать на фронте еще максимум две недели, нужен отдых, поищите заместителя… Что касается настроения ЦК в пользу мира с Польшей, нельзя не заметить, что наша дипломатия иногда очень удачно срывает результаты наших военных успехов».

Ленин возразил: «Не совсем понимаю, почему Вы недовольны разделением фронтов. Сообщите Ваши мотивы… Наша дипломатия подчинена ЦеКа и никогда не сорвет наших успехов, если опасность Врангеля не вызовет колебаний внутри Цека. Из Кубани и Донобласти получаем тревожные, даже отчаянные телеграммы о грозном росте повстанческого движения. Настаивают на ускорении ликвидации Врангеля. Ленин»35.

Раздражение Ленина едва скрыто за вежливостью выражений. Этот обмен телеграммами показывает, как двойственно было положение в Москве в начале августа 1920 года и какие смешанные чувства преобладали в ЦК. Сталин был против мира с Польшей. Многие большевистские руководители в столице были настроены так же. По-видимому, все, в том числе и Ленин, были так опьянены советскими победами в Польше, что считали себя полными победителями, выигравшими войну и имевшими возможность продиктовать унизительные условия мира. В случае сопротивления со стороны Польши могла идти речь о зимней кампании, которую облегчили бы замерзшие польские болота и лед на реках. С другой стороны, как показывает хитро составленная телеграмма Ленина Сталину, антисоветские восстания на Кубани и на Дону могли вызвать «колебания» в ЦК, заставить Москву бросить азартную игру в Польше и пойти на мирные переговоры, чтобы обеспечить безопасность страны.

В самом деле, пока Тухачевский наступал на Варшаву, Лев Каменев и Леонид Красин, приехавшие в Лондон для торговых переговоров с британским правительством, нарядились в черные дипломатические фраки и стали прощупывать возможность мирных переговоров с Польшей, с Англией в качестве посредницы. Именно против этих переговоров возражает Сталин в своей телеграмме Ленину. (Политбюро в те дни состояло из Каменева, партсекретаря Крестинского, Ленина, Сталина и Троцкого; Бухарин, Калинин и Зиновьев были кандидатами в члены Политбюро.)

Гласная сила международной дипломатии, Великобритания, решила сыграть роль в достижении мира между Польшей и Россией. Она попыталась вмешаться в войну. Лорд Керзон, британский иностранный секретарь и, как бывший вице-король Индии, непреклонный враг России независимо от ее политического оттенка, предостерег советское правительство в ноте, помеченной 12 июля, от перехода линии Керзона, принятой Верховным советом Антанты еще 8 декабря 1919 года. Линия эта проходила от Гродно через Бялосток к Брест-Литовску, отделяя Россию от Польши, и далее шла вдоль реки Буг. Тухачевский перешел линию Керзона. В Англии проводилась агитация в пользу Польши. Но в лейбористских кругах шла агитация за Россию: под руководством Эрнеста Бовина, докеры отказались грузить военные товары, предназначенные для Польши. (Чехословацкие транспортные рабочие препятствовали транзиту военных материалов, шедших в Польшу из Франции.)

Лев Каменев сообщил Ллойд Джорджу советские условия мира, намеренно пропустив один из параграфов, согласно которому Польша обязывалась организовать двухсоттысячную рабочую милицию. Британское правительство послало польскому правительству телеграмму с советом принять эти условия. Поляки продолжали сражаться. Франция была рассержена поведением англичан.

Советские условия мира, взятые целиком, принадлежали к тому виду условий, который страна-победительница диктует побежденному врагу. Ленин изложил их открыто в заявлении ВЦИК, сделанном 25 сентября. Польша должна была сократить свою армию (до 60000), «демобилизовать» военную промышленность, сдать России оружие, не нужное армии и милиции, и передать «в полную собственность РСФСР» железную дорогу Волковыск — Грайво. Кроме того, Польшу обязывали провести в Восточной Галиции плебисцит36. Все это сделало бы Польшу сателлитом Советской России.

В конце сентября, когда была опубликована декларация ВЦИК, военное положение в Польше изменилось в худшую для Советской России сторону, а врангелевская опасность не прекратилась. Перед Лениным стояла альтернатива: смириться перед лицом реальных условий или вести зимнюю кампанию. Он решил изменить требования, предъявленные к Польше в августе, дав ей новую границу с Россией, проходящую к востоку от линии Керзона, т. е. более благоприятную, нежели та, что была установлена Верховным советом Антанты в 1919 году, и согласившись на то, чтобы плебисцит в Восточной Галиции был проведен «не по принципу советскому, т. е. голосования трудящихся», как того требовали прежние условия мира, «а по обычному буржуазно-демократическому принципу».

Далее в декларации говорилось, что РСФСР «этим своим предложением сделала все возможное и необходимое для быстрейшего достижения мира». «Отвержение данного предложения Польшей, — писал Ленин, — означало бы по нашему убеждению, что Польша решилась, вероятно под давлением империалистов Франции и других стран Антанты, на зимнюю кампанию. Поэтому ВЦИК вынужден заявить, что данное предложение его имеет силу в течение 10 дней, по истечении же этого срока делегация наша в Риге вправе изменить предложенные условия. ВЦИК убежден, что пропуск этого срока предрешает фактически вопрос о зимней кампании».

Польша приняла условия 5 октября — на десятый день. Окончательный договор был подписан в Риге 18 марта 1921 года.

22 сентября, незадолго до того, как была составлена декларация ВЦИК, Ленин выступил на Всероссийской конференции РКП(б). Положение было тяжелое, «однако отнюдь не является для нас голым проигрышем», заявил он. «Польша победить нас не может, мы же недалеки от победы над Польшей и были и есть… мы и сейчас имеем сотню верст завоеванной территории… последствием нашего пребывания под Варшавой было могущественное воздействие на революционное движение Европы, особенно Англии», где протест лейбористов против британской помощи Польше привел, по словам Ленина, к образованию двоевластия, вроде того, которое существовало в России при Керенском. «Английские меньшевики, по свидетельству компетентных лиц, уже чувствуют себя как правительство и собираются стать на место буржуазного в недалеком будущем. Это будет дальнейшей ступенью в общем процессе английской пролетарской революции. Эти огромные сдвиги в английском рабочем движении оказывают могущественное воздействие на рабочее мировое движение и в первую голову на рабочее движение Франции… Если нам суждена зимняя кампания, мы победим, в этом нет сомнения, несмотря на истощение и усталость»37.

В декларации ВЦИК чувствуется рука Ленина — серьезного государственного деятеля. А на партийной конференции слышался голос пропагандиста, который, ссылаясь на «компетентных лиц», разглагольствовал о том, что английские «меньшевики» расчищают «английским рабочим массам дорогу к большевистской революции». Ленин глядел на мир сквозь ищущие действительность русские очки. Его лжепророчества порождались стремлением видеть желаемое осуществленным. Они росли на почве русского опыта.

Ленинский план вторжения в Польшу был частью гораздо более широкого, поистине грандиозного замысла. «Если бы Польша стала советской, — объяснял Ленин 2 октября 1920 года на съезде рабочих кожевенного производства38,— если бы варшавские рабочие получили помощь от Советской России, которой они ждали и которую приветствовали, Версальский мир был бы разрушен, и вся международная система? которая завоевана победами над Германией, рушилась бы. Франция не имела бы тогда буфера, ограждающего Германию от Советской России… Вопрос стоял так, что еще несколько дней победоносного наступления Красной Армии, и не только Варшава взята (это не так важно было бы), но разрушен Версальский мир». Это показало бы немцам, что большевики — их союзники, сказал Ленин, «потому что Советская республика в своей борьбе за существование является единственной силой в мире, которая борется против империализма, а империализм — это значит теперь союз Франции, Англии и Америки». Франция, заявил Ленин, «идет к банкротству», а в Англии даже старые вожди рабочих, прежде бывшие противниками диктатуры пролетариата, «теперь перешли на нашу сторону»39. Наступление Красной Армии, таким образом, грозило всей системе мирового капитализма.

Ленина предупреждали не только Троцкий и Радек, но и германский коммунистический лидер Пауль Леви. Анжелика Балабанова как-то пригласила к себе Ленина и Леви. Не успел Ленин усесться, как сейчас же задал Леви непрерывно мучивший его вопрос: «Как скоро после вступления победоносных русских войск в Варшаву вспыхнет революция в Германии?»

«Через три месяца, — отвечал Леви, — или через три недели, или же вообще не вспыхнет»40.

Ленин покачал головой, встал и ушел. Он ничему не давал отвлечь себя от могучего вращения рулеточного колеса истории.

Грандиозная затея Ленина потонула в Висле. Ленин этого не скрывал. «Разочарование слишком большое, — сказал он на совещании московского актива РКП(б) 9 октября, через четыре дня после того, как Польша приняла его условия, — прошло уже шесть недель с момента, когда мы стали отступать и до сих пор еще не остановились». Высокопарные надежды Ленина сменило глубокое разочарование. Но он искал и находил просветы во мраке. «Продовольствие заготовлено в гораздо большем количестве, чем прошлый год» (как и следовало ожидать: ведь после разгрома Колчака и Деникина правительство контролировало гораздо большую территорию). «Внутри Польши грандиозный кризис: экономически Польша разрушена гораздо больше, чем мы». Подписав мир, «мы выиграем время и используем его для усиления нашей армии». «На врангелевском фронте перевес сил на нашей стороне… Положение на Дальнем Востоке таково, что Япония должна уходить, так как зимняя кампания для нее невозможна. Это нас усиливает, В настоящее время в Москве находится один американский миллиардер (Вашингтон Б. Вандерлип. — Л. Ф.), который ведет переговоры о концессии на Камчатке. Давая эту концессию, мы обостряем отношения между Японией и Америкой».

В качестве менее благоприятных факторов Ленин отметил «более сложное положение» в Туркестане и на Кавказе. «Недавно турки стали наступать на Армению с целью захвата Батума, а потом, может быть, и Баку… Как бы ни были велики разногласия между Францией и Англией, мы не можем сейчас играть на них, пока имеем не победу, а поражение… Каково вооружение нашей армии, детально не могу сказать. В патронах ощущался недостаток в последнее время, но теперь трудности уменьшились… Несомненно, что поляки также используют перемирие для своего усиления, быть может, подвезут и снаряжение за это время, но это не значит, что мы не должны делать то же самое».

В заключительных словах Ленин развеял иллюзии на тот счет, что приход большевизма якобы положил начало новой эре открытой дипломатии. «Пока есть война, — сказал он, — должна существовать и тайная дипломатия, как одно из средств войны. Отказаться от нее мы не можем. Оценка этой дипломатии зависит от общей оценки войны»41.

Лев Каменев занимался тайной дипломатией в Англии. Ленин писал ему шифром: «Что мы встряхнули рабочих, — это уже немалый выигрыш»42. Этот выигрыш немного утешал Ленина после большого поражения в Польше.

Оставался барон Врангель. Под его командой было 75000 хорошо вооруженных бойцов. Большевики выставили против него 150000. В октябре, после перемирия с Польшей, Красная Армия атаковала Врангеля на Украине. Большевистские командиры были бодро настроены. Ленин читал их донесения и телеграфировал в ответ: «…боюсь чрезмерного оптимизма. Помните, что надо во что бы то ни стало на плечах противника войти в Крым. Готовьтесь обстоятельнее, проверьте — изучены ли все переходы вброд для взятия Крыма»43. Через восемь дней, 24 октября 1920 года, Ленин телеграфировал PBG Первой конной, что «Врангель явно оттягивает свои части», пытаясь укрыться в Крыму. Он советовал Первой конной армии сосредоточить силы для удара44. Подозрения Ленина оправдались: Врангель отступил в Крым и укрепил Перекоп. Не найдя бродов, Красная Армия была вынуждена нанести лобовой удар по Перекопу. Оборона белых состояла из нескольких линий окопов. Волны атакующих красноармейцев одна за другой разбивались о позиции защитников Перекопа. Наступающие использовали груды трупов как укрытие от огня. Это была самая кровавая битва гражданской войны, последняя судорога Белой армии. К 12 ноября Врангель и остатки его армии эвакуировались на союзных и русских кораблях в Константинополь, в изгнание.

Японцы все еще оставались на Дальнем Востоке, но вели себя пассивно. Наконец, большевики могли насладиться миром. Но бесчисленное множество задач, стоявших перед ними, омрачало их радость.

Примечания:

1 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 5–12.

2 Там же. Т. 1. С. 415.

3 Ленинский сборник. Т. 36. С. 106.

4 Правда. 13 февраля 1920 г.

5 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 24.

6 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 15.

7 Ленинский сборник. Т. 36. С. 102–103.

8 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 35. С. 370–371.

9 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 46–62.

10 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 65–70.

11 Ленинский сборник. Т. 36. С. 83.

12 Там же. С. 85.

13 Ленинский сборник. Т. 36. С. 97.

14 Там же. С. 97–98.

15 Ленинский сборник. Т. 36. С. 89.

16 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 29. С. 390.

17 Троцкий Л. Моя жизнь.

18 Count Alexander Skrzinski. Poland and Peace. London, 1923. P.39.

19 Fischer L. The Soviets in World Affairs. New York: Vintage Books, 1961. P. 166–169.

20 Fischer L. The Soviets in World Affairs. New York: Vintage Books, 1961. P. 182–183.

21 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 71–77.

22 Ленинский сборник. Т. 36. С. 113.

23 Ленин В. И. Сочинения. Т. 25. С. 37.

24 Ленин В. И. Сочинения. Т. 25. С. 93–115.

25 Сталин И. Сочинения. Т. 4. С. 332–333.

26 Троцкий Л. Указ. раб. С. 457.

27 Сталин И. Сочинения. Т. 3. С. 234–235.

28 Pilsudski Joseph. L'Annee 1920. Edition Complete avec le Text de l'Ouvrage de M. Toukhatchevski 'La March Au-Dela la Vistule' et les Notes Critique du Bureau Historique Militaire de Vorsovie. P. 112–114.

29 Pilsudski Joseph. L'Annee 1920. Edition Complete avec le Text de l'Ouvrage de M. Toukhatchevski 'La March Au-Dela la Vistule' et les Notes Critique du Bureau Historique Mihtaire de Vorsovie. P. 230–232. (Данная цитата переведена с французского ввиду недоступности русского оригинала. — Примеч. пер.)

30 Там же. С. 254. (Цитируется по сильно сокращенной версии «Похода за Вислу», опубликованной в 1-м томе «Избранных произведений» М. Н. Тухачевского. М., 1964. С. 167–168.— Примеч. пер)

31 Троцкий Л. Указ. раб. С. 458.

32 Там же. С. 459.

33 Воспоминания. Т. 2. С. 459 и сл.

34 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 399.

35 Ленинский сборник. Т 36. С. 115–116.

36 Ленинский сборник. Т 36. С. 123–126.

37 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 377–380.

38 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 398–408.

39 Там же. С. 402.

40 Балабанова А. Ленин (на немецком языке). С. 89.

41 Ленинский сборник. Т. 36. С. 129–132.

42 Там же. С. 119.

43 Ленин В. И. Сочинения 4-е изд. Т. 35. С. 392.

44 Там же. С. 395.

 


 

 

31. ЛЕНИН СМЕЕТСЯ

Победа красных в гражданской войне показала миру, что советское правительство вовсе не эфемерное явление. Русско-польская война возбудила на Западе не только симпатию или антипатию, но и любопытство и серьезный интерес. Стало ясно, что под солнцем появилось что-то новое. Это новое отбрасывало длинную тень. Загадочный великий человечек в Кремле стал главной мишенью иностранных журналистов, рабочих вождей, писателей, социологов, врагов и друзей. Какое обличье принял красный «Антихрист»? Откуда его сила? Какого его будущее? Каждый путешественник в Россию хотел иметь возможность сказать дома: «Я видел Ленина». Те, кто из страха или отвращения не хотел ехать в Россию, пытались сноситься с ним издалека.

Ленин не сумел обогатить мировой сокровищницы шуток и анекдотов. Эверест Ленинианы содержит только одну ленинскую шутку: «Какое самое большое наказание за двоеженство? — Две тещи»1. Этот старинный анекдот Ленин рассказывал матери Крупской.

У него было свое чувство юмора. Например: в сентябре 1920 года журналист из лондонской «Дэйли Ньюс» телеграфировал Ленину: «Отчеты французских и германских социалистических депутаций, которые недавно возвратились из России, нанесли больше вреда Вашему делу, чем вся антибольшевистская пропаганда за последние годы». Особенно неблагоприятен был отчет представителей германских независимых социалистов, приехавших в Москву, чтобы проверить, стоит ли им вступать в Коминтерн. В их докладе указывалось, что «рабочие, которые отказываются в России работать, расстреливаются, что 75 % всего населения России крестьяне, и что они не социалисты и не коммунисты, что в России правый милитаризм, что дезертиров расстреливают, а рабочим не позволяют бастовать, что в русских городах нет ни социализма, ни коммунизма, и что вместо диктатуры пролетариата существует только диктатура над пролетариатом»2.

Ленин ответил на телеграмму английского журналиста. Естественно, писал он, что социал-демократы и каутскианцы, вместе с буржуазией расстреливавшие революционных рабочих, недовольны тем, что они видели в Советской России. «Если же вы полагаете, что большевизму отчеты французских, германских и британских рабочих делегаций принесли больше вреда, чем вся антибольшевистская пропаганда, то я с удовольствием принимаю вывод, вытекающий из этого, — продолжал Ленин. — Давайте заключим договор: вы от имени антибольшевистской буржуазии всех стран, я — от имени Советской республики России. Пусть по этому договору к нам в Россию посылаются из всех стран делегации из рабочих и мелких крестьян (т. е. из трудящихся, из тех, кто своим трудом создает прибыль на капитал) с тем, чтобы каждая делегация прожила в России месяца по два. Если отчеты таких делегаций полезны для дела антибольшевистской пропаганды, то все расходы по их посылке должна бы взять на себя международная буржуазия. Однако, принимая во внимание, что эта буржуазия во всех странах мира крайне слаба и бедна, мы же в России богаты и сильны, я соглашаюсь исхлопотать от советского правительства такую льготу, чтобы 3/4 расхода оно взяло на себя и только 1/4 легла на миллионеров всех стран»3.

Ленин, должно быть, смеялся.

Герберт Уэллс слыхал о смехе Ленина, но при встрече с английским романистом Ленин смеялся мало. Уэллс приехал в Петроград в конце сентября 1920 года, и то, что он видел и слышал, не понравилось ему. Кое-что показалось ему забавным.

«Как только я приехал в Петроград, — писал Уэллс, — я попросил показать мне школу, и это было сделано на следующий день; я уехал оттуда с самым неблагоприятным впечатлением. Школа была исключительно хорошо оборудована, гораздо лучше, чем рядовые английские начальные школы; дети казались смышлеными и хорошо развитыми. Но мы приехали после занятий и не смогли побывать на уроках; судя по поведению учеников, дисциплина в школе сильно хромала. Я решил, что мне показали специально подготовленную для моего посещения школу и что это все, чем может похвалиться Петроград. Человек, сопровождавший нас во время этого визита, начал спрашивать детей об английской литературе и их любимых писателях. Одно имя господствовало над всеми остальными. Мое собственное. Такие незначительные персоны, как Мильтон, Диккенс, Шекспир, копошились у ног этого литературного колосса. Опрос продолжался, и дети перечислили названия доброй дюжины моих книг… Я покинул школу с натянутой улыбкой, глубоко возмущенный организаторами этого посещения».

«Через три дня я внезапно отменил всю свою утреннюю программу и потребовал, чтобы мне немедленно показали другую школу, любую школу поблизости. Я был уверен, что первый раз меня вводили в заблуждение и теперь-то я попаду в поистине скверную школу. На самом деле, все, что я увидел, было гораздо лучше — и здание, и оборудование, и дисциплина школьников. Побывав на уроках, я убедился в том, что обучение поставлено превосходно… Все в этой школе производило несравненно лучшее впечатление. Под конец мы решили проверить необычайную популярность Герберта Уэллса среди русских подростков. Никто из этих детей никогда не слыхал о нем. В школьной библиотеке не было ни одной его книги. Это окончательно убедило меня, что я нахожусь в совершенно нормальном учебном заведении»4.

Горький, у которого Уэллс останавливался в Петрограде, позвонил по телефону в Москву и устроил ему встречу с Лениным. В сопровождении Ф. А. Ротштейна, впоследствии — советского посла в Иране, и «американского товарища с большим фотоаппаратом» Уэллс, после долгой возни с пропусками и разрешениями у ворот и внутри Кремля, попал «в кабинет Ленина, светлую комнату с окнами на кремлевскую площадь; Ленин сидел за огромным письменным столом, заваленным книгами и бумагами. Я сел справа от стола, и невысокий (в англ. оригинале: маленький — Примеч. пер) человек, сидевший в кресле так, что ноги его едва касались пола, повернулся ко мне, облокотившись на кипу бумаг. Он превосходно говорил по-английски… Тем временем американец взялся за свой фотоаппарат и, стараясь не мешать, начал усердно снимать нас…»

«Я ожидал встретить марксистского начетчика, с которым мне придется вступить в схватку, но ничего подобного не произошло. Мне говорили, что Ленин любит поучать людей, но он, безусловно, не занимался этим во время нашей беседы. Когда описывают Ленина, уделяют много внимания его смеху, будто бы приятному вначале, но затем принимающему оттенок цинизма; я не слышал такого смеха… У Ленина приятное смугловатое лицо с быстро меняющимся выражением, живая улыбка; слушая собеседника, он щурит один глаз (возможно, эта привычка вызвана каким-то дефектом зрения). Он не очень похож на свои фотографии, потому что он один из тех людей, у которых смена выражения гораздо существеннее, чем самые черты лица; во время разговора он слегка жестикулировал, протягивая руки над лежавшими на его столе бумагами; говорил быстро, с увлечением, совершенно откровенно и прямо, как разговаривают настоящие ученые».

«Через весь наш разговор проходили две — как бы их назвать — основные темы. Одну тему вел я: «Как вы представляете себе будущую Россию? Какое государство вы стремитесь построить?» Вторую тему вел он: «Почему в Англии не начинается социальная революция? Почему вы ничего не делаете, чтобы ее подготовить? Почему вы не уничтожаете капитализм и не создаете коммунистическое государство?» Эти темы переплетались, сталкивались, разъясняли одна другую. Вторая тема возвращала нас к первой: «Что вам дала социальная революция? Успешна ли она?» А это в свою очередь приводило ко второй теме: «Чтобы она стала успешной, в нее должен включиться западный мир. Почему это не происходит?»

Дуэт Ленина и Уэллса начался «с обсуждения будущего больших городов при коммунизме». Космическое воображение Уэллса показывало ему «отмирание городов в России». Он предсказывал, что «огромная часть городов исчезнет». Ленин, нисколько не огорченный, подтвердил: «Города станут значительно меньше. И они станут иными, да, совершенно иными».

«А как промышленность? Она тоже должна быть реконструирована коренным образом?

Имею ли я представление о том, что уже делается в России? Об электрификации России?»

Уэллс, который умел летать на крыльях фантазии в самое отдаленное будущее Земли, отказывался лететь с Лениным. В своей книге он назвал Ленина «кремлевским мечтателем»:

«Дело в том, что Ленин, который, как подлинный марксист, отвергает всех утопистов, в конце концов сам впал в утопию, утопию электрификации… Можно ли представить себе более дерзновенный проект в этой огромной равнинной, покрытой лесами стране, населенной неграмотными крестьянами, лишенной источников водной энергии, не имеющей технически грамотных людей, в которой почти угасли торговля и промышленность?.. В какое бы волшебное зеркало я ни глядел, я не могу увидеть эту Россию будущего, но невысокий человек в Кремле обладает таким даром…

И во время разговора со мной ему почти удалось убедить меня в реальности своего провидения».

Ленин предсказал также замену крестьянской продукции «крупным сельскохозяйственным производством… Правительство уже взяло в свои руки крупные поместья, в которых работают не крестьяне, а рабочие… Приезжайте снова через десять лет и посмотрите, что сделано в России за это время».

«Разговаривая с Лениным, я понял, — пишет Уэллс, — что коммунизм несмотря на Маркса, все-таки может быть огромной творческой силой. После всех тех утомительных фанатиков классовой борьбы, которые попадались мне среди коммунистов, схоластов, бесплодных, как камень, после того, как я насмотрелся на необоснованную самоуверенность многочисленных марксистских начетчиков, встреча с этим изумительным человеком, который откровенно признает колоссальные трудности и сложность построения коммунизма и безраздельно посвящает все свои силы его осуществлению, подействовала на меня живительным образом. Он, во всяком случае, видит мир будущего, преображенный и построенный заново».

Уэллс доказывал, что в результате реформ капитализм можно будет «цивилизовать» и превратить «во всемирную коллективистскую систему». Ленин, усмехнувшись, сказал в ответ, что капитализм неисправим: «он будет неизбежно порождать войны». «И в ответ на мои слова, что войны порождаются националистическим империализмом, а не капиталистической формой организации общества, он внезапно спросил:

— А что вы скажете об этом новом республиканском империализме, идущем к нам из Америки?

Здесь в разговор вмешался г. Ротштейн, сказал что-то по-русски, чему Ленин не придал значения. Невзирая на напоминания г. Ротштейна о необходимости большей дипломатической сдержанности, Ленин стал рассказывать мне о проекте, которым один американец (Вашингтон Б. Вандерлип, который, как и сам Уэллс, был временным жильцом конфискованного большевистским правительством дворца сахарозаводчика на москворецкой набережной— Л. Ф.) собирался поразить Москву. Проект предусматривал оказание экономической помощи России и признание большевистского правительства, заключение оборонительного союза против японской агрессии в Сибири, создание американской военно-морской базы на Дальнем Востоке и концессию сроком на 50–60 лет на разработку естественных богатств Камчатки и, возможно, других обширных районов Азии. Поможет это укрепить мир? А не явится ли это началом новой всемирной драки? Понравится ли такой проект английским империалистам?»

«Во время нашего спора, касавшегося множества вопросов, мы не пришли к единому мнению. Мы тепло распрощались с Лениным…»

Уэллс покинул Кремль вместе с Ротштейном, ворчавшим по поводу неосторожных замечаний Ленина об американском проекте.

За несколько месяцев до Уэллса с Лениным встречался гораздо более проницательный англичанин — Бертран Рассел. По-видимому, в 1920 году философ мог лучше понять советского вождя и советскую систему, чем фантаст. «Вскоре по приезде в Москву, — писал Рассел5,— я встретился с Лениным. Мы разговаривали в течение часа на английском языке, которым Ленин владеет довольно хорошо. К услугам присутствовавшего переводчика приходилось прибегать редко. Кабинет Ленина обставлен очень скудно: большой письменный стол, несколько карт на стене, два книжных шкафа, одно удобное кресло для гостей и еще два или три стула. Было очевидно, что Ленин не любит роскоши или даже простого комфорта. Он очень дружелюбен и, по-видимому, прост, без малейшего следа высокомерия. Не зная заранее, кто это такой, никто бы не смог сказать, что это человек, облеченный большой властью или в каком бы то ни было отношении выдающийся. Никогда не встречал я человека, в такой степени лишенного самомнения. Он глядит на посетителей очень пристально и прищуривает один глаз (левый глаз его имел дефект зрения), так что кажется, что проницательность другого глаза возрастает почти пугающе. Он много смеется. Сначала его смех кажется дружелюбным и веселым, но постепенно я почувствовал в нем какую-то мрачную ноту. Ленин по-диктаторски властен, спокоен, неустрашим, до чрезвычайной степени лично бескорыстен, — в общем, воплощенная теория. Чувствуется, что материалистическая концепция истории живой кровью течет в его жилах. Как профессор, он хочет, чтобы его теорию поняли, сердится на непонятливых и несогласных, и очень любит объяснять. У меня осталось впечатление, что он очень многих людей презирает и что он интеллектуальный аристократ».

Рассел был в России с 11 мая по 16 июня 1920 года. На основании своих наблюдений он решил, что существуют три возможности: «Первая — что в конце ^концов большевизм потерпит поражение от сил капитализма. Вторая — что большевики победят и что их победа будет сопровождаться полной утратой идеалов и режимом наполеоновского империализма. Третья — что произойдет длительная мировая война, в которой цивилизация погибнет и все ее проявления (в том числе и коммунизм) будут забыты».

Рассел высмеял большевизм, назвав его «философией нетерпеливых». «Первоисточник всей вереницы зол заключается в большевистских взглядах на жизнь: в ненавистническом догматизме и в убеждении, что человеческую натуру можно насильно переделать», — писал Рассел, предсказывая, что «трагическое заблуждение большевиков сулит миру века беспросветной тьмы и бесполезного насилия». Частично большевизм унаследовал отсутствие свободы от царского режима, признавал Рассел. Но «большая часть характерного для большевиков деспотизма принадлежит к самой сущности их социальной философии».

Рассел хотел, приехав в Россию, проверить, «действительно ли советская система превосходит парламентаризм» как форма представительного правления. «Мы не смогли проверить это, потому что советская система умирает… Московский совет встречается редко… Президиум совета заседает каждый день… Он состоит исключительно из ортодоксальных коммунистов».

Рассел подверг критике также мероприятия советской экономики. Но, как философ, он посвятил особенно большую часть своей книги теории большевизма. По его словам, «марксистскому коммунизму недостает изменчивой текучести и скептической практичности современной науки». «Согласно Марксу, самообогащение представляется естественной целью политической деятельности человека. Но современная психология проникла гораздо глубже в тот океан безумия, по которому совершает опасное плавание маленькая ладья человеческого разума». Рассел привел некоторые неэкономические факторы, влияющие на мировоззрение и деятельность человека, а именно климат и пол. Несмотря на материальность этих факторов, марксисты ими пренебрегают. Еще одним элементом, о котором забывают марксисты, является национализм. Марксизм в руках у марксистов «стал прокрустовым ложем того, что касается отношения к инстинктивной жизни». Но «приходит момент, когда люди начинают чувствовать, что развлечение и удобство ценнее, чем все остальные блага, вместе взятые». Еще одно предсказывание Рассела заслуживает высокой отметки: «Чистейшая ерунда притворяться, будто правители такой великой империи, как Советская Россия, когда они привыкнут к власти, все-таки сохранят пролетарскую психологию и их классовые интересы будут теми же, что интересы простого рабочего». Наконец, Рассел дал определение, что такое коммунист: «Это человек, имеющий ряд сложных и догматических убеждений, — как, например, философский материализм, — которые, возможно, справедливы, но справедливость которых, с точки зрения научного ума, не может подтверждена с какой бы то ни было уверенностью».

К сожалению, Рассел не обсуждал с Лениным этих принципиальных вопросов. Вопросы, которые он задал Ленину, были так поверхностны, что и он сам, и многие другие могли бы на них ответить заранее. Вопрос первый: «Возможна ли в Англии революция без насилия?» Ленин отмахнулся от этого предположения, сочтя его фантастическим. «У меня осталось впечатление, что его знания и психологическое воображение слабы, что касается Англии», — пишет Рассел. Вопрос второй: «Можно ли прочно и полностью установить коммунизм в стране, где преобладающее большинство населения крестьяне?» Ленин признал, что это трудная задача, и посмеялся над тем, что крестьянин вынужден менять продовольствие на клочки бумаги, — ему казалось комичным, что русские бумажные деньги так обесценены. Но условия изменятся к лучшему, уверял Ленин. Поможет электрификация. Что по-настоящему необходимо, доверительно сказал он Расселу, так это революция в других странах. «Мир между большевистской Россией и капиталистическими странами всегда будет непрочным», — заметил он. Вернувшись к крестьянскому вопросу, Ленин описал «расслоение крестьянства и правительственную пропаганду среди бедных крестьян, направленную против богатых и ведущую к актам насилия, которые он, казалось, находил забавными. Он высказывался в таком духе, как будто диктатура над крестьянством должна продолжаться еще долгое время ввиду того, что крестьяне хотят свободной торговли».

Подводя итоги своим впечатлениям о Ленине, Рассел писал: «Я думаю, что если бы я его встретил, не зная, кто он, я бы никогда не догадался, что это великий человек: он слишком самоуверен и узко ортодоксален. Источник его силы, по-моему, его честность, смелость и непоколебимая вера — религиозная вера в марксистское евангелие… К свободе он питает так же мало любви, как христиане, пострадавшие при Диоклетиане… Может быть, любовь к свободе несовместима с искренней верой в существование панацеи от всех людских бед. Если это так, я могу лишь радоваться скептическому нраву Западного мира. Я поехал в Россию коммунистом, но контакт с теми, у кого нет никаких сомнений, усилил в тысячу раз мои собственные сомнения, не столько в самом коммунизме, сколько в разумности такой твердой веры, ради которой люди готовы причинять величайшие несчастья… Цена, которую человечество должно заплатить, если оно хочет достигнуть коммунизма по большевистскому способу, слишком ужасна… и даже если эта цена будет заплачена, я не верю, что результат будет таким, какого большевики, по собственному признанию, хотят».

Эмма Гольдман и Александр (Саша) Беркман тоже приехали поклониться Советской России и вместо этого прокляли ее. Депортированные в декабре 1919 года из США, эти известные анархисты в январе 1920 года прибыли в Петроград. На митингах в Америке они восхваляли советское правительство. Новоприбывшие были в экстазе: «Советская Россия! Священная земля, волшебный народ! Вы стали символом надежд человечества, вам одним суждено спасти его. Я пришла служить вам», — так описывает Эмма Гольдман чувства, охватившие ее, когда она ступила на советскую землю6. Вскоре два анархиста заметили, что «на заседании Петросовета подавлялась свобода слова», что «в столовой Смольного члены партии получали лучшее питание», что «таких несправедливостей вообще много: при так называемом коммунизме существует 34 разряда пайков». Тем не менее они попытались защитить свою веру от ударов действительности: «Мы с Сашей продолжали твердо верить, что большевики — наши братья в общей борьбе». Надежда на светлое будущее человечества заставила их не видеть бесчеловечности. Надежда рассеивала грозовые тучи, оставляя только серебристые облака. Они знали, что «за политических эмигрантов берут заложников, не исключая даже престарелых родителей и детей в нежном возрасте». Они знали о том, что «каждую ночь ЧК устраивает уличные облавы и домашние обыски». Но, как пишет Эмма Гольдман, ее «внутреннее око не хотело замечать правды, столь очевидной внешнему взору». Таких, как она, было много.

Анжелика Балабанова устроила двум анархистам встречу с Лениным. Целый час они ждали в приемной. Наконец дверь кабинета распахнулась. Они вошли. «Два раскосых глаза уставились на нас с пронзительной проницательностью». Описывая обстановку кабинета, Гольдман замечает: «Она подходила человеку, известному суровостью своего быта и простотой». Заметила Гольдман и «эмоциональную сдержанность» Ленина, и «быстроту его восприятии». «Не менее удивительно было веселье, охватывавшее Ленина, когда он замечал что-нибудь смешное в себе самом или в своих посетителях. Особенно, когда ему удавалось поставить посетителя в неудобное положение, великий Ленин так трясся от хохота, что невольно приходилось смеяться с ним вместе». Ленин начал с метких и хорошо заостренных вопросов: каковы шансы на революцию в США в ближайшее время? почему они не остались в Америке, чтобы помогать революции, хотя бы сидя в тюрьме? Как они собираются помогать революции здесь, в России? «Саша первый успел перевести дух. Он начал отвечать по-английски, но Ленин сейчас же остановил его с веселым смехом: «Вы думаете, что я понимаю английский язык? Ни слова. И других языков не знаю. Я к ним не способен, хоть и жил много лет за границей. Смешно, правда?» — и он снова залился смехом».

С Уэллсом и с Расселом он бегло разговаривал по-английски. Его смех, наверное, означал, что он знает, что его посетители знают, что он лжет.

Беркман обратился к Ленину по-русски. Почему анархистов держат в советских тюрьмах? «Анархистов? — перебил Ленин. — Чепуха! Кто вам рассказал такие небылицы?.. У нас в тюрьмах сидят бандиты и махновцы, а идейных анархистов нет».

Эмма Гольдман напомнила, что «капиталистическая Америка тоже разделяет анархистов на две категории — философскую и преступную». Разве Ленин не верит в свободу слова?

«Свобода слова — это буржуазный предрассудок, — ответил Ленин, — успокаивающий компресс от социальных язв. В республике рабочих экономическое благосостояние говорит громче, чем слова». Перед диктатурой пролетариата «стоят очень серьезные трудности, самая серьезная — это сопротивление крестьянства. Крестьянам нужны гвозди, соль, текстиль, тракторы, электрификация. Когда мы им это дадим, они будут с нами… При теперешнем состоянии России вся болтовня о свободе только пища для реакции, пытающейся подавить Россию. В этом виновны только бандиты, и их надо держать под замком». Эти слова дали им представление о том, какое будущее ожидает Советскую Россию. Грубо игнорируя хорошо известную любовь анархистов к свободе и ненависть к организации, Ленин предложил Гольдман и Беркману сотрудничать с Коминтерном, работая за рубежом на пользу Советов. Они не могли согласиться на это. Горечь их постепенно накоплялась в течение последовавшего за этим разговором года, но она перелилась через край только после того, как Кремль сосредоточенной военной силой подавил крестьянско-анархистское восстание советских матросов в Кронштадте в 1921 году. Позже слово «Кронштадт» стало синонимом той последней капли, которая переполняет чашу терпения коммуниста или попутчика и заставляет его оставить движение того последнего толчка, который сбрасывает седоков с паровоза мировой революции.

Анжелика Балабанова, приведшая Гольдман и Беркмана к Ленину, испытала свой «Кронштадт» еще до них. Она хорошо знала Ленина, приходила к нему домой, он с ней советовался. Она знала европейское социалистическое движение, особенно итальянское. Однажды, в 1920 году, Ленин пригласил ее к себе в Кремль и спросил, каково ее мнение о ситуации в Италии. Она сказала, что в Италии большой революционный энтузиазм. «Но, товарищ Балабанова, — перебил ее Ленин, — разве вы не знаете, что революционные события в Италии в настоящий момент были бы катастрофой, трагедией? У Италии нет ни зерна, ни угля, ни, вообще, сырьевых материалов… Не сравнивайте русский народ с другими народами. Ни один другой народ не смог бы вынести такие страдания… Нам не нужна вторая Венгрия». Преждевременная революция в маленькой стране не была нужна Ленину.

Но этот разговор показал Балабановой «лицемерие большевистской политики и лично Ленина», потому что, в то время как сам Ленин говорил ей об опасностях, связанных с революцией в Италии, Джьячинто Серрати, вождь итальянских революционных социалистов, утверждавший то же самое, попал в немилость в Москве и был объявлен предателем. Кремль заменил его Бомбаччи, которого Ленин назвал и разговоре с Балабановой «безграмотным идиотом», а другой видный большевик — «длиннобородым дураком». Позже, пишет Балабанова, большевики бросили его. Тогда он примкнул к фашистам и позже был повешен на одной виселице с Муссолини7.

Балабанова увидела, что ее окружает цинизм, неискренность, обман, всеобщая нищета, вызванная советским государством. «Я сама видела и испытала на себе, — пишет она, — как ходят в деревне из избы в избу, пытаясь обменять иголку на яйцо». Такое положение было не только результатом мировой и гражданской войн, но и следствием любви Ленина к классовой борьбе.

Поэтому Балабанова заявила в ЦК, что хочет оставить пределы России. Начались проволочки. Она без конца умоляла Ленина ускорить ее отъезд. Наконец, он сказал с раздражением: «Что ж, ладно, если вы предпочитаете Италию России, мы немедленно выполним вашу просьбу».

Однако вместо этого ЦК приказал ей поехать в санаторий на юге России. Когда она отказалась, сказав, что здорова, ей предложили важный пост на юге. В конце концов ей позволили уехать. Несмотря на десятилетия своей антикоммунистической деятельности на Западе, она сохранила уважение к Ленину. «И Лениным, и Троцким, — писала она, — руководило одно желание: служить делу народа. Этой цели они посвятили всю свою жизнь. Но поступали они по-разному». Ленин был совершенно безличен. Он «убеждал, требовал повиновения», но все это совершенно безличным образом. Он каждого заставлял чувствовать ровней себе. «Это не требовало от него напряжения, такова была его подлинная натура. Своим противникам он был нетерпимым, упрямым, жестоким и несправедливым врагом, но он всегда относился к ним, как к врагам большевизма, а не как к своим личным противникам. Часто говорят, что Ленин был скромен. По-моему, это не так. Скромность предполагает наличие какого-то суждения, сравнение между самим собой и другими. Для Ленина это не играло роли. Характерно для него то, что он хотел учиться у других, особенно после того, как пришел к власти… Троцкий мыслил и поступал совсем иначе. Он служил революционному идеалу с той же самоотверженностью, что и Ленин, но каждый его поступок, каждая мысль несли на себе печать его личности: «Это сказал Троцкий, это написал Троцкий». Его темперамент и «едкая ирония» приобретали ему многочисленных врагов. «Даже когда он хотел быть дружелюбным, он всегда был закован в ледяной панцирь». Ленин был безразличен к аплодисментам и к крикам неодобрения. Он был «сельский учитель»: после урока, после выступления, он удалялся быстрыми шагами. «Он был врагом всего, что делается напоказ». Троцкий, наоборот, любил аплодисменты и громкое одобрение толпы.

Ленин был только функцией. Троцкий был функцией и формой.

В своей маленькой книжке воспоминаний о Ленине, вышедшей в 50-х годах, Балабанова писала: «Ленин умел не смешивать своего мнения о человеке лично с мнением о полезности его как орудия на службе большевизма. Троцкого Ленин не любил». Ему не нравилось тщеславие Троцкого. Но он тесно и гармонично сотрудничал с Троцким после революции, несмотря на их разногласия.

Троцкий был аккуратен, по-пуритански щепетилен, точен, старателен. «Подумайте только, — сказал он как-то Балабановой, — мой отец хочет ко мне приехать, но у него нет башмаков, а я не могу их достать для него. Как я могу просить башмаков для моего отца, когда у стольких людей их нет?» Ленин бы в таком случае сделал исключение для своих родителей.

Троцкий одевался просто, обычно в форменный френч Красной Армии, без всяких украшений, но был всегда элегантно подтянут и чистоплотен. Одежду Ленина, как писал в газете «Нью-Йорк Уорлд» от 21 февраля 1920 г. Линкольн Айр, «трудно описать: грязноватый мягкий белый воротничок (даже грязные белые воротнички стали редкостью в России), черный галстук, коричневый костюм, брюки заправлены в валенки — самый теплый вид обуви».

Ленин принял Айра в Кремле и даже согласился привести его и фотографа Виктора Кубса к себе на квартиру, куда буржуазные иностранцы попадали редко. Там он предоставил себя интервьюеру и кинооператору, отвечая на вопросы первого и выполняя требования последнего. Айра Ленин встретил такими словами: «А вы представляете «Нью-Йорк Уорлд», это ваш правительственный орган, не правда ли?»

«По-видимому, — писал Айр в своей газете 21 февраля, — Ленин был в наилучшем расположении духа. Бросался в глаза его мрачноватый юмор. Он часто смеялся, обычно в ответ на иронические замечания, которые он так ценит. Чувствовалось та быстрота умственных реакций, то электрическое проворство ума, которые составляют, быть может, наиболее характерное его свойство».

Пока Ленин «с улыбчивой послушностью» выполнял указания фотографа, Айр изучал государственного деятеля: «Лысина, косые глаза, широкий нос, довольно толстые губы и нечесаная рыжеватая с проседью борода делают Ленина решительно некрасивым, чтобы не сказать — уродливым. Но это некрасивость бульдога — в ней нет ничего нездорового или отталкивающего. К тому же широкий и несколько выпуклый лоб мыслителя избавляет это лицо от тяжелого, почти животно-грубого выражения, которым бы оно иначе обладало. Ленин говорит по-английски медленно, но очень чисто… На все поднятые вопросы он отвечал без запинки, как человек, хорошо продумавший все свои идеи…»

Выслушивал указания Ленин и от английской скульпторши Клэйр Консуэло Шеридан, кузины Уинстона Черчилля, приехавшей в Москву с теплыми рекомендациями Льва Каменева и попавшей в Кремль к Ленину с помощью Михаила Бородина. Это была привлекательная аристократка, красота которой нашла себе тонких ценителей среди высокопоставленных коммунистов. Ленин остался невосприимчивым к ее женским чарам, но, как писала она, «у него были радушные манеры и добрая улыбка, которые сейчас же заставляли чувствовать себя непринужденно в его присутствии». Во время первого, часового сеанса 7 октября 1920 года «он не курил и не выпил даже чашки чаю». Он работал, сидя за столом. Когда он разговаривал по телефону, «его лицо утрачивало скучное выражение покоя и становилось оживленным и интересным. Он жестикулировал, обращаясь к телефону, как будто тот мог понять». Во время второго и последнего сеанса на следующий день она заставила его оставить бумаги и позировать, сидя на принесенном ею вращающемся стенде. Разговаривали они мало. В ответ на ее вопрос, почему все его секретари — женщины, он коротко сказал, что мужчины на фронте. Она спросила, читал ли он Герберта Уэллса. Оказалось, что он начал «Джоан и Питер», но не дочитал до конца. «Ему понравилось описание жизни английской буржуазной интеллигенции в начале романа». Правда ли, что двоюродный братец Уинстон — самый ненавистный в России англичанин? Ленин «пожал плечами и сказал что-то насчет того, что Черчилль — человек, за которым стоит вся мощь капиталистов». К Ленину пришел на прием товарищ. «Ленин смеялся и хмурился, глядя то задумчиво, то печально, то юмористически. Брови его были в движении: он то подымал их, то опять злобно насупливал».

Сидя на вращающемся стенде, Ленин сказал Шеридан, что «никогда еще так высоко не сидел». Став перед ним на колени, чтобы посмотреть на него в другом ракурсе, она спросила, смеясь, привычно ли ему такое отношение женщин. Вошедшая секретарша помешала Ленину ответить. «Они быстро заговорили по-русски и над чем-то смеялись».

«Он глядел на меня с презрением, как на буржуазку», — писала она позже. Может быть, ей показалось так потому, что он не реагировал на тяжелую артиллерию ее кокетства, которая неотразимо действовала на людей поменьше.

«Дайте мне письмо, чтобы я отвезла Уинстону», — предложила она.

Ленин ответил, что «уже обращался с посланием к Черчиллю через делегацию британских лейбористов и что Черчилль ответил не прямо, а с помощью едкой газетной статьи, в которой назвал своего корреспондента ужасным чудовищем…»

Вернувшись в Англию, Шеридан написала книгу о своих советских впечатлениях, читая по головам вождей (Ленина, Троцкого, Дзержинского, Зиновьева), как хиромант читает по ладоням8. Ленину книга не понравилась9.

В Петрограде, в первые месяцы после революции, Ленин с женой иногда гуляли по набережной Невы без всякой охраны: Ленина тогда еще мало знали в лицо, вспоминает Крупская10. Эта пожилая пара могла остаться незамеченной и на улицах Москвы в 1920 году. Но к тому времени Ленин стал личностью мирового значения, мировой загадкой, пугалом для одних и надеждой для других. В Советской России его любили и ненавидели, обожали и презирали. Равнодушных к нему не было, потому что власть принадлежала ему, потому что он был олицетворением политической и социальной программы, которую осуществляли его партия и правительство и которая затрагивала всех обитателей России и многих иностранцев. Он знал, чего хотел. Он был весь из одного куска — большой, грубый, неотесанный осколок гранита, производивший более сильное впечатление, чем любая отделанная скульптура. Он избрал своей жизнью политику и отдал ей всю жизнь. Он не знал внутренних конфликтов или сожалений, но радость была ему знакома. То, что история неожиданно предоставила ему возможность исполнить задачу, которую он поставил себе с юношеских лет, должно быть, доставляло ему бесконечное удовлетворение. Он посмеивался над иностранцами и испытывал удовольствие, когда приводил в смущение неверовавших. Вера в себя и в свою идею вознесла его на вершину. В несчастной стране он был счастлив. На вершинах бывает холодно. Там он жил один, в то время как внизу все было погружено в смятение, трудности, беды, смерть и отчаяние. Поэтому он долго откладывал проведение тех новых мер, которые были ему навязаны в 1921 году. Он отказывался спуститься с горы. В этом могла быть его сила, но могла быть и слабость.

Примечания:

1 Воспоминания. Т. 3. С. 39.

2 Ленин В. И. Сочинения. Т. 25. Примеч. на с. 634–635.

3 Ленин В. И. Сочинения. Т. 25 С. 375–376

4 Первое издание цитируемой книги Уэллса вышло в Лондоне в 1921 году. Русский перевод ее, озаглавленный «Россия во мгле», был выпущен в Москве в 1959 году, без всяких сокращений. Сохранены все уничижительные и оскорбительные замечания и описания, как например:

«Лучше будет, если я стану писать о Марксе без всякого лицемерного почтения. Я всегда считал его скучным до последней степени».

О Петроградском совете: «По существу это был многолюдный митинг, который мог, самое большее, одобрить или не одобрить предложения правительства, но сам не способен ни на какую настоящую законодательную деятельность».

«Россия превратится в страну крестьян; города опустеют и обратятся в развалины, железные дороги зарастут травой. С исчезновением железных дорог исчезнут последние остатки центральной власти. Крестьяне совершенно невежественные и в массе своей тупы, они способны сопротивляться, когда вмешиваются в их дела, но не умеют предвидеть и организовывать. Они превратятся в человеческое болото, политически грязное, раздираемое противоречиями и мелкими гражданскими войнами, поражаемое голодом при каждом неурожае. Оно станет рассадником всяческих эпидемических заболеваний в Европе и все больше и больше будет сливаться с Азией».

В 1921 году, когда Ленин получил английское издание книги Уэллса, он внимательно прочел его, отметив многочисленные абзацы знаком NB и подчеркнув некоторые места один или два раза. Трижды подчеркнуты на полях и дважды в тексте слова Уэллса: «Должен признаться, что в России мое пассивное неприятие Маркса перешло в весьма активную враждебность» и т. п. Эти пометки Ленина воспроизведены в приложении к советскому изданию «России во мгле». Задачей русского перевода, как говорит в предисловии к нему Глеб Кржижановский, было показать, что Уэллс ошибался, предсказывая погибель России.

5 Russel Bertrand. Bolshevism: Practice and Theory. New York, 1920.192 p. London, 1920. P. 131.

6 Goldman Emma. Living My Life. New York, 1931. Vol. II. P. 504–993.

7 Балабанова А. Ленин. С. 97–98.

8 May fair to Moscow, Claire Sheridan's Diary. New York, 1921.

9 Воспоминания. Т. 2. С. 232.

10 Там же. Т. 3. С. 157.

 


 

 

32. НЕТЕРПЕЛИВЫЙ ГРОБОВЩИК

Насильственная революция была богом Ленина, он был ее пророком и святым. И все-таки многие коммунисты считали его правым, а он не раз выступал против левых.

На IX съезде РКП(б), заседавшем в Москве 29 марта — 5 апреля 1920 года, делегаты предложили отметить наступавшее через несколько дней пятидесятилетие Ленина. Ленин отнесся к этому неодобрительно и, когда начались хвалебные речи, встал и ушел, «а потом все время бомбардировал из своего кабинета президиум съезда записками и телефонными звонками, торопя скорее закончить речи»1. Он не терпел никаких проявлений «культа личности».

Через четыре дня после своего пятидесятого дня рождения Ленин окончил брошюру «Детская болезнь «левизны» в коммунизме»2. Он мог бы ее озаглавить «Как производить коммунистическую революцию в условиях демократии». Она вся усеяна блестками характерных тактических мыслей и ошибочных умозаключений Ленина. Эта брошюра отражает ленинскую оценку видов на революцию и проливает свет, между прочим, на польскую неудачу и на более современные этапы советской внешней политики.

Советское вторжение в Польшу было левым уклоном, революционной войной (не без примеси националистических соображений правого толка), которую в дни Брест-Литовска проповедовали Бухарин, Радек и др., а Ленин осуждал. Но левый Радек был противником вторжения в Польшу, задуманного Лениным. До польской войны Ленин был на правом фланге. После вторжения он иногда высказывался в духе правых, а иногда в духе левых, но поступал обыкновенно в духе первых, вызывая внутри страны левую оппозицию. Другие тоже меняли точку зрения: Бухарин сначала был крайним левым, а потом стал крайним правым. Когда идеи левых проваливаются, нередко торжествуют идеи правых, и наоборот. Политика кругла, как глобус: езжай на запад и попадешь на восток, поезжай на восток и попадешь на запад. Политическое направление избирается не в безвоздушном пространстве, оно зависит от обстоятельств, — такова была основная посылка «Детской болезни» Ленина. Это руководство к успеху путем приспособления к меняющимся обстоятельствам. Термины «левый» и «правый» весьма туманны и часто могут ввести в заблуждение.

Брошюра Ленина начиналась с утверждения, что «русский образец показывает всем странам кое-что, и весьма существенное, из их неизбежного и недалекого будущего». К этому утверждению автор возвращается еще не раз. Он верит в него, оно дает ему право наставлять на путь истинный иностранных коммунистов, когда они сбиваются с советского пути к захвату власти. Преследуя эту цель, Ленин ставил абсолютное подчинение выше этики.

Иностранным коммунистам образ мыслей Ленина мог стать понятным из того абзаца брошюры, в котором он советует им не выходить из профсоюзов, не отдавать их в подарок реакционным профсоюзным «вождям», а наоборот — всеми силами проникать в них, несмотря на все трудности: «Надо уметь противостоять всему этому, пойти на все и всякие жертвы, даже — в случае надобности пойти на всяческие уловки, хитрости, нелегальные приемы, умолчания, сокрытие правды, лишь бы проникнуть в профсоюзы, остаться в них, вести в них во что бы то ни стало коммунистическую работу». Как пример Ленин привел зубатовский эпизод русского профсоюзного движения.

Ленин не был ни имморалистом, ни моралистом, — он был аморален, его не интересовали вопросы добродетели, а только допросы целесообразности. Он ставил простую альтернативу: «Кто кого?» Выбор оружия был свободен, а запрещенных приемов не было.

Выступая 2 октября 1920 года на III Всероссийском съезде РКСМ (ныне «ленинского» Комсомола), Ленин дал определение морали и призвал к воспитанию в современной молодецки «коммунистической морали»3. «Но существует ли коммунистическая мораль? Существует ли коммунистическая нравственность? Конечно, да… В каком смысле отрицаем мы мораль, отрицаем нравственность? В том смысле, в каком проповедовала ее буржуазия, которая выводила эту нравственность из велений бога. Мы на этот счет, конечно, говорим, что в бога не верим, и очень хорошо знаем, что от имени бога говорило духовенство, говорили помещики, говорила буржуазия, чтобы проходить свои эксплуататорские интересы… Всякую такую нравственность, взятую из внечеловеческого, внеклассового понятия, мы отрицаем. Мы говорим, что это обман… Мы говорим, что наша нравственность подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата… Уничтожить классы мы еще не успели; все еще осталось разделение на рабочих и крестьян. Если крестьянин сидит на отдельном участке земли и присваивает себе лишний хлеб, т. е. хлеб, который не нужен ни ему, ни его скотине, а все остальные остаются без хлеба, то крестьянин превращается уже в эксплуататора. Чем больше оставляет он себе хлеба, тем ему выгоднее, а другие пусть голодают: «чем больше они голодают, тем дороже я продам этот хлеб…» Мы говорим: нравственность это то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества и объединению всех трудящихся вокруг пролетариата, созидающего новое общество коммунистов… мы говорим: для коммуниста нравственность вся в этой сплоченной солидарной дисциплине и сознательной массовой борьбе против эксплуататоров. Мы в вечную нравственность не верим…» Таким образом, Ленин назвал только один вид безнравственности: эксплуатацию, а это в Советской России того времени означало частную торговлю.

Главной заповедью классовой борьбы против эксплуататоров Ленин в своей «Детской болезни «левизны» назвал разрушение капитализма изнутри. Чтобы доказать ее справедливость, он напомнил об истории русского большевизма и о качествах, которые объясняют успех этого движения: «Безусловная централизация и строжайшая дисциплина пролетариата являются одним из основных условий для победы над буржуазией». В России эти качества были. Кроме того, «благодаря вынужденной царизмом эмигрантщине, революционная Россия обладала… таким богатством интернациональных связей, такой превосходной осведомленностью насчет всемирных форм и теорий революционного движения, как ни одна страна в мире». Такой «единственно правильной революционной теорией» был марксизм. Опыт России показывает, что на пути революционного движения есть и победы и поражения. «Революционные партии должны доучиваться. Они учились наступать. Теперь приходится понять, что эту науку необходимо дополнить наукой, как правильнее отступать». Во время отступления «надо обязательно научиться легально работать в самых реакционных парламентах, в самых реакционных профессиональных, кооперативных, страховых и подобных организациях». Западные «левые» не были согласны на отступление такого рода. Они предпочитали бойкотировать парламенты и профсоюзы и резко критиковали умеренных коммунистов, шедших на компромиссы. Ленин выступил в защиту умеренных. Он посоветовал английским коммунистам войти в лейбористскую партию. Суфражистка и левая коммунистка Сильвия Панкхерст в частном разговоре сказала Ленину, что если коммунисты войдут в Рабочую партию, «то эти господа нас исключат». Ленин ответил: «Это было бы совсем не плохо»4. Начинать нужно осторожно, писал Ленин в своей брошюре. Он напомнил (об этом многие забыли), что лозунг «Вся власть Советам» был выдвинут перед октябрьской революцией только тогда, когда в «составе и настроении Советов» произошли соответствующие изменения, благоприятные для партии. Он повторил и давнее свое утверждение, что после свержения Николая «Россия превратилась в буржуазную демократическую республику, более свободную — в обстановке войны, — чем любая страна в мире… Буржуазная республика с учредилкой лучше такой же республики без учредилки, а рабоче-крестьянская, советская республика лучше всякой буржуазно-демократической, парламентарной республики. Без такой осторожной, обстоятельной, осмотрительной, длительной подготовки мы не могли бы ни одержать победы в октябре 1917 года, ни удержать этой победы».

Ленин перечисляет многочисленные компромиссы, на которые шла партия большевиков в период с 1903 по 1917 год, описывая, как она приспособлялась к другим партиям, сотрудничала с ними, заимствовала у них и т. д. Приведенные им примеры многочисленны, но не убедительны, ибо, как известно, Ленин всегда придерживался правила: «Никакого сближения с другими партиями». Он отказывался сотрудничать даже с теми фракциями его собственной партии, которые отвергали его программу и выказывали неповиновение. Ленин стал диктатором задолго до ноября 1917 года. Когда ему не удавалось переубедить своих оппонентов, он шел на раскол, создавая свою отдельную газету или отдельную партию. Он-то не подтачивал противника изнутри, а всегда таранил снаружи. Это не помешало ему назвать «левым ребячеством» взгляды тех германских, голландских и английских коммунистов, которые предпочитали черпать для себя уроки не из высказываний, сделанных им в 1920 году, а из его деятельности до 1917 года. Он обвинял западных левых в том, что они отрицают «партийность и партийную дисциплину», а сам грешил в этом отношении регулярно, за исключением тех случаев, когда навязывал эту дисциплину другим.

Левая постановка вопроса о «диктатуре вождей или диктатуре масс» свидетельствовала, по словам Ленина, «о самой невероятной и безысходной путанице мысли». Он утверждал, что обе диктатуры тождественны: диктатура осуществляется через массовые организации — советы и профсоюзы. «Немецкие «левые» жалуются на плохих «вождей» их партии и впадают в отчаяние, договариваясь до смешного «отрицания» «вождей». Они говорят, что диктатуру должны проводить «массы». Но «выработка хороших вождей» невозможна «без испытания вождей, между прочим, и на парламентской арене». «Критику… следует направлять не против парламентаризма или парламентской деятельности, а против тех вождей, которые не умеют — и еще более тех, кои не хотят — использовать парламентских выборов и парламентской трибуны по-революционному, по-коммунистически. Что значит использовать парламент по-коммунистически, Ленин объяснял 2 августа 1920 года на Втором конгрессе Коминтерна. Было бы хорошо, если бы можно было вооруженным восстанием разрушить парламент во всех странах, сказал он иностранным делегатам, но поскольку это еще невозможно, «мы вынуждены вести борьбу и в парламент для разрушения парламента». Так и произошло в России. «Мы прекрасно знаем, — напомнил Ленин, — что разгон нами учредилки 5.1.1918 был не затруднен, а облегчен тем, что внутри разгоняемой контрреволюционной учредилки была как последовательная, большевистская, так и непоследовательная, лево-эсерская, советская оппозиция». (На самом деле, вооруженные большевики, охранявшие «учредилку», разогнали ее, не обращая никакого внимания на партийную принадлежность депутатов.) Поэтому, заключил Ленин, неправильно бойкотировать буржуазный парламент.

Германских левых Ленин попрекнул еще тем, что они отказываются признать Версальский мирный договор. «Надо понять, — писал он, — что в корне ошибочна тактика, не допускающая обязательности для советской Германии (если бы вскоре возникла советская германская республика) признать на известное время Версальский мир и подчиниться ему… Связывать себе наперед руки, говорить открыто врагу, который сейчас вооружен лучше нас, будем ли мы воевать с ним и когда, есть глупость, а не революционность». Ленин предполагал, что союзники позволят компартии управлять Германией, если та пообещает сотрудничать с авторами Версальского договора. Он недооценивал империалистов.

Покончив с немцами, Ленин перешел к Англии, где, по его словам, «явно нарастают оба условия успешной пролетарской революции». Условия эти таковы: «во-первых, надо, чтобы большинство рабочих (или во всяком случае большинство сознательных, мыслящих, политически активных рабочих) вполне поняло необходимость переворота и готово было идти на смерть ради него»; «во-вторых, чтобы правящие классы переживали правительственный кризис…». Чтобы коммунизм победил в Англии, Ленин советовал «во-первых, помочь Хендерсону или Сноудену побить Ллойд-Джорджа и Черчилля (вернее даже: заставить первых побить вторых, ибо первые боятся своей победы!); во-вторых, помочь большинству рабочего класса убедиться на своем опыте в нашей правоте, т. е. в полной негодности Хендерсонов и Сноуденов, в их мелкобуржуазной и предательской натуре, в неизбежности их банкротства». Для этого британские коммунисты должны предложить лейбористам союз. Если лейбористы его примут, то Рабочую партию можно будет подточить изнутри; если они откажутся сотрудничать, что коммунисты разоблачат «Хендерсонов и Сноуденов».

Все это была чистейшая фантазия. Не различая между развитыми странами и отсталой Россией, забывая о том, что Советская власть была детищем мировой войны, к тому времени уже окончившейся, не придавая значения ресурсам капитализма и консервативных кругов, с одной стороны, и силам лейбористов, с другой, Ленин считал, что народам Запада суждено повторить революционный опыт России.

В последней главе брошюры Ленин делает краткие выводы из этих ошибочных заключений. «Менее чем через два года» после захвата власти в России обнаружилось «историческое призвание Советов быть могильщиком, наследником, преемником буржуазного парламентаризма, буржуазной демократии вообще», — во всем мире! «Мало того. История рабочего движения показывает теперь, что во всех странах предстоит ему (и оно уже начало) пережить борьбу нарождающегося, крепнущего, идущего к победе коммунизма прежде всего и главным образом со своим (для каждой страны) «меньшевизмом», т. е. оппортунизмом и социал-шовинизмом». Этой формуле суждено было раздробить и ослабить силы рабочих партий почти повсюду, а в Германии облегчить национал-социализму путь к власти. Большевики, по словам Ленина, должны были бороться не только с «меньшевиками», т. е. демократическими социалистами, но и с «левыми коммунистами». Так Ленин, стоя между столпов, как слепой Самсон, пытался упереться в них обеими руками и повалить их. Он недооценил не только силы мирового капитализма, но и мировое рабочее движение. Более того, он грубо ошибался, считая, что, хотя рабочий класс стран Запада будет развиваться по-своему, он достигнет победы над буржуазией гораздо быстрее, чем ее достиг русский большевизм. «Пролетарский авангард идейно завоеван. Это главное». Задачей этого авангарда было привлечь на свою сторону широкие массы рабочих.

Ленин любил статистику и цифры приводил точные, хоть и часто пользовался ими, — сознательно или бессознательно, — чтобы ввести слушателей в заблуждение. Но он делал слишком поспешные выводы и широкие обобщения из мелких, разрозненных и часто устарелых данных. Его тонкий ум, сжатый смирительной рубашкой априорных суждений, был изъеден внутренним догматизмом. Это приводило к частым ошибкам, особенно при анализе обстановки в зарубежных странах. Ленин клялся бородой пророка — Карла Маркса, породившего этот догматизм. Фатализм поработил ум Ленина, писавшего в заключении своей брошюры так: «Всякий согласится, что неразумно или даже преступно поведение той армии, которая не готовится овладеть всеми видами оружия, всеми средствами и приемами борьбы, которые есть или могут быть у неприятеля. Но к политике это еще более относится, чем к военному делу… Владея всеми средствами борьбы, мы побеждаем наверняка, раз мы представляем интересы действительно передового, действительно революционного класса». Ленин решал, кто кого представляет. Ленин решал, кто кого победит. Все это было предопределено марксистскими писаниями. Ленин видел себя облаченным в панцирь научного социализма и дробящим тяжелой палицей хрупкие стены капиталистической крепости. Все это было мессианским самообманом. Когда-то Ленин назвал конкретный анализ конкретной ситуации настоящей сутью, настоящей душой марксизма. В апреле 1920 года европейскую ситуацию он такому анализу не подверг.

Ошибочная оценка ситуации за рубежом в ленинской «Детской болезни» частично объясняется тем, что, не будучи националистом в обычном смысле слова, Ленин был «русоцентристом». Он провел многие годы в Швейцарии, но ничто в его письменных или устных высказываниях не выдает понимания сущности этой страны коммун. Он был знаком с швейцарской демократией и с британской демократией, но ненавидел парламентарную систему этих стран, краеугольный камень их свободы, считая ее обманом, который сметут и заменят собою Советы. Поскольку Россия была капиталистической и самодержавной, все остальные формы капиталистического государства, как бы демократичны они ни были, тоже приходились Ленину не по нутру. Он хотел заменить их «демократической» диктатурой по московскому образцу. Он призывал иностранных товарищей приспособиться к местным условиям, подражая русскому образцу. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Вам нечего терять, кроме своего национального своеобразия, приобретете же вы Россию в мировом масштабе. Неудивительно, что Запад не послушал этих призывов. Ленин пришел похоронить Запад, но никто не любит нетерпеливых могильщиков, когда речь идет о собственной могиле.

Чтобы приблизить час похорон буржуазии, Ленин предложил ломиться к своей жертве не только в парадную дверь — Европу, но и с черного хода, через колонии. Он высмеивал буржуазное равенство человеческой личности: достигнуть равенства можно было только уничтожив классовые различия и в развитых и в отсталых странах. Только «сближение пролетариев и трудящихся масс всех наций и стран для совместной революционной борьбы за свержение помещиков и буржуазии… гарантирует победу над капитализмом, без которой невозможно уничтожение национального гнета и неравноправия». Мелкобуржуазный национализм, «объявляющий интернационализмом признание равноправия наций и только, сохраняя… неприкосновенным национальный эгоизм», обречен на поражение в колониях. Между тем «пролетарский интернационализм требует, во-первых, подчинения интересов пролетарской борьбы в одной стране интересам этой борьбы во всемирном масштабе; во-вторых, требует способности и готовности со стороны нации, осуществляющей победу над буржуазией, идти на величайшие национальные жертвы ради свержения международного капитала».

Коммунистические партии отсталых стран, писал Ленин5, должны помогать освободительному движению этих стран бороться с «духовенством и прочими реакционными и средневековыми элементами», «с панисламизмом и подобными течениями, пытающимися соединить освободительное движение против европейского и американского империализма с укреплением позиции ханов, помещиков, мулл и т. п.» Однако, предупредил Ленин, коммунистическим партиям нельзя сливаться с освободительным движением, а надо «безусловно сохранять самостоятельность пролетарского движения даже в самой зачаточной его форме», так как их задачей является не только борьба за независимость колоний, но и «разоблачение… того обмана, который систематически проводят империалистические державы, под видом создания политически независимых государств создающие вполне зависимые от них в экономическом, финансовом, военном отношениях государства». «В современной международной обстановке кроме союза советских республик нет спасения зависимым и слабым нациям»6.

В апреле 1920 года вышла в свет брошюра о «детской болезни», направленная против левых. В июне 1920 — крайне левая программа советизма в отсталых колониях. Но на практике Ленин критически относился к попыткам установить советские республики даже в областях смежных с Советской Россией, например в Персии. Ленин не хотел лишних хлопот7. В 1920 году, преследуя отступающих белых, Красная Армия вторглась в Персию. Ленин считал, что необходимо вывести войска из Персии в соответствии с советско-персидским договором, заключенным в феврале 1921 года. Но к тому времени большевики уже свергли меньшевистское правительство Грузии военной силой. Большевистский вице-король в Тифлисе Серго Орджоникидзе и его московский ментор Сталин наперекор воле Ленина послали подкрепления красным частям в северно-иранской провинции Гилан. Советский посол в Тегеране Ф. Ротштейн обратился к Ленину с протестом. Он доказывал, что отсталая, нищая, лишенная рабочего класса Персия не созрела еще для пролетарской революции, а экспорт революции может привести к обострению отношений с шахом и к возобновлению британской оккупации Южного Ирана. «Мне кажется, что вы правы», — ответил Ротштейну Ленин8.

Ободренный поддержкой Ленина, Ротштейн посоветовал Риза-хану, фактическому правителю Персии, а потом и самому шаху послать в Гилан войска и принудить к повиновению дождей местных племен, в особенности же Кучик-хана, марионетку Сталина. Кучик потерпел поражение и бежал в горы, где и погиб от холода. Риза-хан привез в Тегеран голову Кучика на всеобщее обозрение. «Среди пленных, взятых Риза-ханом были русские крестьяне из тульской губернии, — рассказывал мне Чичерин, ядовито усмехаясь. — Это были солдаты сталинской Гиланской советской республики».

Сталин был в ярости. Он обвинял Ротштейна в провале попытки создать советскую республику в Северном Иране и поставил вопрос перед Политбюро. Чичерин рассказал мне, как проходило это заседание. С жалобой на Ротштейна выступил Сталин.

— Хорошо, — сказал Ленин, поблескивая глазами, и продиктовал стенографисту, — строгий выговор т. Ротштейну за убийство Кучик-хана.

— Нет, — возразил один из членов Политбюро, — ведь это Риза убил Кучик-хана.

— Ладно, — согласился Ленин. — Строгий выговор Риза-хану за убийство Кучик-хана.

— Риза-хану нельзя объявить выговор, — перебил Сталин. — Ведь он не советский подданный.

Тут Ленин захохотал, и вопрос был снят с повестки дня. Приняв правую, контрреволюционную точку зрения, Ленин высмеял Сталина, который, несмотря на то, что, исторически говоря, был правым, в иранской авантюре придерживался левореволюционного курса, не отличимого от национально-империалистического.

Таким образом, Ленин проповедовал умеренность в Европе, но готовил крайне левые мероприятия в Азии и Африке, а как государственный деятель, ответственный за судьбу своей страны, вел себя с осторожностью, характерной для правых. Ленин представлял собою замечательное сочетание непоколебимого догматизма и практической гибкости, помесь гранитной глыбы с удавом.

Примечания:

1 Воспоминания. Т. 2. С. 36–37.

2 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 171–249.

3 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 384–397.

4 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 368.

5 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 289.

6 Там же. С. 285–290: «Первоначальный набросок тезисов по национальному и колониальному вопросам». Написано 5 июня 1920 г. Напечатано впервые 14 июня 1920 г. в журнале «Коммунистический Интернационал» № 11.

7 Ленинский сборник. Т. 36. С. 144.

8 Когда я работал над книгой о советской внешней политике, Ф. Ротштейн прочел мне отрывок из своего дневника, в который он занес текст своего письма и ответного письма Ленина. Он просил меня не печатать этой информации, пока он жив. (Л. Ф.)

 


 

 

33. «НОВАЯ» ДИПЛОМАТИЯ

В течение трех лет советское государство балансировало на краю пропасти. Но оно осталось невредимым. Приходилось трезво подводить итоги. Глядя в глаза суровой действительности, Ленин не боялся сказать правду, как бы тяжела она ни была. Он смотрел на вещи по-новому. «Три года тому назад, — вспоминал он 6 ноября 1920 года, — когда мы сидели в Смольном… если бы… нам сказали, что через три года будет то, что есть сейчас, будет вот эта наша победа, — никто, даже самый заядлый оптимист, этому не поверил бы. Мы тогда знали, что наша победа будет победой только тогда, когда наше дело победит весь мир, потому что мы и начали наше дело исключительно в расчете на мировую революцию»1.

В другой речи, 20 ноября 1920 года, Ленин так сформулировал новое коммунистическое мировоззрение: «Оказалось, что ни победы, ни поражения ни та ни другая сторона, ни Советская Российская республика, ни весь остальной капиталистический мир для себя не получили и в то же время оказалось, что если наши предсказания не исполнились просто, быстро и прямо, то они исполнились постольку, поскольку дали нам главное, ибо гласное было то, чтобы сохранить возможность существования пролетарской власти и Советской республики, даже в случае затяжки социалистической революции во всем мире»2.

Необходимость вынудила Ленина временно отказаться от революции вне России и окопаться на родине: как практик, он останавливался перед неподатливым препятствием. Но оставалась надежда, оставался Коминтерн: «Мы все время знали и не забудем, — сказал Ленин 6 ноября, — что наше дело есть международное дело, и пока во всех государствах, — и в том числе в самых богатых и цивилизованных, — не совершится переворота, до тех пор наша победа есть только половина победы, или, может быть, меньше».

Как советское государство смогло уцелеть? «Три такие могущественные державы, как Англия, Франция и Америка, не могли соединиться против нас и оказались разбитыми в той войне, которую они начали против нас соединенными силами», — говорил Ленин, сильно преувеличивая. Эти державы использовали лишь мельчайшую долю своей мощи против Советской России. И если они не смогли соединиться, то как же они воевали «соединенными силами»? Тут Ленин просто хотел подчеркнуть, что великие державы потерпели поражение потому, что «они наполовину трупы… потому что… класс буржуазии сгнил». Поэтому Россия в безопасности, и мировая революция остается возможностью. С тех пор установилась прочная кремлевская мода: всегда преувеличивать трудности, испытываемые другими странами, чтобы утешить соотечественников, и развлекать их призрачным цирком «мировой революции», когда не хватает хлеба и других предметов потребления. Ленин, однако, прибавил реалистический штрих к картине: было бы сумасшествием, сказал он, если бы большевики обещали или мечтали силами одной России переделать весь мир. Сначала надо было переделать Россию. «Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны, — провозгласил Ленин в своей речи 20 ноября, — ибо без электрификации поднять промышленность невозможно». Он представил подробный план электрификации, но указал, что это только одна из грандиозных задач, стоящих перед правительством. «Экономических основ для действительного социалистического общества еще нет». Кроме того, наблюдается «возрождение бюрократизма».

У массы рабочих и крестьян нет еще грамотности и культуры для того, чтобы поднять промышленность и уничтожить бюрократию, въевшуюся в партийную и государственную иерархию, признавал Ленин. Военные задачи отвлекали «все лучшее из пролетариата», поэтому в советский аппарат попали «буржуазные элементы» — трусы и бюрократы. По сравнению с десятками миллионов мелких буржуа в городе и деревне «нас мало», жаловался Ленин. Энтузиазм стал падать, появилось желание раздобыть теплое местечко в какой-нибудь канцелярии. Те, кто был достаточно образован для административной работы, не отличались симпатиями к большевизму, а квалифицированных коммунистов и сочувствующих было мало. За прошедшие три года лозунг Ленина о том, что каждая кухарка может управлять государством, успел отмереть.

Бюрократизм был детской болезнью правительства, которое хотело управлять всем — экономикой, политикой, просвещением. По мере того, как росла централизация управления, эта болезнь стала постоянным состоянием государства. Ленин это заметил, уже стоя одной ногой в гробу.

Покамест ему приходилось создавать наново внешнюю и внутреннюю политику, которые являются близнецами во всех странах, в том числе и в коммунистических. Свою речь на собрании секретарей ячеек московской организации РКП(б) 26 ноября 1920 года3 Ленин начал такими словами: «Товарищи, я с большим удовольствием, хотя, признаться, и с удивлением, увидел, что вопрос о концессиях вызывает огромный интерес. Отовсюду раздаются крики, и, главным образом, они идут с низов. Спрашивают, как же это так: своих эксплуататоров прогнали, а чутких зовем?»

Ленин в данном случае подразумевал не только вопрос об иностранных концессиях, но и вопрос о возможной легализации внутреннего капитализма. Гражданская война окончилась поражением барона Врангеля. Теперь советские граждане стали недоумевать, а коммунисты — беспокоиться, какая судьба ждет военный коммунизм. Некоторые считали такой коммунизм воинствующим и хотели сохранить его. Им нравились многие его черты: борьба с буржуазно-капиталистическим большинством путем реквизиций и продразверсток в деревне, направленных против кулаков и середняков, создание совхозов — «сельскохозяйственных заводов», насильственная коллективизация кое-где и первые опыты сельских коммун, запрет частной торговли, государственная монополия на внешнюю торговлю, правительственное управление всем индустриальным производством, горным делом, лесозаготовками, транспортом и т. д., добровольно установленный лимит на заработную плату коммунистов, государственный надзор над искусством, литературой, театром, кино. Все это означало безраздельную власть государства, уничтожающего капитализм, и казалось социализмом. Но Ленин особым декретом от 25 ноября 1920 года предложил иностранным фирмам большие концессии. Что это предвещало?

Выступив в защиту декрета, Ленин обрисовал новые принципы советской внешней политики: политики баланса сил. «Пока мы не завоевали всего мира, пока мы остаемся, с точки зрения экономической и военной, слабее, чем остальной капиталистический мир, до тех пор надо держаться правила: надо уметь использовать противоречия и противоположности между империалистами. Основной опыт мы имели в этом отношении, когда заключали Брестский договор», — напомнил Ленин. Но теперь «с каждым годом западные державы от войны отдыхают». Несмотря на «ядра» Коминтерна во всех странах «быстрота, темп развития резолюции в капиталистических странах гораздо медленнее, чем у нас. Очевидно было, что, когда народы получат мир, неизбежно будет замедление революционного движения. Поэтому, не гадая насчет будущего, мы не можем в настоящее время ставить ставку на то, что темп этого переменится на быстрый. Наша задача решить, как нам быть в настоящее время. Люди живут в государстве, а каждое государство живет в системе государств, которые относительно друг друга находятся в системе известного политического равновесия».

Таким образом, Ленин провозгласил, что государство, будь оно капиталистическое или коммунистическое, остается государством и должно жить по государственным правилам. Если оно не хочет нарушить равновесие сил войной или вывозом революции, то оно должно подчиниться принципу такого равновесия. Предположение, что социалистическая страна не может быть империалистической, кажется весьма вероятным, и социалистическое государство, наверное, доказало бы его справедливость социалистической же внешней политикой. Но когда страна, как бы она себя ни называла, усваивает политику описанного Лениным «равновесия сил», столь характерную для девятнадцатого века, не приходится удивляться, если она унаследует и все грехи капиталистической страны девятнадцатого века.

Далее Ленин отметил, что «капиталистами на всей земле закуплено громадное большинство сильнейших источников сырого материала, или, если не закуплено, то политически захвачено». «Надо уметь с этим считаться, надо уметь это использовать. Вести войну против современной Антанты мы не можем… Политически мы должны использовать разногласия между противниками, объясняемые глубочайшими экономическими причинами. Если мы попытаемся использовать разногласия мелкие, случайные, мы попадем в положение мелкого политикана и дешевенького дипломата». Советы хотели играть на большие ставки используя «коренные противоположности в современном капиталистическом мире». «Первая, ближайшая к нам, это — отношения Японии и Америки. Война готовится между ними… Что война готовится, что она неизбежна, это несомненно». «Но при таком положении можем ли мы остаться равнодушными и только сказать, как коммунисты: «Мы будем пропагандировать коммунизм внутри этих стран». Это правильно, но это не все. Практическая задача коммунистической политики есть задача использования этой вражды, стравливая их друг с другом». Ленин рассуждал так: В Японии 50 миллионов населения, в США 110 миллионов, и они гораздо богаче, чем Япония. «Япония захватила Китай, где 400 миллионов населения и запасы угля, богатейшие в мире… Смешно думать, что капитализм более крепкий не отнимет у капитализма более слабого всего награбленного последним… Тут получается новая обстановка. Если возьмете две империалистические страны: Японию и Америку — они хотят воевать, они будут воевать за первенство в мире, за право грабить», потому что у Америки «нет никаких колоний». Кроме того, «Америка неизбежно стоит в противоречии с колониями, а если она попробует глубже тронуть, она вдесятеро поможет нам. В колониях возмущение кипит и, когда тронешь их, то хочешь ты или не хочешь, богат ты или не богат, — а чем богаче, тем лучше, но ты поможешь нам, и господа Вандерлиппы полетят». Ленин был уверен, что конфликт между Японией и Америкой из-за колоний неизбежен. В этой войне «мы, коммунисты, должны использовать одну страну против другой. Не совершаем ли мы преступления против коммунизма? Нет, потому что мы делаем это, как социалистическое государство, ведущее коммунистическую пропаганду и вынужденное использовать каждый час, дарованный ему обстоятельствами, чтобы окрепнуть с максимальной быстротой. Мы начали крепнуть, но крепнем очень медленно. Америка и другие капиталистические страны растут в своей экономической и военной мощи дьявольски быстро. Как бы мы ни собирали свои силы, мы будем расти несравненно медленнее. Мы должны использовать создавшееся положение: в этом вся суть концессий Камчатки». Камчатские концессии приблизили бы час войны между Японией и Америкой.

«К нам приезжал Вандерлипп, — сказал Ленин, — дальний родственник известного миллиардера, если ему верить, но так как наша контрразведка в ВЧК, поставленная превосходно, еще не захватила Северных Штатов Америки4, мы пока еще не установили сами родства этих Вандерлиппов. Некоторые говорят, что никакого родства даже и нет. Я не берусь об этом судить: мои знания ограничиваются только тем, что я читал книжку Вандерлиппа». В примечании сказано, что книга называлась «Что случилось с Европой».

Ленин перепутал двух Вандерлипов. Упомянутая книга, вышедшая в Нью-Йорке в 1919 году, принадлежала перу Франка А. Вандерлипа, президента нью-йоркского «Национального городского банка» в 1909–1919 гг., в 1935 году напечатавшего еще одну книгу, «От мальчика с фермы до финансиста», и «не занимавшимся никакими совместными предприятиями, связанными с горным делом, со своим дальним родственником, которого он едва знал»5. Этот дальний родственник, Вашингтон Бэйкер Вандерлип Младший, посетивший Ленина в связи с камчатскими концессиями, тоже написал книгу. Она называется «В поисках сибирского Клондайка». Он исследовал Нигерию, Филиппины и Центральную Аляску. «Когда богатые запасы золотоносного песка были найдены на реке Юкон, а затем в окрестностях мыса Номе», говорится в генеалогии Вандерлипов, «он был нанят русской фирмой для проведения геологической разведки на территории к северу от Охотского моря и по берегам Берингова моря. Его путешествия в этих районах летом 1898–1899 гг. очень интересно описаны» в книге о «сибирском Клондайке». Через 21 год после того, как он искал золото на берегах Берингова моря, Вандерлип — с той же целью — пришел на разведку к Ленину.

«Так вот этот Вандерлипп, — продолжал Ленин, — привез с собой письмо Совету Народных Комиссаров. Это письмо очень интересно, ибо он с чрезвычайной откровенностью, цинизмом и грубостью американского кулака говорит: «Мы очень сильны в 1920 году; наш флот будет в 1923 году еще сильнее, однако, нашей силе мешает Япония, и нам с ней придется воевать, а воевать нельзя без керосина и без нефти. Если вы нам продадите Камчатку, то я вам ручаюсь, что энтузиазм американского народа будет так велик, что мы вас признаем. Выборы нового президента в марте дадут нашей (т. е. республиканской) партии победу. Если же вы не дадите Камчатки в аренду, то я заявляю, что тогда такого энтузиазма не будет». Это почти дословное содержание его письма».

Кто был автором этого письма? Ленин умалчивает. Шла ли речь о «продаже Камчатки» или об «аренде»? Перефразируя письмо, Ленин упоминает и ту, и другую возможность. В его передаче письмо звучит довольно глупо. Но, говорит Ленин, «когда было такое письмо получено, мы себе сказали: тут надо уцепиться обеими руками… Если мы Камчатку, которая юридически принадлежит нам, а фактически захвачена Японией, отдадим Америке, ясно, что мы выиграем. Вот основа моего политического рассуждения, и, опираясь на него, мы сразу решили немедленно договор с Америкой заключить. Конечно, при этом надо торговаться, так как никакой купец не будет нас уважать, если мы не будем торговаться. Но когда дело дошло до подписи, то мы заявили: все знают кто мы такие, а кто вы такой?»

Казалось бы, с такого вопроса надо было начинать, прежде чем «уцепиться за предложение обеими руками». «Оказалось, — прибавил Ленин, — что Вандерлипп не может дать гарантии, тогда мы сказали, что мы уступчивы. Ведь это только проект, а вы сами сказали, что он вступит в силу, когда ваша партия возьмет верх, а верх она еще не взяла, и поэтому мы подождем».

Вся затея была любительская.

«Кто такой Вандерлипп? — снова и снова спрашивает Ленин. — Мы не установили кто… он пожелал иметь свидание со мною… Вандерлипп приходит, мы беседуем обо всех этих делах, причем, когда он стал рассказывать, что он был в Сибири, что он знает Сибирь, что он родом из рабочих, как большинство американских миллиардеров и пр., что они ценят только практическое, что они, когда посмотрят, только тогда ценят, — я ему и отвечал: «Вот вы, люди практические, посмотрите, что такое советская система, и введете ее у себя». Он посмотрел на меня, удивляясь этому обороту разговора, и говорит мне по-русски (весь разговор шел по-английски): «Может быть». Я спрашиваю с удивлением, откуда это знание русского языка. «Как же, я большую долю сибирских областей объехал верхом на лошади в течение 25 лет». Когда мы стали прощаться, он говорит: «Я должен буду в Америке сказать, что у мистера Ленина (мистер по-русски — господин), что у господина Ленина рогов нет…» Мы простились весьма любезно. Я выразил надежду, что на почве дружественных отношений между двумя государствами будет не только заключена концессия, но взаимная экономическая помощь будет развиваться нормально. Все в этом тоне. А потом пошли телеграммы о рассказах приехавшего из-за границы Вандерлиппа. Вандерлипп сравнивал Ленина с Вашингтоном и Линкольном, — сообщает Ленин. — Вандерлипп просил у меня портрет с надписью. Я отклонил, потому что, когда даешь портрет, пишешь: «Товарищу такому-то», а написать «товарищу Вандерлиппу» нельзя. И тем не менее такого рода телеграммы пришли: отсюда ясно, что в империалистической политике вся эта история сыграла известную роль». Как и почему она сыграла роль, совсем не ясно.

На этом заканчивается рассказ о неосуществившейся концессии. Концессии не было. Дипломатического признания не было до 1933 года. Войны между Америкой и Японией не было до самого 1941 года, а когда она началась, то это была совсем не та война, которую предсказывал Ленин.

В той же речи Ленин указал еще одно «империалистическое противоречие», кроме противоречия между Америкой и Японией, «которое мы обязаны использовать»: это противоречие «между Америкой и всем остальным капиталистическим миром». Америку теперь повсюду ненавидят, сказал Ленин, «а в Америке растут голоса за вступление в соглашение с Россией». «Америка не может помириться с остальной Европой, — это факт, доказанный историей… Поэтому все вопросы о концессиях мы будем рассматривать под этим углом зрения». Итак, Ленин ожидал, что Америка заключит мир с Россией. Между тем в Лондоне шли переговоры о торговом соглашении с Англией (оно было подписано 16 марта 1921 года). В письме Чичерину от 19 ноября 1920 года Ленин сообщал, что, по имеющимся у него сведениям, «Америка примкнет тотчас (к торговому соглашению России с Англией)»6. «Железная» логика Ленина требовала, чтобы желающая торговать Америка, отвергнутая Европой и взволнованная поведением Японии, связала свои судьбы с Советской Россией.

«И третью рознь мы имеем между Антантой и Германией, — продолжал Ленин. — …Германия… Версальского договора не может вынести, и Германия должна искать союзника против всемирного империализма…» Это был намек на то, что таким союзником может стать Советская Россия.

«Вот три переплета, которые и путают безысходно всю игру империалистов. Вот в чем вся соль. И вот почему с политической точки зрения надо всей душой, — или не нужно души, — а всем расчетом надо быть за концессии». Мировое хозяйство можно было восстановить только с помощью русского сырья. «И вот Россия выступает теперь на весь мир, она заявляет: мы беремся восстанавливать международное хозяйство — вот наш план. Это экономически правильно… мы говорим хозяевам: «Вы никуда не годны, господа капиталисты; пока вы разоряетесь, мы по-своему строим, не пора ли поэтому, господа, с нами согласиться». На что все капиталисты всего мира должны отвечать, хотя и почесываясь: «А, пожалуй, пора, давайте подписывать торговый договор». Таков еще один пример ленинского русоцентризма и извращенного экономического детерминизма.

Из трех пророчеств Ленина сбылось, в лучшем случае, одно: в 1922 году Германия заключила с Советской Россией договор в Рапалло. Все, что он говорил об Америке и Японии, об Америке и Европе, о начинающемся экономическом сотрудничестве между США и Россией, было вилами по воде писано.

В заключительной части своей речи Ленин оставил действительность совсем далеко за собой. Он предложил «использовать все сырье, где бы оно ни было», «для восстановления экономических сил мира». Идея сама по себе отличная, но, исходя от Ленина, она погубила бы тех, кто на нее согласится, чего и хотелось ее автору. Ленин говорил: «Мы выступаем как представители 70 % населения земли», — подразумевая население всех «угнетенных», колониальных и полуколониальных стран (Китая, Персии и т. д.). На это Ленин мог претендовать, потому что вовсе не заботился о том, уполномочил ли кто-либо большевиков представлять все эти народы. «Нам важно, чтобы голода нигде не было, — утверждал Ленин. — Вы, капиталисты, устранить его не умеете, а мы умеем». Всего через несколько месяцев он просил от капиталистической Америки помощи для миллионов голодающих в Поволжье и на Украине.

Несмотря на все факты, Ленин продолжал верить, что иностранный пролетариат избавит Россию от необходимости решать стоявшие перед нею насущные проблемы, свергнув капитализм, в то время как пролетарская Россия будет решать насущные проблемы, стоящие перед капиталистическим миром. Конечно, могло случиться только одно из двух. В результате, не случилось ни то, ни другое.

Примечания:

1 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 473.

2 Там же. С. 483–484.

3 Ленин В. И Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 498–513.

4 Эта речь была впервые опубликована в 1924 г., после смерти Ленина.

5 Из письма, полученного мною в 1963 году от вдовы Франка Вандерлипа. От г-жи Вандерлип я получил также их семейную генеалогию.

6 Ленинский сборник Т 36 С 143

 


 

 

34. ИКРА, ЛОШАДИ И СМЕРТЬ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ

Глядя на плоды рук своих, Ленин мог бы себе представить какого-то сверх-Лаокоона, изнемогающего в кольцах огромных змей бюрократизма, и беспомощно на него глядящих сыновей, дочерей и весь народ. Иногда в гиганте можно было узнать самого Ленина. По временам Ленин срывал бумажные звенья с пальца, с руки или с ноги гиганта и возвращал ему хотя бы ограниченную свободу действий. Ленин ненавидел бюрократизм и не вел себя, как бюрократ, но он создал бюрократическое государство и вынужден был тратить очень много энергии в попытках обойти бюрократию и быстро осуществить хоть что-либо путем личного вмешательства.

Прошения на высочайшее имя были в России традиционными. Царь или председатель Совнаркома одним росчерком пера могли разрешить вопрос, которым вообще-то следовало бы заниматься третьему помощнику их секретаря. Тем самым владыка демонстрировал свою доброту, доступность, незаменимость, а прошений прибывало все больше. При нормальном функционировании самодержавной власти самодержец, в глазах народа, не несет ответственности за грехи режима. Запоминаются только его благодеяния, а в преступлениях обвиняют подчиненных.

Заслуженная артистка московского Малого театра Н. Никулина 3 сентября 1920 года обратилась к Ленину с письмом: «Только безвыходное положение заставляет меня беспокоить Вас… Мне 74 года, из них 51 год по мере сил и умения я служила дорогой мне Москве… Зная, как тесно живется населению, я сама охотно пошла навстречу и отдала несколько комнат в своем домике. Остались только необходимые мне или неудобные для жилья холодные проходные. Теперь мне угрожают отнятием у меня и этих комнат. Умоляю Вас, помогите мне… Несколько слов, написанных по Вашему приказанию, будут достаточной гарантией для меня».

Ленин оставил на полях письма пометку: «Проверьте и созвонитесь: оставить ее в покое»1.

Это был человечный поступок. Но было бы куда человечнее, если бы советское правительство провело законы или установило правила, предотвратившие бы миллионы подобных несправедливостей, которые стали постоянными при коммунистическом режиме.

5 марта 1920 года Горький написал из Петрограда письмо Ленину с просьбой оставить 1800 академических пайков для ученых бывшей столицы. «Еще прошу Вас: позвоните Феликсу Дзержинскому и скажите ему, чтоб он скорее выпустил химика Сапожникова». Сапожников, объяснил Горький, нашел дешевое и очень необходимое антисептическое средство. «И еще: Манухину необходимо дать возможность работать по изысканию сыворотки против сыпняка, а здесь — ничего не добьешься… Телеграфировал Семашко — не отвечает. Извините, что надоедаю Вам, но это дела крайне важные, — Вы сами понимаете!» Ленин ответил 19 марта. Пайки ученым оставили. «Сапожников освобожден 9 марта». Манухину предписывалось сделать подробный доклад наркомздраву Семашко2.

Но что происходило с тысячами Сапожниковых, не пользовавшихся покровительством Горького? Сколько отчаянных просьб, обращенных к Ленину, осталось на столе секретарей, естественно стремившихся избавить его от лишних хлопот. Советская система не давала защиты от самовластия чиновников. Диктатура, осуществлявшаяся через растущий бюрократический аппарат, не могла, не ослабив своей хватки, позволить в таких случаях обращение в суд, в местные законодательные органы и т. п. Подавление свободы печати и свободы собраний отняло у пострадавших последнюю возможность жаловаться. Оставалось либо терпеть, либо идти к бюрократу собственной персоной и, после многочасового ожидания в очереди таких же страдальцев, попытаться разжалобить его сердце. Обычно бюрократ бывал слишком труслив, утомлен или равнодушен, чтобы предпринять что-либо. Только мельчайший процент просителей, в надежде, что их репутация прорвет окружающий Ленина и других вождей секретарский барьер, имел возможность обращаться к влиятельным людям. (Но даже Горький не сумел добиться ответа от Семашко!) Диктатура — это государство без закона и поэтому без порядка в смысле упорядоченности. Каприз диктатора служит законом. Государство — это сам диктатор, или диктатор и его ближайшие соратники. Поскольку закона нет, нет и узаконенной процедуры, и низшие служащие не могут чувствовать себя в безопасности и предпочитают не предпринимать самостоятельно ничего, или делать как можно меньше, потому что все, что они делают, несет с собою риск. Волокита входит в привычку, все решения и ответственность за них передаются снизу вверх, а нижестоящие погружаются в бездеятельную рутину. Когда мелкий служащий выходит поутру из дому, он оставляет дома все человеческие чувства. На службе он отказывается от инициативы, теряет волю и становится бездушным автоматическим орудием, иногда — орудием жестокости диктатора, но и в этом случае чувства вины он почти не испытывает, потому что он может сказать себе: «Я только передал дальше документ, попавший на мой стол». Диктаторы делают все сами — они вынуждены так поступать.

14 июня 1920 года, узнав от трех товарищей, что по распоряжению заведующего санаторием в Горках тов. Вевера срублена в парке санатория 14 июня 1920 года «совершенно здоровая ель», Ленин письменно постановил: подвергнуть Вевера аресту на 1 месяц, «причем если будет обнаружено, что т. Вевер взысканиям раньше не подвергался, то по истечении недели ареста освободить его условно с предупреждением, что в случае нового допущения неправильной рубки парка, аллей, леса или иной порчи советского имущества, он будет не только подвергнут, сверх нового наказания, аресту на 3 недели, но и удален с занимаемой должности… следующее подобное нарушение повлечет наказание всех рабочих и служащих, а не только заведующего»3

Вивера не выслушали. Ленин сам был и прокурором, и присяжными, и судьей. Назначил он сам себя. Приговор был вынесен в тот же день, когда было совершено преступление.

Из записок Ленина в секретариат ЦК РКП(б) «29 июня 1920. Заставьте Государственное издательство быстро издать (с сокращениями) книгу Кейнса «Экономические последствия мира»4.

Никакие мелочи не избегали внимания Ленина. В разгаре польской войны он вынужден был охотиться за кинопленкой, чтобы вовремя выпустить кинокартину «Суд над колчаковскими министрами», фотокино-отдел Наркомпроса сообщил ему, что остатки довоенной пленки распроданы спекулянтами по высоким ценам, а за границей пленку все еще не купил Внешторг, несмотря на телеграфное распоряжение самого Ленина. На этом письме Ленин написал записку Красину: «Прошу очень нажать и удовлетворить просьбу быстро». В тот же день он узнал, что в Наркомздраве имеется пленка, и потребовал передать ее в Наркомпрос для картины о Колчаке5. Тяжек жребий диктатора в нищей стране. В 1920 году в России не было ни угля, ни нефти и даже дров не хватало. Ленин предложил объявить конкурс с денежными премиями на изобретение больших деревянных термосов. В результате стали применяться термосы, изготовленные из фанеры и деревянных стружек. Термосы «этой конструкции отличались своей легкостью», дешевизной и позволяли «доваривать и хранить в горячем виде пищу, пригодную для еды без подогрета до 18–20 часов»6. 15 мая 1920 года Ленин отправил из Москвы в Орехово-Зуево, текстильный центр в Московской области, 1 вагон мяса и 1 вагон жиров, а также три вагона пшеницы из Нижнего — «подарки для детей». «Соли пока нет», — гласит пометка Ленина на справке Наркомпрода по поводу снабжения продовольствием Орехово-Зуевского района на апрель — май 1920 года, — «С 25 мая улучшение»7. В июле 6 вагонов икры прибыло из Азербайджана в распоряжение Ленина. Он написал резолюцию: «В Компрод для детей»8. 9 сентября 1920 года Ленин пишет ответственному работнику в Тамбов: «Надежда Константиновна имеет в Тамбове знакомых ей товарищей, старуху Азанчевскую и ее дочь… Очень просит принят меры, чтобы их вполне хорошо обставить в продовольственном отношении… Как дела в Тамбовской губернии? Голод?..»9 Отовсюду к Ленину шел поток телеграмм. Просили угля и хлеба. Кроме неурожая и крестьян, не желавших отдавать хлеб за обесцененные дензнаки, были еще пробки на железных дорогах: плохо работал транспорт. Ленин делал все, что мог, телефонируя и телеграфируя в районы, где были излишки, и требуя снабдить ими голодающих. Внезапно испортился прямой провод, соединявший кабинет Ленина с Харьковом. Он написал записку в Наркомпочтель, предлагая «немедленно» проверить и исправить провод. Реввоенсовет Запфронта занял здания Смоленского университета и не освободил их, несмотря на постановление Совнаркома. 2 ноября Ленин телеграфировал Реввоенсовету: «Вопрос о неисполнении вами постановления Совнаркома и наложении взыскания вношу в Совнарком».

Жизненно необходимые запасы таяли, а число бюрократов росло. Ленин просил данные о числе советских служащих: «Прошу разделить работу на две части: 1) Самые краткие сведения (число и пр.). Не больше 4 недель. 2) Подробные сведения — сколько недель?..»

В конце 1920 года Моссовет напечатал годичный отчет о своей деятельности. Оказалось, что его исполком обсудил за год 1 политический вопрос, 8 экономических, 46 организационных, 1 вопрос здравоохранения и 11 «разных вопросов». «Уродство, — написал Ленин на полях. — Должно быть наоборот», — и нарисовал свою диаграмму нужного распределения вопросов: совсем маленький столбик организационных, чуть побольше — политических, очень большой — экономических. Возмущение Ленина понятно, но он был не прав, когда протестовал: вопросы обсуждаются перед тем, как действовать, а поскольку все действия были монополией высокопоставленных товарищей, служащие могли разговаривать только о самих себе: кто кому и какую бумагу должен передать на рассмотрение и подпись. Ленинский Кремль высосал всю власть из Советов. Старый лозунг «Вся власть Советам» на практике передал всю власть партии.

Ленин и сам всегда был погружен в организационные вопросы. Строителя Нижегородской радиостанции, одной из первых в России, Ленин упрекал в «недоверии к спецу» — профессору М. А. Бонч-Бруеви-чу — ив том, что «черная, подготовительная работа» делалась им лично, тогда как ее «обязательно сдать механикам, монтерам, электротехникам и проч.»10. Адресат, С. И. Ботник, пообещал больше не грешить.

Телефонограмма Ленина управляющему телефонной сетью: «Прошу починить телефон с санаторием «Чайка» (сообщают, что причина порчи разрушение одного столба около деревни с названием вроде Иваньково). Об исправлении прошу мне донести»11.

Старшая сестра Ленина Анна Елизарова работала в Наркомпросе. В заместительницы ей была назначена женщина «совершенно незнакомая». Они не сработались: «получились трения, разногласия» и т. п. Елизарова рассказала об этом брату. На заседании Совнаркома он передал ей записку: «Основной принцип управления:…определенное лицо целиком отвечает за ведение определенной работы. Я веду (столько-то времени), я отвечаю. Мне мешает лицо X, не будучи ответственным, не будучи заведующим. Это — склока. Это хаос… Требую его удаления» 12.

В ноябре 1920 года, обеспокоенный перспективой сильных неурожаев, Ленин предложил начать производство электроплугов. Его мозг работал без отдыха. Он просит Чичерина просмотреть «брошюрку или главку об Англии» (в «Детской болезни») и дать совет, нет ли там «ошибок или нетактичностей». «Практические исправления, если не затруднит, очень просил бы отдельно карандашиком записать». Записка Семашко: «Прошу Вас принять подателя, тов. Д. Н. Ерошенкова, лекарского помощника… У товарища есть изобретение очень практичной дезинфекционной камеры…» Записка в Наркоминдел с просьбой «архиконспиративно добыть» чемодан с партийным и личным архивом Ленина, хранящийся у «мосье Weisbein, RueVictorConsiderant № 5, в Париже13. Джон Рид просил Ленина принять его по «очень важному делу», «сегодня», 17 августа 1920 года. Ленин: «Если очень просит и на 5 минут, пусть придет сейчас»14. Записка Бухарину с предложением издать по-русски Две страницы из римской истории: вожди плебса и рабочие вожди; предостережение Гракхов американского социалиста Де-Леона с примечаниями и предисловием Луи Фрейна. «Я тоже напишу несколько слов». Книга по-русски издана не была. Письмо М. Н. Покровскому: «Очень поздравляю Вас с успехом: чрезвычайно понравилась мне Ваша новая книга «Русская история в самом сжатом очерке». Ленин предлагает перевести ее на европейские языки и «позволяет себе одно маленькое замечание: чтобы она стала учебником (а она должна им стать), надо дополнить ее хронологическим указателем…» Позже, при Сталине, эту книгу изъяли из употребления.

В Тамбовской губернии мятеж. 15 октября 1920 года Ленин приказывает Замнаркомвоену «добиться быстрой и полной ликвидации». 19 октября он обращается с таким же распоряжением к ЧК, жалуясь Дзержинскому на «слабость наших сил, особенно кавалерии»15. Чтобы повысить производительность труда рабочих и служащих, во всей стране была введена система премирования. «Не будут ли тогда фактически узаконены сплошные злоупотребления» ввиду произвольной нормировки, спрашивает Ленин16. В начале 1920 года заболела дорогая сердцу Ленина Инесса Арманд. Он и сам был болен, но в феврале написал ей записку: «Черкните, пожалуйста, что с Вами. Времена скверные: сыпняк, инфлуэнца, испанка, холера. Я только что встал и не выхожу… Сколько градусов у Вас? Не надо ли чего для лечения? Очень прошу написать откровенно. Выздоравливайте! Ваш Ленин»17. Еще одна записка Инессе, от 16–17 февраля: «Выходит с t° 38° (и до 39°) это прямо сумасшествие! Настоятельно прошу Вас не выходить и дочерям сказать от меня, что я прошу их сделать и не выпускать Вас 1) до полного восстановления нормальной температуры и 2) до разрешения доктора»18. В августе того же года Ленин устроил Инессе путевку в санаторий на Северном Кавказе. Там, в сентябре, она умерла. Тем временем он произносил речи, формулировал новую внешнюю политику и правил надрывающейся от усилий страной, воюя то с Польшей, то с Врангелем. Кремль грабил, где только мог. Во время временного отступления Красной Армии Сталин написал проект постановления, обязывающего Крымский и Кавказский фронты «при отходе забирать у населения все продовольственные излишки и обезлошадить покидаемую… территорию». Ленин поставил свою подпись под постановлением и прибавил в скобках: «не обижая рабочих»19. Несмотря на свою невероятную занятость, он ответил утвердительно на вопрос библиотекарши, нужны ли ему книги, изданные в Тифлисе, и комплект парижского «белогвардейского журнала L'Europe Nouvelle»20. 1 сентября 1920 года он смиренно попросил библиотеку Румянцевского музея (ныне Библиотеку им. Ленина) выдать ему два греческих словаря («с греческого на немецкий, французский, русский или английский»), историю греческой философии и лучшие словари философских терминов: «немецкий, кажется, Эйслера; английский, кажется, Болдвина; французский, кажется, Франка (если нет поновее); русский, какой есть из новых». Какой еще современный правитель страны, содрогающейся в конвульсиях, просил такого чтения? Зная, что, по правилам, справочные издания не выдаются на дом, он просил их «на вечер, на ночь, когда библиотека закрыта» и обещал: «Верну к утру»21. Он был переутомлен, напряжен, и работал почти все ночи напролет. Неудивительно, что в конце 1920 года, 28 декабря, Ленин писал о себе: «Чувствую себя совсем больным от бессонницы»22. Несмотря на смерти, войну, болезни, голод и разъедающую правительство бюрократию, государство и его кормчий должны были продолжать путь.

Примечания:

1 Ленинский сборник. Т. 35. С. 149.

2 Ленинский сборник. Т. 35. С 110—112

3 Ленинский сборник. Т. 35. С. 132.

4 Ленинский сборник. Т. 35. С. 134.

5 Там же. С. 136–137.

6 Там же. С. 135.

7 Там же. С. 125.

8 Там же. С. 141.

9 Ленинский сборник. Т. 35. С. 150.

10 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 36. С. 484 и 657.

11 Ленинский сборник. Т. 35. С. 167.

12 Воспоминания. Т. 2. С. 293–294.

13 Ленинский сборник. Т. 25. С. 131–132.

14 Ленинский сборник. Т. 25. С. 143.

15 Там же. С. 158.

16 Там же. С. 107.

17 Там же. С. 108.

18 Там же. С. 109.

19 Ленинский сборник. Т. 25. С. 144.

20 Там же. С. 180.

21 Ленин В. И. Сочинения. Изд. 4-е. Т. 35. С. 388.

22 Ленинский сборник. Т. 35. С. 172.

 


 

 

35. СТАЛИН, ЛЕНИН И ТРОЦКИЙ

В первый же день большевистской революции по инициативе Каменева был отменен закон о смертной казни для солдат. Троцкий, несмотря на колебания, не стал возражать. Ленин тогда еще скрывался. Когда он прибыл в Смольный и узнал об этом первом законодательном акте, он возмущенно воскликнул: «Вздор! Как же можно совершить революцию без расстрелов?» Поэтому советское правительство решило декрета не оглашать. «Кто-то сказал: лучше просто прибегнуть к расстрелу, когда станет ясным, что другого выхода нет. В конце концов, на этом остановились»1.

Ни Ленин, ни Троцкий не грешили либерализмом. Троцкий к тому же всегда помнил о своем меньшевистском и антибольшевистском прошлом и считал, что должен это прошлое искупить, не скрывая свои взгляды в случае разногласия с Лениным, а всегда держась такой политики, которая отличалась бы характерно большевистской суровостью. Личных затруднений ему это не доставляло, скорее наоборот.

Несмотря на все различия в происхождении и жизненном опыте, Ленин и Троцкий хорошо подходили друг другу как вожди Советской России. Оба стояли за неограниченную централизованную власть. Оба высмеивали партизанщину и считали, что всем просоветским силам место в Красной Армии. Оба не брезговали использованием старых офицеров в армии и буржуазных специалистов в народном хозяйстве.

По сути дела, в таких вопросах между ними не было расхождений. Оба строго следили за максимальным сосредоточением власти в руках того лица, на которое было возложено то или иное мероприятие. Оба считали демократические меры неприемлемыми в вопросах администрации. От масс оба ожидали беспрекословного повиновения. В армии Троцкий, с одобрения Ленина, поддерживал беспощадную дисциплину. Однажды Троцкий расстрелял полкового командира и политкомиссара за то, что они без приказа переменили позицию. Этот поступок вызвал приглушенные упреки по его адресу, которые были раздуты высокопоставленными врагами Троцкого, в особенности — Сталиным и Зиновьевым. Он поднял этот вопрос на заседании Политбюро и выступил с оправданием своей жестокости. Ленин прервал заседание и написал на листе бумаги с печатью председателя Совнаркома, что, зная строгий характер приказов Троцкого, он настолько уверен в правильности, целесообразности и необходимости приказа, отданного Троцким, что, безусловно, поддерживает этот приказ.

Эту бумагу Ленин в присутствии Политбюро передал Троцкому, сказав, что в случае надобности может дать сколько угодно таких свидетельств2.

Троцкий любил, чтобы Ленин санкционировал его действия. Ленин дополнял его, а он в совершенстве дополнял Ленина. Ни тот, ни другой не колебался в использовании власти, которую им дала революция.

После разгрома Колчака, Деникина и Юденича способности Троцкого нашли себе применение на трудовом фронте. Он провел военную мобилизацию железнодорожников. Разгорелись споры о том, должно ли правительство (т. е. коммунистическая партия) целиком осуществлять руководство производством, или же в нем должны участвовать рабочие. Троцкий считал необходимым государственное управление производством. В дни, когда организовывалась Красная Армия, он ввел строгую дисциплину, способствуя в то же время подъему боевого духа, и заставил как рядовых красноармейцев, так и комиссаров повиноваться приказам военспецов. Победа в гражданской войне подняла его престиж. В партии он был популярен и пользовался уважением, если не любовью, а партия была источником власти. Теперь Троцкий предлагал милитаризовать производство и ввести железную дисциплину на фабриках, железных дорогах, угольных и нефтяных промыслах. Тем, кто считал, что профсоюзы должны защищать рабочих от эксплуатации, он отвечал, что рабочим не нужна защита от рабочего государства.

В начале 1920 года Троцкий хотел отменить военный коммунизм, легализовать частную торговлю и освободить крестьян от продразверстки. Через несколько недель после того, как партийное руководство отвергло эту программу, он предложил применить военные методы на производстве и милитаризовать рабочий класс. Несколько лет спустя, в своей автобиографии, он объяснял этот свой поворот тем, что, если переход к рыночной системе отвергнут, то хозяйство придется восстановить путем правильного и систематического применения военных методов: при системе военного коммунизма, когда все ресурсы, по крайней мере в принципе, национализованы и распределяются правительством, Троцкий не видел самостоятельной роли для профсоюзов3.

Сталин был согласен с Троцким в вопросе о мобилизации труда. Он приказал 42-й дивизии Юго-Западного фронта, прежде дравшейся с Деникиным, «отложить в сторону оружие для того, чтобы вступить в бой с хозяйственной разрухой и обеспечить стране каменный уголь». С 7 марта 1920 года 42-я дивизия вошла в состав Украинской трудовой армии4. Через 10 дней, на конференции КП(б)У, Сталин выступил с похвалой Всероссийской трудовой армии, созданной по инициативе Троцкого: «Ремонт паровозов и вагонов растет, добыча топлива развивается и усиливается». 20 марта, на той же конференции, он сказал: «Один товарищ здесь говорил, что рабочие милитаризации не боятся, потому что лучшим рабочим надоело отсутствие порядка. Это совершенно верно». В 1918 году, напоминал Сталин, чтобы подтянуть Красную Армию, пришлось насадить дисциплину, а партизанские части превратить в регулярные. «То же самое нам нужно сделать теперь по отношению к разваливающейся промышленности» 5.

Что Сталин был прав в своей оценке популярности милитаризации, подтверждает корреспондент «Манчестер Гардиан» Артур Рэнсом, совершивший в марте 1920 года поездку из Москвы в Ярославль, на губернскую партийную конференцию, в обществе Карла Радека и бывшего меньшевика Юрия Ларина. Радек выступал в защиту партийной политики по вопросу о трудармиях и профсоюзах, Ларин — против нее. «Рабочий за рабочим выходили на трибуну и излагали свои взгляды, — пишет Рэнсом6.—…Многие, приводя в пример успехи Красной Армии в войне с белыми, считали, что тот же организационный метод должен создать Красную Армию труда, которая добьется таких же успехов на бескровном фронте борьбы с экономической катастрофой. Никто, по-видимому, не подвергал сомнению правильность самой идеи принудительного труда… Все выступающие сходились на том, что в промышленности необходимо такое же, если не большее напряжение сил, как в армии».

На другой день Радек выступил на митинге железнодорожников в Ярославле. «Он начал, — пишет Рэнсом, — с прямого и яростного нападения на железнодорожников вообще, требуя с их стороны безустанного труда, указывая, что до сих пор авангардом революции была Красная Армия, голодавшая, сражавшаяся и умиравшая за тех, кто оставался в тылу, чтобы спасти их от Деникина и Колчака, а теперь очередь за рабочими-железнодорожниками… Он обращался на ломаном русском языке к женщинам, предупреждая их, что если их мужья не приложат сверхъестественных усилий, дети их будущей зимой умрут от голода. Я видел, как женщины, слушая Радека, подталкивали своих мужей… Самое удивительное, что они остались как будто довольны речью. Слушали они внимательно, чуть не выгнали из зала какого-то человека, расчихавшегося в задних рядах, а когда Радек кончил, аплодировали так, что чуть не обвалился потолок».

Многие заводы были закрыты. Более половины паровозов стояло без дела, ожидая ремонта. Разруха с такой ясностью представала глазу, что большая часть рабочих понимала необходимость крайних мер для подъема производительности труда. Кроме того, после веков царской власти, повиновение государству вошло в привычку. А государство, сказал рабочим Ларин, теперь принадлежало им самим. «Октябрьский переворот, — писал он в газете «Экономическая жизнь» за 20 марта 1920 г., — превратил объединенный пролетариат из наемного раба капитализма в хозяина промышленности в лице пролетарской государственной власти…» «Вот это так!» — написал Ленин на полях статьи.

«Класс-наемник стал классом-предпринимателем», — продолжал Ларин.

«Глупо!» — комментировал Ленин7.

Ленин заметил тонкое, но очень важное противоречие в рассуждениях Ларина. Он соглашался, что хозяином промышленности теперь является объединенный пролетариат, олицетворяемый правительством. Рабочие передали свои права владельцев государству и поэтому больше не являлись «предпринимателями», и называть их предпринимателями «глупо», хотя советская пропаганда и повторяла без конца: «Твой завод, себе строишь». Кое-кто принимал эту пропаганду всерьез и хотел, чтобы рабочие сами управляли своей собственностью.

Но владельцем было государство, поэтому управление было в его руках. Оно осуществлялось «назначенцами», выдвинутыми партией и служившими ей. В партии же в 1920 году было 600 тысяч членов. В профсоюзах было три миллиона. Некоторые профсоюзные и партийные деятели считали, что рабочий класс, организованный в союзы, должен играть ведущую роль в управлении несельскохозяйственным сектором национальной экономики. Этот вопрос вызвал бурные политические дебаты в 1920–1921 гг., оставившие глубокий след в советской истории. Оппозиции не нравилась ленинская идея единоначалия в управлении промышленностью. Этой идее она противопоставляла принцип коллегиального управления. В коллегиях должны были участвовать технические специалисты и рабочие, назначенные профсоюзами. Ленин возражал.

Официальная профсоюзная позиция была изложена в марте 1920 года в тезисах члена ЦК и председателя ВЦСПС Михаила Томского. Он предложил сохранить «существующий ныне принцип коллегиального управления промышленностью, начиная с президиума ВСНХ до заводоуправления включительно», за исключением «особых случаев», когда допускается, по взаимному соглашению ВСНХ и ВЦСПС или ЦК, «единоличное управление отдельными предприятиями». Далее, «профсоюзы должны решительно отказаться от внесения вредной двойственности в дело управления производством и присвоения органами союза не принадлежащих им функций органов управления и непосредственного регулирования промышленностью». Наконец, в интересах восстановления хозяйства, «профсоюзы всячески должны содействовать работе трудармий и успешному проведению трудовой повинности»8

Позиция Томского была достаточно широка, она включала и единоличное управление, и в 1921 году он без труда присоединился к ленинской платформе.

Более крайняя точка зрения отстаивалась «Рабочей оппозицией» под водительством бывшего народного комиссара труда и комиссара торговли и промышленности А. Г. Шляпникова, деятелей профсоюза рабочих-металлистов Ю. Лутовинова и С. Медведева и темпераментной феминистки Александры Коллонтай. Коллонтай, к ужасу и отвращению Ленина, проповедовала свободную любовь и проводила эту проповедь в жизнь. В то время она как раз жила с Шляпниковым. Излагая взгляды группы в брошюре «Рабочая оппозиция»9, она спрашивала, «кто будет создавать новые формы народного хозяйства, — техники, хозяйственники, психологически еще связанные с прошлым, советские назначенцы, среди которых еще мало коммунистов, или же рабочие коллективы, представленные профсоюзами». Она призывала коммунистическую партию прислушаться к здоровому классовому голосу широких трудящихся масс. Только производственная мощь восставшего класса, выражающаяся в форме профсоюзов, писала она, приведет к восстановлению и развитию производственных сил страны, к очистке самой партии от чуждых ей элементов, к внутрипартийной демократии, свободе мнения и критики.

Как видно, Коллонтай и ее друзья заботились не только о профсоюзах. Их беспокоили условия, сложившиеся внутри самой партии. Они хотели, чтобы профсоюзы выполняли независимую функцию и, таким образом, приобрели хотя бы ограниченную власть. Этого они хотели не только ради блага рабочих и профсоюзов, но и ради партии, которая, если все задачи управления будут возложены на нее, может обюрократиться и подчиниться политическому единовластию.

Рабочая оппозиция нашла поддержку в лице демократических централистов. Ими руководил В. Н. Максимовский, в 1918 году — противник Брестского мира, затем — замнаркома просвещения, позже — профессор; бывший рабочий-маляр Т. В. Сапронов, в 1925—27 гг. — один из лидеров правой оппозиционной группы «15», позднее исключенный из партии, и Н. Осинский (В. В. Оболенский) — экономист и литератор, противник Брестского договора, позже бывший одно время советским полпредом в Швеции и кандидатом в члены ЦК.

Осинский, Сапронов и Максимовский представили свои тезисы IX съезду РКП в марте 1920 года. Начинались эти тезисы с академически объективного вступления: «Ни коллегиальность, ни единоличие по отдельности не являются для пролетарской власти единственным и безусловным началом организационного строительства… Ни одно из этих начал не имеет абсолютных технических преимуществ». Но «с точки зрения социально-политической, коллегиальность обладает рядом преимуществ… Коллегия — высшая ступень школы государственного управления». (Ленин называл профсоюзы «школой коммунизма».) «Только она приучает решать частные вопросы с точки зрения интересов целого». Кроме того, «коллегиальная работа — лучший способ вовлечения бывших буржуазных специалистов в русло товарищеского взаимодействия, пропитывания их пролетарской психологией и в то же время — лучший способ контроля над ними, пока старые навыки и старая психология не будут ими окончательно изжиты». Наконец, только коллегиальная система предотвратит «бюрократическое омертвение советского аппарата».

Рыков тоже чувствовал опасность. Алексей Рыков, убежденный «правый», в 1920 году — председатель ВСНХ, а позже председатель Совнаркома, т. е. советский премьер, предостерегал от создания правящей касты, состоящей в основном из техников и инженеров-администраторов и т. д., чьей привилегией будет управление рабочими и крестьянами10. Таким образом, не только «левые» оппозиционеры видели будущее в темном свете.

Чтобы предотвратить бюрократические злоупотребления, в марте 1919 года советское правительство учредило Рабоче-крестьянскую инспекцию, сокращенно — РКИ или Рабкрин. Наркомом РКИ был назначен Сталин, в то время уже имевший пост наркома по делам национальностей. В новом комиссариате работали многочисленные коммунисты-энтузиасты, боровшиеся с формализмом, безответственностью, волокитой, кумовством и прочими характерными грехами совслужащих. Но главным фактом в существовании Рабкрина был Сталин. По долгу службы он собирал и сортировал данные о фаворитизме, разложении, бюрократизме и проч. в государственном и партийном аппарате. У него были сведения обо всех высокопоставленных служащих. Он вершил судьбами и карьерами людей: у Рабкрина была мертвая хватка, Рабкрин возбуждал страх и поощрял доносы. С помощью Рабкрина Сталину легко было вербовать себе подручных.

Жестокость и беспощадность Сталина делали его подходящим человеком для руководства Рабкрином. Из таких соображений, вероятно, Ленин его и назначил, хотя точная причина назначения остается неизвестной. Личное властолюбие было так чуждо Ленину, что он не замечал его в Сталине. Возможно, что другие кандидаты брезговали участием в чистках и шпионстве. Возможно, что Ленин просто еще не раскусил Сталина в те годы. Ленин знал Сталина как талантливого организатора «экспроприации», пополнявших партийную казну в дореволюционные годы, и как злейшего врага меньшевизма. Когда в феврале 1913 года Сталин с этой репутацией приехал к Ленину в Краков, Ленин, по словам Крупской, написал о нем Горькому: «У нас один чудесный грузин засел…» После революции в письмах Сталина к Ленину появляется необычайная грубость. Ленин, вероятно, приписывал ее малокультурной натуре грузинского горца, не тронутого Европой и привыкшего к яростным междоусобицам диких жителей Кавказа. До смерти Ленина и в течение нескольких лет после нее Сталин вел себя очень скромно, не ища ни популярности, ни рекламы. Это кажущееся самопожертвование на алтарь сурового долга на самом деле скрывало манию величия, принявшую, в конце концов, масштабы психического заболевания и стоившую жизни миллионам людей. Но те, кто задним умом крепок, вряд ли имеют право упрекать других в отсутствии дара предвидения. Ленин вряд ли мог предвидеть сталинское уничтожение жизней и талантов в тридцатых, сороковых и пятидесятых годах.

Глядя назад, становится ясным, что Сталин хотел смыть имена Ленина — Троцкого, которые история связала с большевистской революцией, и заменить их именами Ленина — Сталина. На многие годы в коммунистическом мире ему это удалось. Отец Сталина был пьяница-сапожник, бивший его. Студентом духовой семинарии в Тифлисе Сталин отверг Бога-Отца и стал атеистом. Психоаналитик мог бы сказать, что, отвергнув двух отцов, Сталин попытался найти третьего в Ленине, — на этот раз отца, которого можно было бы боготворить. «Я надеялся увидеть горного орла нашей партии, — писал Сталин о своей первой встрече с Лениным, — великого человека, великого не только политически, но, если угодно, и физически, ибо Ленин рисовался в моем воображении в виде великана, статного и представительного». Политический аналитик сказал бы, что Сталин выказывал по отношению к Ленину собачью преданность, рассчитанную на то, чтобы выиграть доверие, одобрение и продвижение по службе. Но на пути Сталина стоял Троцкий, занимавший место непосредственно рядом с Лениным и не скрывавший своего презрения, презрения «интеллигентного человека» к вульгарному, некультурному, провинциальному Сталину. «Сталин всегда меня отталкивал», — пишет Троцкий в своей автобиографии.

Высокомерный Троцкий и завистливый Сталин не могли не поссориться. Столкновения начались рано. 8 октября 1918 года Троцкий категорически требовал, чтобы Ленин убрал Сталина с Царицынского фронта. Ленин перевел Сталина на Украину. 10 января 1919 года Троцкий опять телеграфировал Ленину, жалуясь на «царицынские методы», которые повели к полному развалу царицынской армии и недопустимы на Украине. Ленин просил Троцкого прийти к соглашению с Сталиным. Это оказалось невозможным. В июне 1919 года Сталин потребовал, чтобы ЦК партии отставил Троцкого от командования Красной Армией. ЦК проголосовал за доверие Троцкому.

В 1919 году Троцкий пожаловался Ленину, что Сталин пьет вино из царских подвалов в Кремле. Сталин был вызван на очную ставку с Троцким по поводу этого обвинения. «Если на фронт дойдет слух, что в Кремле идет пьянство, это произведет дурное впечатление», — утверждал Троцкий. Продажа алкогольных напитков в это время была в России запрещена. Сталин запротестовал, говоря, что кавказцы не могут обойтись без вина. «Вот видите, — сказал Ленин, — грузины не могут жить без вина». На этом дискуссия окончилась. «Я капитулировал без борьбы», — вспоминал об этом Троцкий в статье, напечатанной 2 октября 1939 года в американском журнале «Лайф».

Ленин был свидетелем соперничества между Сталиным и Троцким. Он видел их взаимную ненависть. Но оба были ему нужны. Глава Рабкрина требовался грубый и агрессивный, чтобы бюрократы его боялись. Грубее Сталина никого не было. Бюрократию можно было бы обуздать демократией в форме свободных профсоюзов или участия рабочих в управлении. Но любой вид демократии шел наперекор ленинскому принципу партийного единовластия. У партии не могло быть соперников.

Ленин попытался предотвратить дискуссию о профсоюзах. «Прошло, к счастью, время чисто теоретических рассуждений… — писал он к организациям РКП накануне IX съезда. — Надо идти вперед, надо уметь понять, что теперь перед нами стоит практическая задача»11. А когда Томский и ряд оппозиционных групп все-таки опубликовали свои тезисы, Ленин пожаловался на съезде, что «в рассуждениях о социалистическом обществе нет ни тени практицизма, ни деловитости». Тезисы оппозиционеров, сказал он, «в основе своей неверны»12.

Теории и рассуждения о структуре общества — это ступень, пройденная еще до революции, снова подтвердил Ленин. Он пошел даже дальше, сказал 22 декабря 1920 года на съезде Советов, что надеется увидеть «начало самой счастливой эпохи, когда политики будет становиться все меньше и меньше, о политике будут говорить реже и не так длинно, а больше будут говорить инженеры и агрономы»13. Сказал он это, подходя к концу полуторачасового доклада.

Но Ленин не мог диктовать партии, и вопреки его желанию развернулась ожесточенная дискуссия о роли профсоюзов, т. е. о роли рабочего класса в социалистическом обществе. На пленуме ЦК в декабре 1920 года Ленин потерпел неудачу, и была принята большинством голосов резолюция Троцкого и Бухарина.

Ленин был скорее огорчен, чем разгневан. Во всяком случае, он не выдал своего гнева и обиды. Троцкого он атаковал с большой откровенностью, но без резкости, как бы утешая его после каждого нанесенного удара. Не то, чтобы он жалел Троцкого, — он просто боялся раскола в партии: у Троцкого было много сторонников. «Болезненный характер, который получил вопрос о роли и задачах профессиональных союзов, объясняется тем, что он слишком рано вылился в форму фракционной борьбы», — сказал Ленин 23 января 1921 года на II съезде горнорабочих14. Он предчувствовал начало фракционной борьбы с Троцким. Назвав вопрос о союзах «широчайшим, безбрежным вопросом», Ленин обвинил Троцкого «в слишком большой торопливости»: «Входить в ЦК с тезисами, недостаточно подготовленными, случалось каждому из нас и будет случаться, потому что вся работа ведется у нас до последней степени наспех. Ошибка небольшая, торопиться случалось каждому из нас… Но тем осторожнее нужно относиться к вопросам фракционного характера, к вопросам, которые являются спорными. Потому что тут даже человеку не очень горячему, что я про своего оппонента сказать не могу, слишком легко в эту ошибку впасть». Троцкий в своих тезисах выдвинул против профсоюзных деятелей М. Томского и С. Лозовского обвинение в «корпоративной замкнутости», в «неприязни к новым работникам, привлекаемым в данную область хозяйства», в «поддержке пережитков цеховщины среди профессионально-организованных рабочих». «Разве человек, столь авторитетный, — спрашивал Ленин, — вождь такой крупный, разве ему пристало так выступать против товарищей по партии?» «В такой момент подходить с такой опрометчивостью есть коренная ошибка. Нельзя так… Что это такое? Какой это разговор и на каком языке? Можно ли так подходить? Если я раньше говорил, что может быть мне удастся «сбуферить» и не выступать на дискуссии потому, что вредно с Троцким драться, так как это вредно для нас, вредно для партии, вредно для республики, после этой брошюры я сказал, что выступать необходимо».

Цитируя слова Троцкого, сказанные им в ноябре 1920 года, о необходимости «перетряхнуть» профсоюзы, Ленин заметил: «Троцкий сделал ошибку, что так сказал. Тут политически ясно, что такой подход вызовет раскол и свалит диктатуру пролетариата… И когда встал вопрос о неправильном подходе, грозящем расколом, я сказал: «Тут о широких дискуссиях пока не болтайте, идите в комиссию и там осторожно выясняйте дело». А товарищи говорят: «Нет, как можно, это нарушение демократии». Тов. Бухарин даже договорился до того, что стал говорить о «священном лозунге рабочей демократии». Это буквально его слова. Я прочитал это… и чуть не перекрестился».

Слушатели засмеялись. Ленин подшучивал над приверженностью Бухарина к принципу рабочей демократии. Оппоненты осуждают бюрократизм, сказал Ленин. Но «борьба с бюрократизмом потребует десятилетий. Это труднейшая борьба, и всякий, кто будет говорить вам, что мы освободимся сразу от бюрократизма, если примем платформы антибюрократические, будет просто шарлатаном…» Конечно, «ненужный бюрократизм» существует, признавал Ленин: «Есть ведомства, в которых только в одной Москве 30 тысяч служащих. Это не фунт изюму. Вылечи эту штуку, проберись через эту стену». С бюрократией надо было бороться. «От принуждения мы не отказываемся. Ни один здравомыслящий рабочий не дойдет до того, чтобы можно было обойтись сейчас без принуждения или что можно сейчас распустить союзы или им отдать все производство. Это тов. Шляпников мог так ляпнуть».

Рабочее управление промышленностью являлось бы синдикализмом, а «с синдикализмом боролись марксисты во всем свете». «Когда электричество распространится по всей земле, повсюду, если через двадцать лет мы сделаем это, то это будет неслыханно быстро. Этого нельзя сделать быстро. Но вот тогда давайте говорить о том, чтобы передать права профессиональным союзам, а до тех пор это обман рабочих… Разве знает каждый рабочий, как управлять государством? Практические люди знают, что это сказки… Мы даже неграмотность не ликвидировали. Мы знаем, как рабочие, связанные с крестьянством, поддаются на непролетарские лозунги. Кто управлял из рабочих? Несколько тысяч на всю Россию, и только». Вместе с революцией осталось позади наивное представление Ленина о том, что управление государством состоит из простейших операций — учета, регистрации, проверки, — которые может выполнять любой грамотный человек15. В России было несколько тысяч грамотных рабочих. Но дореволюционный лозунг Ленина, что «каждая кухарка может управлять государством», был выброшен за борт16.

«Если мы скажем, что не партия проводит кандидатуры и управляет, а профессиональные союзы сами, — продолжал Ленин, — то это будет звучать очень демократично, на этом, может быть, можно поймать голоса, но не долго. Это губит диктатуру пролетариата».

В заключение доклада Ленин подчеркнул свою главную мысль: «Чтобы управлять, надо иметь армию закаленных революционеров-коммунистов, она есть, она называется партией». На этом камне Ленин стоял в течение всей своей карьеры. Партия превыше всего. Партия произвела революцию, партия захватила власть, партия стала машиной диктатуры. «Весь синдикалистский вздор обязательные кандидатуры производителей — все это нужно бросить в корзину для ненужной бумаги».

Рабочие имели возможность стать бюрократами и становились ими. Но рабочие как рабочие, индивидуально или в профсоюзах, остались незначительным фактором в управлении промышленностью и правлении государством. Правила процветающая бюрократия, под нажимом партии.

Ленин стоял перед политической дилеммой. С одной стороны, он не терпел никаких ограничений партийной власти, ничего, что могло бы внести раскол в единство партии. Но с другой стороны, сосредоточив правительственную власть в своих руках и монополизировав администрацию во всех областях — экономической, политической, общественной, культурной и т. д., партия не могла не породить бюрократизма, особенно злокачественного из-за неграмотности одних и — ненадежности и лени других.

Доклад Ленина о роли профсоюзов показывает, что разногласия между ним и Троцким угрожали единству партии. В глазах мира и в глазах советского народа Ленин и Троцкий вместе символизировали большевизм, они были вождями.

Трения между Лениным и Троцким согревали Сталину сердце.

Медленно, сначала совсем незаметно, позже все быстрее и быстрее, Троцкий менял свою точку зрения, пока она не стала ближе к точке зрения Рабочей оппозиции, чем к точке зрения Ленина, оставаясь, впрочем, далекой от обеих. Как большая часть коммунистов в подобных случаях, он объяснял это изменившимися условиями. Но Сталин за сценой объяснял это антибольшевистским прошлым Троцкого, его неустойчивостью, ненадежностью. С обвинениями Сталин выступил и в печати. В его статье «Наши разногласия», напечатанной в «Правде» от 19 января 1921 года, говорится: «Наши разногласия лежат в области вопросов о способах укрепления трудовой дисциплины в рабочем классе… Существуют два метода: метод принуждения (военный метод) и метод убеждения (профсоюзный метод)… Одна группа партийных работников, во главе с Троцким, упоенная успехами военных методов в армейской среде, полагает, что можно и нужно пересадить эти методы в рабочую среду, в профсоюзы… Ошибка Троцкого состоит в том, что он недооценивает разницы между армией и рабочим классом».

Сталин, Ленин и Троцкий поддерживали и осуществляли решение партии об организации трудармий. Но теперь Троцкий больше не настаивал на трудовой повинности, он предпочитал передать управление промышленностью национализованным профсоюзам. Сталин не желал этого замечать. Апостол принуждения, он восхвалял методы убеждения.

Ленин создал благоприятные условия для сталинского антитроцкизма. «Партия больна, — писал он в брошюре «Кризис партии» в январе 1921 года17.— Партию треплет лихорадка… Надо иметь мужество смотреть прямо в лицо горькой истине». Он обвинял Троцкого в фракционной деятельности. Это в устах Ленина звучало гораздо хуже, чем прежние его слова об ошибках Троцкого в вопросе о профсоюзах. Одно дело — предлагать ошибочные тезисы. Совсем другое дело — «создание фракции на ошибочной платформе». Именно так, по словам Ленина, поступил Троцкий.

Вместо того, чтобы ограничиться внутрипартийной дискуссией, он вынес борьбу за пределы ЦК, выступив 25 декабря 1920 года на VIII съезде Советов с «брошюрой-платформой» «Роль и задачи профсоюзов». Развернулась дискуссия перед тысячами партийных работников: «Зиновьев и Ленин, с одной стороны, Троцкий и Бухарин, с другой».

Ленин напомнил о дискуссии 30 декабря, во время которой он сказал: «У нас государство на деле не рабочее, а рабоче-крестьянское». В ответ на это Бухарин сразу воскликнул: «Какое?» «Читая теперь отчет о дискуссии, — пишет Ленин в брошюре о партийном кризисе, — я вижу, что я был неправ, а тов. Бухарин прав. Мне надо было сказать: «Рабочее государство есть абстракция. А на деле мы имеем рабочее государство, во-1-х, с той особенностью, что в стране преобладает не рабочее, а крестьянское население; и, во-2х, рабочее государство с бюрократическим извращением».

Отдав Бухарину должное в том отношении, что рабочие действительно нуждаются в защите от крестьянского большинства и от бюрократов, Ленин обрушился на довод Бухарина о необходимости профсоюзных кандидатур в соответствующие «главки и центры»: «Это — полный разрыв с коммунизмом и переход на позиции синдикализма. Это, по сути дела, повторение Шляпниковского лозунга «осоюзить государство»; это — передача аппарата ВСНХ, по частям, в руки соответственных профсоюзов».

«Коммунизм говорит: авангард пролетариата, коммунистическая партия, руководит беспартийной массой рабочих, просвещая, подготовляя, обучая, воспитывая эту массу («школа» коммунизма), сначала рабочих, а затем и крестьян, для того, чтобы она могла придти и пришла к сосредоточению в своих руках управления всем народным хозяйством».

«Синдикализм передает массе беспартийных рабочих, разбитых по производствам, управление отраслями промышленности («главки и центры»), уничтожая тем самым необходимость в партии, не ведя длительной работы ни по воспитанию масс, ни по сосредоточению на деле управления в их руках всем народным хозяйством».

Ленин, как видно, санкционировал синдикализм, но откладывал его до того времени, когда рабочий класс будет в достаточной мере подготовлен.

Ленин пытался утихомирить разошедшихся товарищей. Бухарин, писал он, «договорился до ошибки, во сто раз более крупной, чем все ошибки Троцкого, взятые вместе. Как мог Бухарин договориться до этого разрыва с коммунизмом? Мы знаем всю мягкость тов. Бухарина, одно из свойств, за которое его так любят и не могут не любить. Мы знаем, что его не раз звали в шутку: «мягкий воск». Оказывается, на этом «мягком воске» может писать что угодно любой «беспринципный» человек, любой «демагог». Это, взятые в кавычки, резкие выражения употребил и имел право употребить тов. Каменев на дискуссии 17 января. Но ни Каменеву, ни кому другому, конечно, не придет в голову объяснять происшедшее беспринципной демагогией, сводить все к ней». Ленин предложил всем заблудшим идеологическим овечкам раскаяться, «признать ошибку, исправить ее и перевернуть данную страничку истории РКП». В особенности этот совет относился к Бухарину, ибо «в то время, как мы понемногу вбираем в себя то, что было здорового в «демократической» «Рабочей оппозиции», Бухарину приходится хвататься за нездоровое».

Ленин пытался обласкать всех. Даже Сапронов и Осинский — «по-моему, высокоценные работники…» «До сих пор нашей платформой было: не надо защищать крайностей бюрократии, надо исправлять… Теперь к нашей платформе прибавилось: надо бороться с идейным разбродом и с теми нездоровыми элементами оппозиции, которые договариваются до отречения от всякой «милитаризации хозяйства» до отречения не только от «метода назначенства», который практиковался до сих пор преимущественно, но и от всякого «назначенства», т. е. в конце концов от руководящей роли партии по отношению к массе беспартийных». Ленин настаивал на том, что ключевые посты должны остаться в руках партийных «назначенцев».

Последний абзац брошюры Ленина содержит предостережение и призыв: «Болезнью нашей партии, несомненно, постараются воспользоваться и капиталисты Антанты для нового нашествия, и эсеры для устройства заговоров и восстаний. Нам это не страшно, ибо мы сплотимся все, как один, не боясь признать болезни, но сознавая, что она требует от всех большей дисциплины, большей выдержки, большей твердости на каждом посту».

Все усилия Ленина не могли утихомирить оппозиционеров. Его миротворчество только воодушевило их. Всё внутри и вне партии оказалось охвачено смятением.

На рассмотрение X съезда РКП (в Москве, 6—18 марта 1921 г.) были представлены тезисы и проекты резолюций от ленинской группы, от группы Троцкого — Бухарина, от Рабочей оппозиции, от «буферной фракции», от демократических централистов и от «игнатовцев» (союзников рабочей оппозиции). Предметом всех этих документов, часто очень длинных, была роль профсоюзов. Предложение Троцкого — Бухарина18 было подписано семью (из 20) членов ЦК РКП: Троцким, Бухариным, Андреевым, Дзержинским, Крестинским, Преображенским, Раковским и Серебряковым. (Крестинский, Преображенский и Серебряков составляли секретариат ЦК.) Кроме того, его подписали 5 членов ЦК КП Украины — в том числе Пятаков и Феликс Кон, а также два члена президиума ВЦСПС, 21 видный работник профсоюзного движения и 18 выдающихся московских коммунистов, среди них Ларин, Сокольников, Яковлева, Крумин и Лихачев. Троцкий поступил как раз так, как опасался Ленин: он собрал вокруг себя могущественное меньшинство и противопоставил его большинству вождей партии. Это был «фракционизм».

Проект Троцкого — Бухарина предусматривал радикальную перестройку советского общества. Авторы проекта утверждали, что профсоюзные руководители оторваны от ВСНХ. Время от времени они приходят к соглашению по какому-нибудь вопросу или сталкиваются друг с другом, но, как правило, функционируют отдельно. Ленин хотел сохранить эту обособленность профсоюзных и хозяйственных организаций. «Платформа «Рабочей оппозиции» исходит из вполне законного и правильного стремления сосредоточить в руках профсоюзов управление промышленностью», но предложенная ею «механическая замена сложившихся хозяйственных органов выборным представительством рабочих, начиная с завода и рудника и кончая высшими хозяйственными учреждениями республики» неизбежно повела бы — «независимо от намерений авторов этих предложений — к взаимному обособлению фабрик и заводов, к разрушению централизованного хозяйственного аппарата и к утрате партией руководящего влияния как на союзы, так и на хозяйство». Вместо этого группа Троцкого — Бухарина защищала «постепенное сосредоточение в руках союзов всего управления производством», которое означало бы «планомерное прекращение союзов в аппараты рабочего государства, т. е. постепенное сращивание союзных и советских органов». (Бухарин называл это «огосударствлением» профсоюзов.) Предложение предусматривало и практические меры: «Наркомтруд упраздняется с передачей его основных функций профсоюзам»; «нужно, чтобы личный состав президиумов ВЦСПС и ВСНХ совпадал уже сейчас в размере от 1/3 до 1/2 общего числа членов».

«Таким образом будут созданы условия, при которых партийным организациям, при полном сохранении в их руках общего руководства, не придется вторгаться во внутреннюю работу союзов по частям…»

«Все специалисты без исключения должны пропускаться через фильтр профессионального союза…»

С точки зрения Ленина, теоретически это была ересь, а практически — узурпация власти. Его «фильтром» всегда служила партия. Партия должна была «вторгаться» в работу всех винтиков аппарата управления. Управление промышленностью не должно было, по мнению Ленина, попасть в руки профсоюзов, в которых преобладали беспартийные массы, — это повело бы к постепенному разрушению партийной власти. Троцкий мог бы предугадать, что Ленин не пойдет ни на какие уступки в этом отношении и скорее уйдет с поста, чем примет такое предложение. Троцкистское огосударствление профсоюзов либо уничтожило бы последние, либо позволило бы им взять верх над бюрократией. Огосударствление означало бы централизацию, в отличие от распределения власти, предусмотренного Рабочей оппозицией, но это была централизация совсем не ленинская. Централизованное «профсоюзное» государство стало бы между партией и пролетариатом, а Ленин признавал только прямую диктатуру, без посредников, осуществляемую закаленными и дисциплинированными коммунистами. Профсоюзы были слишком широки, чтобы Ленин им доверил что-либо более важное, чем роль «школы коммунизма». Троцкий был обречен на поражение. Его платформа отталкивала сторонников безраздельной власти партии, но в то же время не удовлетворяла и рабочих-демократов, желавших создать независимые профсоюзы, с которыми партийное государство поделилось бы властью.

Тем не менее дискуссия не прекратилась. Конец гражданской войны и крестьянское волнения отметили конец 1920 и первые месяцы 1921 года в качестве поворотного пункта. Многие пролетарии ощущали, что существует выбор между двумя крайностями: или власть рабочих и социализм, или бюрократическая диктатура. С миром пришла свобода обсуждения. Люди чувствовали, что пришел исторический час решения, от которого зависит грядущая судьба советского государства. Они хотели участвовать в этом решении и взять будущее в свои руки. «Все, к кому я только по этому поводу обращался с вопросами, немедленно начинали ораторствовать, как на собрании», — писал Рэнсом, изучавший течение профсоюзной дискуссии. В конце концов, Рэнсом пришел к трем заключениям об общественном мнении того времени: 1) «все, кроме нескольких сумасбродов, отказались от идей 1917 года, последствием которых было увольнение рабочими тех управляющих или технических специалистов, чьи распоражения им хоть в малейшей степени были не по нраву. Эти прежние представления и то, к чему они вели, — перерывы в работе, случаи, когда управляющих зашивали в мешки, бросали в пруд или вывозили на тачках, — все это осталось позади, как курьезы истории». 2) «…трудовая повинность… по крайней мере внутри компартии, принимается, как должное», 3) О рабочем контроле все еще спорят: большинство против участия рабочих в управлении хозяйством и за единоличное руководство, осуществляемое под игом партии19.

Рабочие коллегии остались в прошлом. Трудовая повинность была признанием тяжелых фактов хозяйственной разрухи. Существование трудармий с военной дисциплиной и рабочее управление заводами не могли не исключать друг друга. Ленин стоял перед выбором между идеологически заманчивым и практически необходимым. Он выбрал необходимое.

Но к осени 1920 года дискуссию о профсоюзах стал заглушать внешний шум, шум выстрелов и жалобы крестьян, не представленных в профсоюзах. Они требовали возвращения к капитализму.

Как мог Ленин согласиться на капитализм в деревне и, одновременно с этим, на социализм в городе? Как мог он разрешить крестьянам свободно торговать, а рабочих, класс, преданный революции, приковать к тачке военной дисциплины? В конце концов, ветер, дувший из деревни, унес с собою и трудовую повинность и мечты о рабочем управлении. Бесправное крестьянство сумело наложить вето и на профсоюзную программу оппозиции, и на программу Ленина. Трудовая повинность была и не нужна, потому что рабочие были покорны и без нее, и не возможна, потому что происходили крестьянские восстания. По грубоватому выражению Рэнсома, профсоюзы «стали гигантским громкоговорителем, с помощью которого компартия сообщала рабочим массам о своих опасениях, надеждах и решениях»20.

Громкоговоритель — это большой, но неодушевленный инструмент.

Панихида по профсоюзной оппозиции и по свободным профсоюзам вообще была пропета на X съезде РКП в марте 1921 года. Рабочий класс с тех пор был подчинен коммунистической партии. Теперь эту партию Сталин должен был покорить себе. К этой цели он шел неслышными шагами, работая за кулисами. Крестинского, Преображенского и Серебрякова, подписавших предложение Троцкого, не переизбрали в ЦК, и они потеряли организационные должности в секретариате, доставшиеся теперь Молотову, Ярославскому и Михайлову, т. е. сталинцам. Ворошилов (правая рука Сталина под Царицыном), Фрунзе (критиковавший военные взгляды Троцкого) и Орджоникидзе (которого Сталин прочил в свои наместники на Кавказе) попали в ЦК. В Политбюро была избрана прежняя «пятерка»: Каменев, Ленин, Сталин, Троцкий и Зиновьев (последний заменил Крестинского, поплатившегося за поддержку проекта Троцкого). Молотов стал кандидатом в члены Политбюро.

Таким образом, равновесие сил сильно изменилось в пользу Сталина. Его подъем на самую вершину советской пирамиды начался еще при Ленине и с согласия Ленина, в политике никогда не руководствовавшегося своими чувствами. Лично он чувствовал себя близко к Троцкому, чем к Сталину. У них было больше общего и лично, и политически. Но в дискуссии о профсоюзах Троцкий нарушил дисциплину и, по мнению Ленина, едва не привел партию к расколу, в то время как Сталин, из соображений неизвестных Ленину, встал на защиту единства партии. А партийная дисциплина, «партийность», была для Ленина выше и личных соображений, и интересов рабочего класса, и самой доктрины.

Примечания:

1 Цитируется по статье Троцкого в «Правде» за 23 апреля 1924 г.

2 Троцкий Л. Моя жизнь. С. 469. Документ датирован июлем 1919 года.

3 Троцкий Л. Моя жизнь. С. 464.

4 Сталин И. Сочинения. Т. 4. С. 292.

5 Там же. С. 294–304.

6 The Crisis in Russia. New York, 1921 P. 68 et seq.

7 Ленинский сборник. Т. 35. С. 113.

8 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. Прилож. 1. С. 543–544.

9 Kollontai A. The Workers' Opposition. Chicago, 1921. Цитируется в книге: Robert V. Daniels. The Conscience of the Revolution. Communist Opposition in Soviet Russia. Cambridge, Massachusetts, 1960. P. 128–129.

10 Рэнсом Артур. Кризис в России. С. 104.

11 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 42–45.

12 Там же. С. 111.

13 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. (перепечатанное без изменений со 2-го). Т. 26. С. 24–48.

14 Там же. С. 97–108.

15 Ср. Государство и революция.

16 Ср. Бухарин Н., Преображенский Е Азбука коммунизма.

17 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 26. С. 87–94.

18 Ленин В. И Сочинения. 3-е изд. Т. 26. Прил. И. С. 551–562.

19 Кризис в России. С. 102–103.

20 Там же. С. 107.

 


 

 

36. ВЕЧЕР НАКАНУНЕ КАПИТАЛИЗМА

После того, как Ленин был ранен Фанни Каплан, у него в кабинете повесили надпись «Курить воспрещено». Можно было там повесить и другой плакат, с мудрыми словами костромского крестьянина, приехавшего в Москву в декабре 1920 года на VIII съезд Советов. 22 декабря Ленин устроил неофициальное совещание с беспартийными крестьянами. Пока они говорили, что было у них на уме, Ленин делал заметки и позже разослал их членам ЦК и наркомам1. Белорусский земледелец сказал: «Соли, железа и всего, чтобы засеять всю землю. Надо дать. Больше говорить не буду». Тверской: «Крестьянин от коллективных хозяйств ничего не видит». Иваново-вознесенский: «При разверстке одинаково облагается и лодырь, и старательный, что крайне несправедливо». Из Екатеринославской губернии: «Хлеб, железо, уголь — вот что нам нужно. Инвентарь нужен». Из Курской губернии: «Надо, чтобы беднейшие учились у исправных… Исправных надо поддержать». Донбасс: «Просим 35 000 (пудов?) семян. А люди только носят портфель, а ничего не сделали».

Как хороший журналист (он в одной анкете написал «журналист» в графе о профессии), Ленин передает инцидент с крестьянином из Череповецкой губернии, сказавшим: «Бывает, что называют лодырем. А нет на деле и сохи, и бороны. На бедняка нельзя валить и много взыскивать. Отметить в законе, что надо поддержать бедняков. Принуждение необходимо обязательно». Возмущенные слушатели перебили его криками «Довольно!». Эту запись Ленин пометил значком NB. Даже тем избранным представителям крестьянства, которые собрались на съезд Советов, не нравилась ленинская классовая борьба на селе.

Затем выступил крестьянин Костромской губернии, произнесший знаменательные слова: «Заинтересовать надо крестьянина. Иначе не выйдет. Я дрова пилю из-под палки. Но сельское хозяйство из-под палки вести нельзя».

«Курить воспрещено». «Сельское хозяйство из-под палки вести нельзя».

Царский кнут сменился комиссарской палкой.

Коллективисты-большевики относились к деревне, как к коллективу, конфисковали излишки, а иногда и необходимое, оставляя мужика без посевного материала и без той заинтересованности, которая необходима земледельцу. В книге «Между человеком и человеком» Мартин Бубер так описывает различие между коллективом и общиной: «Коллективность не связывает, а заставляет жить вповалку… Общность означает жизнь друг с другом… Коллективность основывается на организованной атрофии личного существования, общность — на его развитии и утверждении в существованиях, направленных одно к другому». Общности коммунисты боялись: авторитет общины конкурировал бы с авторитетом партии. Коллективы раздробили крестьянство. Благодаря советской политике, крестьяне погрузились в атрофированное, атомизированное состояние: их связывали извне и против их воли. Когда это происходило, при Ленине и после него, крестьяне отвечали длительной забастовкой. Бастовали они и в 1920 и в первые месяцы 1921 года.

Было у крестьян одно чаяние, о котором они не рассказали Ленину. Они хотели свободной торговли, а Ленин в ноябре 1920 года заявил прямо: «Мы считаем это дело преступлением»2. Но то требование, которое крестьяне выдвинули, требование отмены реквизиций, равнялось требованию свободной торговли. Крестьянин из Петроградской губернии сказал на совещании с Лениным: «Разверстка: у нас такой нажим был, что револьверы к вискам приставляли. Народ возмущен…» Другой крестьянин, Пермской губернии: «Надо освободить из-под палки, чтобы поднять сельское хозяйство. Палка = продовольственные реквизиции». Если бы не было реквизиций, у крестьян было бы и что есть, и чем сеять, и что продавать.

Большевистскую революцию часто считают приходом коммунизма или социализма. На самом деле, она преследовала националистические интересы тем, что вывела Россию из войны, и даже капиталистические — тем, что помогла крестьянам добыть землю. Но власть и необходимости военного времени пробудили у большевиков аппетит к коллективизму, и они отказали крестьянам в экономической свободе капитализма. Крестьяне сочли это вероломством: Кремль дал им землю, но отобрал ее плоды. Возвращающиеся в деревню ветераны гражданской войны кричали: «За что боролись».

Крестьянское недовольство шло рука об руку с недовольством в среде рабочих. Рабочие, видя, что социализма нет, хотели бы, по вполне понятным причинам, капитализма в сельском хозяйстве, «…в Петрограде рабочие, занимающиеся наиболее тяжелым трудом, железнодорожники, получали всего 700—1000 калорий в день. Петроградские рабочие попытались организовать экспедиции за продовольствием в окрестные села, пренебрегая запретом, наложенным на свободную торговлю. Вмешалось правительство и пресекло эти попытки. В результате недовольство дошло до крайней степени… В феврале 1921 года топливный кризис, из-за которого многие фабрики были вынуждены закрыться, повел к дальнейшему ухудшению положения». Вспыхнули забастовки. «Что забастовщиков и демонстрантов занимал, в первую очередь, вопрос продовольствия, ясно из резолюций, принятых на митингах забастовщиков, в которых единодушно требовалось введение права на свободную торговлю с крестьянами и упразднение карательных отрядов, следивших, чтобы такая торговля не велась нелегально… Стачки и демонстрации… принимали характер всеобщей забастовки». Петроградский комитет РКП во главе с Зиновьевым «быстро и эффективно подавил» забастовки с помощью «политики кнута и пряника». «24 февраля петроградский губком объявил чрезвычайное положение, мобилизовал всех членов партии на борьбу со стачечниками и, среди прочих массовых репрессий, провел аресты всех еще остававшихся на свободе меньшевиков и эсеров». В то же время «были разрешены рабочие экспедиции за продовольствием, и большое количество продуктов было спешно доставлено в Петроград»3.

В большинстве стран политика отстает от нужд дня, потому что правительства слишком тяжелы на подъем и слишком привязаны к тому, что есть, чтобы стремиться к тому, что должно было бы быть. При диктатуре это отставание чувствуется сильнее всего, так как только разумность диктатора может избавить население от тягостей, связанных с проведением вредной, устарелой, догматической политики. В Кремле понимали, что нужно повысить урожаи. Но когда в начале 1920 года Троцкий предложил новую экономическую политику, которая развязала бы руки капитализму в деревне, преданный коммунистической доктрине ЦК отверг его предложение, а потом целый год метался в поисках иных мер поощрения, которые стимулировали бы сельскохозяйственную продукцию. К концу 1920 года эти поиски приняли почти безумный характер. Народ голодал, и его вековое терпение было готово лопнуть.

По подсчету Ленина, в России «единоличный труд крестьянина» господствовал «на 9/10, а вероятнее на 99 процентов»4. «Я знаю, — сказал он на фракции РКП VIII съезда Советов, — что колхозы еще настолько не налажены, в таком плачевном состоянии, что они оправдывают название богаделен… Состояние совхозов сейчас в громадном большинстве случаев ниже среднего. Надо опираться на единоличного крестьянина, он таков и в ближайшее время иным не будет, и мечтать о переходе к социализму и коллективизации не приходится»5.

Отсюда необходимость каких-то мер по отношению к единоличнику. Но каких? О социализме не могло быть речи, как не могло быть ее, во всяком случае официально, о капитализме. Приходилось маневрировать в узком промежутке между двумя. «От общих рассуждений надо перейти к тому, как сделать первый и практический шаг обязательно этой весной и ни в коем случае не позже, и только такая постановка вопроса будет деловая, — говорил Ленин 24 декабря на фракции, — …поэтому нам необходимо начать прежде всего с того, что является абсолютно необходимым, т. е. с сохранения семян… Их съедят. Нужно их спасать. Как в этом случае поступить практичнее? Нужно их взять в общественный амбар, и нужно дать крестьянину обеспечение и уверенность, что эти семена не будут жертвой волокиты и неправильного распределения, но что наша цель состоит в том, чтобы количество семян, необходимое для полного обсеменения, взять под охрану государства».

Этим предложением Ленин и ограничился. В условиях полного развала сельского хозяйства страны и угрожающего мятежа он нашел возможным предложить только это мероприятие: только его можно было втиснуть в узкий промежуток между неколлективизмом и некапитализмом.

Фракция РКП снова собралась через 4 дня, и Ленин снова выступил по крестьянскому вопросу. Его речь, как и предыдущая, была коротка. В ней разбиралась только одна сторона вопроса, и она оставалась неопубликованной до 1959 года6. Ленин говорил о системе премирования для крестьян.

Фракция РКП на съезде Советов приняла поправку к резолюции, которую партия собиралась предложить на рассмотрение съезда. Согласно этой поправке, отменялось индивидуальное премирование крестьян и допускалось только премирование сельских обществ. ЦК нашел эту поправку неразумной и поручил Ленину выступить против нее. ЦК понимает опасения фракции, что премии могут достаться кулакам, сказал Ленин в своей речи, но эта причина не достаточна, чтобы вообще отказываться от премирования отдельных хозяев. «К этому допросу Совнарком, я, по крайней мере, относился таким образом: тут надо взвесить за и против, спросив людей с мест. Действительно, отказываться от премирования отдельного хозяина мне казалось неправильным, но, что на первое место надо поставить сельское общество, — это, может быть, и хорошо, если люди с мест, имеющие практику, подтвердят…» Понятно, продолжал Ленин, что «наилучше поставлено хозяйство у зажиточного крестьянина и кулака, которых, конечно, в деревне осталось сколько угодно», и если не позаботиться, то все премии достанутся кулакам. «Если его (кулака) вознаграждать средствами производства, т. е. тем, что служит для расширения хозяйства, то мы окажемся косвенно, и, пожалуй, даже не совсем косвенно, участниками в развитии кулачества…» Но в России 20 миллионов отдельных крестьянских хозяйств, и если их не вознаграждать для поднятия производительности, «это будет в корне неправильно». «Конечно, было бы желательно, чтобы хозяйства подымались через коллективизм, целыми волостями, обществами и т. д… Если вы, работая на местах… осуществите подъем целого общества или целой волости — отлично… Но есть ли у вас уверенность, что это вам удастся, не есть ли это фантазия, которая в практической работе даст величайшие ошибки?» Поэтому Ленин предложил премировать в первую очередь целые общества, а во вторую очередь — отдельных хозяев, с тем условием, что, если хозяин «допустил кулацкий прием, все равно, в форме ли займа, отработки, спекуляции», то он лишается всякой премии.

Следующий вопрос: что выдавать в качестве премий — орудия и машины для расширения и улучшения хозяйства или «предметы потребления, то, что служит в обиходе как украшение дома, от чего жизнь будет красивее и лучше в домашнем быту?» «Мы говорим: давайте отдельным хозяевам только предметы потребления и домашнего обихода и, конечно, знаки отличия», например, орден Трудового Красного Знамени.

Поправка к резолюции была снята.

Собирать семена и раздавать премии. Такова была политика Ленина.

Хранение семенного фонда в государственных амбарах некоторых крестьян обрекало на голод, а всему крестьянству показывало, что правительство им не доверяет, так что и им нет расчета доверять правительству. Никакая пропаганда не убедила бы крестьян, что правительство, в течение нескольких лет реквизировавшее их зерно, вернет собранные семена. План Ленина не удался.

Политика премирования, одна капля в море забот, которые доставляло крестьянство большевикам, отражает ограниченность компартии, причинившую Советам столько неприятностей. Значительная часть партии вообще была против индивидуального премирования, и потребовался престиж Ленина, чтобы преодолеть их сопротивление. Крестьянин, отсутствующий партнер по «рабоче-крестьянской диктатуре», остался жупелом для марксистов, в особенности когда усердие и предприимчивость завоевывали ему ругательную кличку «кулак». Кулаки получали более обильный урожай, у них были излишки, которые можно было нелегально продавать на рынке («спекуляция»), они давали деньги в рост беднякам и лентяям и принимали отработку в виде платежа, таким образом приобретая в деревне власть, которую использовали в далеко не советских целях. Поэтому правительству приходилось препятствовать деятельности хороших производителей, тем самым сокращая сельскохозяйственную продукцию в голодающей стране. Даже бедняков и середняков разрешалось премировать не средствами производства, т. е. плугами, боронами и т. п., а потребительскими товарами, потому что добавочный инвентарь увеличил бы продукцию и дал им возможность или даже, по сути дела, заставил их заняться «спекуляцией» — куда им иначе было девать излишки? Они превратились бы в кулаков. Если к тому же у крестьянина телилась корова или жеребилась кобыла, то он тоже становился «кулаком» и лишался премии.

Кремль убивал тот дух, который взращивал золотое зерно и мог бы прокормить советские желудки.

В споре Ленин почти всегда оказывался непобедимым. Это свидетельствует о его уме и о месмерическом эффекте верховной власти, который вызывал благоговение даже в Бертране Расселе и Герберте Уэллсе, не говоря уже о простых советских смертных. Кроме того, внимание Ленина всегда было сосредоточено на одном практическом вопросе. В дискуссии о профсоюзах это был вопрос о единстве партии, в дискуссии о крестьянах — вопрос о семенах. Эти вопросы он всегда ставил, как любил выражаться, «в середину угла». Но такой чисто практический угол зрения часто нарушает перспективу и снижает горизонт. Партийное единство приравнивалось к олигархии и, в конечном счете, к «культу личности». Использование семенного запаса в пищу голодными крестьянами было лишь симптомом, а не причиною бедственного положения. Причиняли же все беды именно мероприятия, проводимые из-под палки. Палка и премия — слишком разномастные кони, чтобы на них можно было пахать. Мужик предпочитал одну хорошо накормленную лошадь.

Подход Ленина, ставившего на первое место практические соображения, а идеологические на второе, был хорошим марксистским подходом, ибо марксизм хочет изменить материальные условия или объективные обстоятельства. Изменившиеся объективные условия меняют сознание, а поэтому и идеологию, иногда выворачивая ее наизнанку. Таким образом, деятельность марксистов могла означать гибель самого марксизма как идеологии. В своих крайних проявлениях упор на практические соображения может повести к исключению соображений политического характера, особенно при диктатуре, когда политика, т. е. иными словами — борьба за власть, уходит со сцены, ибо единоличная власть диктатора исключает возможность политической борьбы против него. В дни Ленина этого еще не было, но он проложил своим преемникам путь именно к такому положению вещей. По его инициативе, например, 20 декабря 1920 года ЦК РКП(б) дал директиву «Известиям» и «Правде» «превратиться более в производственные, чем в политические органы и учить тому же все газеты РСФСР». Конечным результатом этой директивы через несколько десятилетий стала невыносимая скучность советской печати. Профессора по приказу партии преподавали философию как средство повышения производительности труда. Производство стали, обуви и белья стало важнее идеологии. Плоская пропаганда, примером которой могут служить передовые статьи «Правды», и повелительные окрики загнали мысль в подполье.

Потому что право принимать решения принадлежало ему, Ленин не мог посвятить себя лишь профсоюзным или крестьянским вопросам. Другие дела, иногда большие, но чаще всего маленькие, требовали его внимания. В последний день 1920 года, в ответ на просьбу о мануфактуре, пришедшую из Азербайджана (в обмен на мануфактуру Азербайджан, конечно, мог бы поставлять нефть), он поручил Рыкову и Сталину встретиться с главой Азербайджанской республики Наримановым для предварительного совещания7.

Примерно в то же время мелкий партийный служащий по имени Залыгин, заведующий уездным наробразом в Волхове, прислал Ленину телеграмму из тюрьмы, жалуясь на то, что его несправедливо арестовали. Председатель уездного комитета партии, писал Залыгин, женился «церковным браком на дочери заложника-капиталиста», и Залыгин предложил общему собранию коммунистов исключить председателя из партии. Предложение было принято большинством голосов, но меньшинство обратилось к уполномоченному губкома, который аннулировал постановление и посадил Залыгина в тюрьму за то, что он такое предложение внес. Ленин приказал немедленно освободить арестованного Залыгина и представить в ЦК все материалы об этом деле8.

Ленин любил словари. В конце 1920 года он попросил секретаршу достать для него французско-немецкий, немецко-французский, итальянско-немецкий, немецко-русский и два англо-немецких словаря, выписав их из Германии. Эти словари были для Ленина снотворным, он читал их в бессонные ночи, чтобы успокоить нервы, а потом спал допоздна. Как-то один из наркомов попросил назначить ему свидание на утро. Ленин ответил: «Раньше 111/2 не смогу, в 111/2 до 12 постараюсь, если не просплю»9.

Шведский Красный Крест обратился с просьбой разрешить физиологу и лауреату Нобелевской премии И. П. Павлову (1849–1936) выезд в Швецию для научной работы. 6 января 1921 года Ленин поручил управделами СНК составить проект ответа Красному Кресту, в котором указывалось бы, что Павлов не просился уезжать («Верно ли, — спрашивает Ленин в записке, — что он не хотел бы уехать?») и «что ему были даны льготы такие-то». «Ввиду того, что мое письмо (шведы) могут опубликовать, желательно очень добавить это»10. По-видимому, Павлову приходилось туго и приглашение Шведского Красного Креста было устроено, чтобы ему помочь, потому что «в январе 1921 года за подписью Ленина был издан декрет, специально посвященный обеспечению работ Павлова и его школы, изданию его трудов, а также созданию личных условий для Павлова и его семьи»11.

После издания этого декрета к Павлову в Петроград приехал представитель Наркомпроса Ф. Н. Петров. Павлов встретил его сурово и недоверчиво. «Как же русская наука будет дальше развиваться, — воскликнул он — Собаки дохнут, кормить нечем, камеры для опытов развалились, опыты производить я не могу, как же быть?»

Петров сообщил ему, что Ленин «дал указание полностью осуществить декрет Совнаркома о создании условий для его работы», и спросил, сколько ему нужно денег.

«А разве вы можете дать деньги, ведь нужно золото, нужно закупать приборы за границей».

Петров ответил, что «Советская власть для науки золота не пожалеет». Павлов сел и составил «скромный список приборов для закупки за границей на 1000 рублей золотом». Советское правительство предоставило ему эту сумму.

10 января брат Ленина Д. И. Ульянов, служивший начальником Курортного управления, телеграфировал наркомздраву Семашко (копия телеграммы — Ленину), что местные крымские власти мешают его деятельности, ставя местные интересы выше интересов федеративной республики. Ленин запросил у Семашко копию его ответа. 13 января Семашко телеграфировал в Крымревком и областной комитет партии: «Прошу строжайше предложить заведующему здравотделом помогать Управлению курортами по подготовке приема, размещению, лечению прибывающих больных рабочих Москвы и Петрограда. Необходимо принять самые срочные меры, ибо больные прибудут 20 января. Нужно обеспечить автотранспортом, помещением, продовольствием, топливом согласно декрета СНК. Если заведующий здравотделом не понимает этих основных общегосударственных обязанностей перед трудящимся Республики, очень прошу назначить другого». Одновременно Ленин телеграфировал брату: «Получил копию твоей телеграммы Семашко и копию его ответа тебе. Прошу сообщить, заметно ли улучшение. Ленин»12. Телеграмма чисто деловая, ничего личного.

24 января 1921 года Совет Труда и Обороны (СТО, нечто вроде внутреннего кабинета министров) обсуждал топливный вопрос. Сохранились заметки, сделанные Лениным на заседании: «Добывают дрянь, породу, а не уголь. Браковки нет. Дают дрянь железным дорогам, берут себе хорошее. Мешочничество с углем…»13

Умирал князь Петр Кропотник, воспитанник Пажеского корпуса, знаменитый русский географ и анархист. Семашко просил разрешить специальный поезд для врачей, ехавших на консилиум к Кропоткину. Распоряжение Ленина от 5 февраля 1921: «Поезд Кропоткину разрешить»14. Старый мятежник умер 8 февраля и был похоронен в Москве. Он вернулся на родину еще в июне 1917 года и не покинул Россию, хотя великий дух его был надломлен развитием большевизма и преследованиями, которые выпали на долю участников анархического движения.

Несмотря на множество других дел, занимавших Ленина, его статьи и речи за январь 1921 года, посвященные вопросу о профсоюзах, составили бы довольно толстую книгу. Это был наболевший вопрос. Но, выступая 4 февраля на широкой беспартийной конференции рабочих металлистов Московского района, он нашел, что делегатов беспокоит совсем другой вопрос, а именно продовольственный. Целых два дня, 2 и 3 февраля, 850 делегатов конференции обсуждали доклад представителя Наркомпрода А. Я. Вышинского, давнего меньшевика, вступившего в партию большевиков в 1920 году и позже выполнявшего обязанности прокурора во время Московских процессов, а еще позже ставшего министром иностранных дел СССР. Ему досталось от делегатов. «Ораторы резко выступали против продовольственной политики, критиковали аппарат Народного комиссара продовольствия и требовали отмены всех привилегированных пайков, вплоть до совнаркомовских, и уравнительности в распределении продовольствия. Выслушав заключительное слово А. Я. Вышинского, рабочие потребовали доклад Ленина, заявив, что доклад представителя Народного комиссариата продовольствия их не удовлетворил. Присутствовавшие на конференции меньшевики и эсеры использовали настроение делегатов и развили на конференции усиленную антисоветскую агитацию, о чем свидетельствуют записки, поданные в президиум во время доклада А. Я. Вышинского и речи Л. Б. Каменева. В этих записках выдвигались такие, например, требования, как созыв Учредительного собрания, организация Всероссийского крестьянского союза и т. п…делегаты конференции выступали против декрета о посевкомах, а некоторые из них — отстаивали брошенную эсерами идею создания профессионального союза крестьян… В результате горячих прений конференция приняла по продовольственному вопросу резолюцию, требовавшую отмены всех видов привилегированных продовольственных пайков, отмены выдачи рабочим продуктов собственного производства, улучшения питания в столовых и др.»15.

Стоя на трибуне перед озлобленными металлистами 4 февраля, Ленин, должно быть, понимал, что, если большевистский переворот удался из-за грехов царского и Временного правительств, то и его, Ленина, можно считать ответственным за дурное настроение делегатов и их восприимчивость к меньшевистским и эсеровским предложениям: недаром Керенский говорил, что царский режим покончил самоубийством. Громкие свистки, раздававшиеся в зале, указывали, что пар уже вырывается наружу из перегретого котла и что машина готова взорваться. Как Ленину было справиться с нарастающим возмущением делегатов? Обиженное крестьянство, стремившееся к капитализму, нашло союзников в рабочих, которые составляли становой хребет «социалистической» диктатуры. Дело было не только в том, что рабочему нужен был крестьянский урожай. Большая часть рабочих была наполовину крестьянами: они либо всего одно-два поколения как переехали в город, либо все еще имели земельные интересы в деревне — сами или через родственников. «Сознательных» пролетариев, ненавидящих капиталистические инстинкты мужика, было мало.

«Из слов говоривших товарищей я узнал, что вас очень интересует посевная кампания, — начал Ленин свою речь. — Очень многие думают, что в политике Советской власти в отношении к крестьянам есть какая-то хитрость. Политика, которую мы ведем в этой области, такова, что мы всегда открыто излагаем ее перед глазами всей массы. Коренной вопрос Советской власти в том, что после наших побед мы еще не имеем побед в других странах. Если внимательно прочесть нашу конституцию, вы увидите, что мы не обещаем турусы на колесах, а говорим о необходимости диктатуры, ибо против нас стоит весь буржуазный мир… Военная сила у капиталистов сильнее нашей, но они сорвались, и мы говорим: самое тяжелое позади, но враг еще сделает свои попытки. Ни один из европейцев, посетивших нашу страну, не говорит, что они обошлись бы без оборванных и «хвостов», что и Англия после шестилетней войны была бы в таком же положении».

Ленин повторял свои старые пропагандные рефрены: другим тоже плохо, мы не одни, даже европейцы не смогли бы лучше нас управиться, виноваты не мы, виновата отсрочка мировой революции, нужно быть настороже против зарубежного врага, а, впрочем, уже достигнуты значительные улучшения.

Затем он перешел ближе к делу: «Нам говорят: крестьяне не находятся в равных условиях с рабочими, вы здесь хитрите, но эту же хитрость мы открыто объявляем… Крестьяне — это другой класс; социализм будет тогда, когда не будет классов, когда все орудия производства будут в руках трудящихся. У нас еще остались классы, уничтожение их потребует долгих, долгих лет и кто это обещает сделать скоро — шарлатан. Крестьянин живет отдельно, и сидит он, как хозяин, по одиночке, и хлеб у него: этим он может закабалить всех». Ленин явно хотел разъединить рабочих и крестьян. Продолжал он в том же духе:

«Мы не обещаем равенства, его у нас нет. Его не может быть, пока один имеет хлеба вдоволь, а у другого нет ничего… У нас диктатура пролетариата, это слово пугает крестьян, но это единственное средство объединить крестьян и заставить их идти под руководством рабочих…

Какую политику ведут капиталисты в Америке? Они бесплатно раздают землю, и крестьяне идут за ними, а они успокаивают их словами о равенстве. Либо идти за этим обманом, либо понять его и объединиться с рабочими и прогнать капиталистов.

Вот наша политика, и вы ее найдете в нашей конституции… Мы не обещали никому равенства: хочешь быть с рабочими — иди с нами, перейди к социалистам, не хочешь — иди к белым… Мы не обещаем молочных рек…

Нам говорят: пересмотреть посевную кампанию. Я говорю: никто так не страдал, как рабочий. Крестьянин за это время получил землю и мог забирать хлеб. Крестьяне попали в эту зиму в безвыходное положение, и их недовольство понятно.

…В чем основная задача посевной кампании? — в том, чтобы засеять всю площадь земли, иначе нам — гибель неминуемая. Вы знаете, сколько у них отобрали хлеба в этом году? Около трехсот миллионов (пудов), а иначе, что бы сделал рабочий класс? И так он жил, голодая!.. Мы не можем обещать крестьянам сразу вытащить их из нужды, для этого надо на фабриках производить в сто раз больше. Если бы рабочих не поддержали даже этим скудным пайком, мы бы остановили всю промышленность… Но вы помогите нам провести посевную кампанию, засеять все поля, тогда мы сможем выйти из затруднения»16. В заключение речи Ленин просил «указывать все ошибки и вносить поправки» в проведение кампании.

Между тем Ленин уже слышал советы раньше, а потом услышал их из уст «ходоков». Ходоки, или ходатаи, были старой мужицкой традицией. В царские времена, когда какая-нибудь деревня или крестьянское общество чувствовало себя несправедливо ущемленным, в столицу посылали ходока с жалобой к высокопоставленному чиновнику. Бородатый и длинноволосый, одетый обычно в дурно пахнущий овечий тулуп мехом внутрь и длиной по колено, в овечьей шапке, ходок брел по снегу за сотни верст с прошением в кошельке, висевшем у него на шее, под домотканым армяком. Как приходил он в губернский город, и, если там не находил отзывчивой помощи, то шел дальше, ночуя на полу или на печи в кабаках, или на постоялых дворах, или в избе гостеприимного селянина, пока не приходил в Санкт-Петербург. Там он располагался у парадного подъезда какого-нибудь бюрократа или министра, который либо выгонял его в шею, либо награждал рублем денег и караваем черного хлеба и обещал расследовать жалобу, причем обещания обыкновенно не выполнял. Многие сотни таких ходоков ходили вдоль и поперек по русским равнинам в первые годы Советской власти. Их можно было видеть на улицах Москвы. У председателя ВЦИК Свердлова, а после его смерти — у Калинина, были для ходоков особые приемные часы. Иногда, после предварительного телефонного разговора, их соглашался принять сам Ленин. Они приносили с собой в его чистенький кремлевский кабинет высокое небо деревни, вкусный народный говорок, тяжелый запах и рассказы о тяжелой жизни. Ленин был хорошим слушателем. «В январе и феврале 1921 года Ленин принимал крестьян Тверской, Тамбовской и Владимирской губерний, Сибири и других мест — и почти все они высказывали ему свое твердое убеждение в необходимости отмены разверстки, чтобы увеличить материальную заинтересованность крестьян в подъеме хозяйства. Беседуя с ходоками, Ленин делал выводы о положении на местах, о настроениях крестьян»17.

Ленину не надо было ходоков, чтобы открыть ему глаза. С октября 1920 года в Тамбовской губернии свирепствовало крестьянское восстание, к которому присоединялись все более широкие массы населения18. 21 октября 1920 года Ленин послал записку в Наркомпрод: «Ставропольские крестьяне (привезшие хлеб детям) жалуются, что не дают из кооперативов колесную мазь (есть на складе), спички и другие товары. Селедки погноили, а не дали. Недовольство страшное. Губпродкомиссар ссылается на то, что кончите всю разверстку и только тогда дадим… Разверстка 27 миллионов пудов — чрезмерна, и берут семена. Будет, де, обязательно недосев»19. Ленин продолжал торопить Наркомзем с производством нескольких электроплугов для глубокой пахоты. Наркомзем пообещал внести в эксплуатацию 50 к ноябрю 1920 года, если ВСНХ поторопится с производством. Но миллионы крестьян добились бы большего с помощью своих деревянных сох, если бы только их освободили от разверстки и издевательств. Советское сельское хозяйство тормозила не технология, а политика.

30 ноября 1920 года Ленин составил для Совнаркома проект постановления о необходимости и течение одной недели «подготовить и провести единовременно как отмену денежных налогов, так и превращение продразверстки в натуральный налог»20. Продразверстка, размеры которой зависели исключительно от решения сборщика и от револьверов сопровождавших его чекистов, собиралась после жатвы, и поэтому крестьянину было выгоднее сеять меньше. Предполагалось, что натуральный налог будет установлен заранее, еще до сева, и крестьянину будет выгоднее сеять больше.

Неизвестно, справилась ли назначенная Лениным комиссия с рассмотрением вопроса о замене разверстки налогом и каковы были ее выводы. Прошло более двух месяцев. Ленина осаждали ходоки. Настроение металлистов, наверное, тоже произвело на него впечатление. 8 февраля, сидя на заседании Политбюро, он составил «предварительный, черновой набросок тезисов насчет крестьян» и прочел его своим коллегам — Каменеву, Сталину, Троцкому и Зиновьеву: «1. Удовлетворить желание беспартийного крестьянина о замене разверстки (в смысле изъятия излишков) хлебным налогом. 2. Уменьшить размер этого налога по сравнению с прошлогодней разверсткой. 3. Одобрить принцип сообразования размера налога с старательностью земледельца в смысле понижения %-та налога при повышении старательности земледельца. 4. Расширить свободу использования земледельцем его излишков сверх налога в местном хозяйственном обороте, при условии быстрого и полного внесения налога»21.

Удобное иносказание пункта 4 надо было понимать так: разрешается свободная торговля, то самое, что Ленин совсем недавно еще объявил преступлением. Но кто измерит старательность земледельца и каким образом? Все мероприятия проводились мстительными коммунистами и зависели от произвола бюрократов. Что если старательность сделает человека кулаком? Никто никогда не установил, где кончается старательный земледелец и начинается кулак. Эту границу устанавливал чиновник по своему собственному усмотрению.

Черновик пролежал на столе у Ленина целый месяц, пока, наконец, в более полной форме, был представлен X съезду РКП в марте 1921 года. Между тем в южных губерниях приближалось время сева, а крестьяне ожидали спасительного кремлевского указа.

6 февраля Ленин заказал у библиотекаря две книги, полученные из Германии: «Шесть фактов как основа для суждения о нынешней политике силы» профессора Г. Ф. Николаи и «Путешествие по России» Ф. Юнга22. Через три дня он попросил два лондонских издания — «Войну золота и стали» Г. Н. Брэйлефорда и «Жизнь и деятельность Фридриха Энгельса» 3. Каган-Коутса, — а также три тома по-немецки: «Классовая борьба во Франции» Маркса, «Основание империи и коммуна» Маркса и Энгельса и «Фрейлиграт и Маркс в их переписке» Меринга23. А февраль 1921 года был, пожалуй, самым занятым месяцем в жизни Ленина. На его повестке дня были вопросы борьбы с кризисами — продовольственным, топливным, транспортным, создание государственной плановой комиссии, созыв съезда электротехников, координация работы разных хозяйственных ведомств, концессии иностранцам, сырьевой кризис и реорганизация Наркомпроса.

В ленинских директивах ЦК коммунистам-работникам Наркомпроса24 указывалось, что партия понизила возрастную норму для общего и политехнического образования с 17 до 15 лет, исключительно удовлетворяя «временную практическую необходимость, вызванную нищетой и разорением страны под гнетом войн, навязанных нам Антантой». Тем не менее, «осуществление «связи» профессионального образования, для лиц до 15 лет, с «общими политехническими знаниями»… обязательно». «Основным недостатком Наркомпроса является недостаток деловитости и практичности», в частности — неумение привлечь к работе опытных буржуазных учителей с хорошей подготовкой и большим стажем («Разумеется, привлечение спецов должно быть осуществляемо при 2-х непременных условиях: во-1-х, спецы не коммунисты должны работать под контролем коммунистов, во-2-х, содержание обучения, поскольку речь идет об общеобразовательных предметах, в особенности же о философии, общественных науках и коммунистическом воспитании, должно определяться только коммунистами»). Кроме того, Ленин критиковал «распределение» печатных изданий, которое проводилось так неудовлетворительно, что «газету и книгу захватывает тонкий слой советских служащих, и непомерно мало доходит до рабочих и до крестьян». «Необходима коренная реорганизация всего этого дела».

Комментируя свои директивы на страницах «Правды»25, Ленин высмеял дискуссию о «политехническом или монотехническом образовании»: некоторые коммунисты агитировали за чисто профессиональное или техническое обучение, без курсов по общественным наукам, идеологии и философии. «Общие рассуждения с потугами «обосновать» подобное понижение представляют из себя сплошной вздор. Довольно игры в общие рассуждения и якобы теоретизирование!» Опытные в педагогической практике люди, «несомненно, есть. Мы страдаем от неуменья их найти», «…поменьше «руководства», побольше практического дела, то есть поменьше общих рассуждений, побольше фактов и проверенных фактов, показывающих, в чем, при каких условиях, насколько идем мы вперед или стоим на месте или отступаем назад». Подводя итог, Ленин выразил его словами партийной программы: «В данный момент… делаются лишь первые шаги к переходу от капитализма к коммунизму».

На самом деле Советской России вскоре предстояло сделать два шага назад к капитализму. Эти шаги были сделаны в марте, поэтому в феврале Ленин и был так занят. За 32 рабочих дня этого месяца, сообщает его сотрудник, у него было 40 заседаний в Совнаркоме, Политбюро, ЦК, СТО и т. д. За те же 23 дня он принял 68 человек, в том числе нескольких ходоков из деревни, 4 раза выступил публично и написал две статьи — о Наркомпросе и об едином хозяйственном плане. Он успевал прочитывать ежедневно несколько газет и просматривать все выходящие в России и присылаемые из-за границы книжные новинки. «Вместе с тем кроме приведенных выше крупных вопросов, которыми Владимир Ильич занимался постоянно, он был завален кучей мелких дел, которые он стремился — и учил этому других — непременно доводить до конца»26.

Ленину не хватало редчайшего товара — времени. В России любят говорить много. Я один раз слышал четырехчасовую речь Зиновьева, произнесенную тонким, высоким голосом. Но Ленин ценил время. Он приходил точно перед началом заседания и председательствовал, положив перед собою часы с секундомером. Регламент для выступлений в ЦК и СТО был 3–5 минут, его придерживался и сам Ленин. Если говоривший выходил из положенных пределов, Ленин показывал на часы. Особенно мучительно для его коллег было то, что курить в его присутствии воспрещалось, а русские, особенно в моменты напряжения, редко обходятся без папиросы. Поэтому курильщики уходили в залу и слушали выступления оттуда. «В этих случаях Ленин ворчал и требовал возвращения курильщиков на места». А. А. Андреев, член ЦК и член СТО в 1920–1921 гг., которому мы обязаны этими сведениями27, пишет также, что, «председательствуя на заседаниях, Ленин никогда не претендовал на то, чтобы его мнение считалось последним словом. При малейшем оттенке разногласия во мнениях и предложениях голосование было правилом на всех заседаниях ЦК и СТО… Я никогда не видел его на заседаниях хмурым или даже суровым… Но он буквально свирепел, когда узнавал о невыполнении решений, о недобросовестном отношении к делу или о нарушении партийной или государственной дисциплины. Тут уж он разносил такого работника вовсю и требовал самых суровых мер взыскания… Он терпеть не мог общих рассуждений… и в таких случаях даже обрывал говорившего, требуя точности и действительно деловых предложений. Но в то же время Ленин, как никто, умел слушать даже тогда, когда у него уже определилось отношение к вопросу; он только, прищурив слегка один глаз, хитровато поглядывая, улыбался». Однако, «без ЦК, без обсуждения в ЦК он никогда не решал важных вопросов. Ленин строго соблюдал коллективность в руководстве, как в работе ЦК, так и Совнаркома»28.

Большая часть заседаний происходила в комнате, смежной с кабинетом Ленина. В той же комнате он принимал некоторых посетителей: так ему было легче прекратить слишком затянувшийся разговор под предлогом, что в кабинете звонит телефон и он должен вернуться к письменному столу. Экономить время и энергию Ленину помогала его секретарь Л. А. Фотиева (р. 1881), член партии с 1904 года, подвергавшаяся арестам за революционную деятельность и работавшая в большевистской эмиграции до революции, а с 1918 года служившая секретарем Совнаркома и СТО и одновременно секретарем Ленина. Ее мемуары, представляющие собой смесь достоверных фактов с восторженными славословиями, проливают свет на личный характер, привычки и методы работы Ленина29. Когда один раз в его кабинете накурили во время заседания, несмотря на распоряжение «Курить воспрещается», висевшее на печке, он приказал секретарю снять надпись, «чтобы не компрометировать распоряжения». Когда какой-нибудь работник не выполнял распоряжения правительства, Ленин тут же приказывал «арестовать виновного на 2 или 3 дня» и при этом прибавлял: «Арестовать по праздникам, а на рабочие дни освобождать, чтобы не страдала работа». Он был строг и с самим собою и не хотел пользоваться личными привилегиями. В 1918–1919 годах у него под письменным столом лежал войлок, чтобы не мерзли ноги. Позже кто-то заменил войлок шкурой белого медведя. Ленин рассердился и сказал, что «это — непомерная роскошь в нашей нищей и разоренной стране и ни к чему не нужная реформа». Он боролся со взяточничеством, которое называл «проклятым наследием царизма, и предлагал внести законопроект, предусматривавший наказания «не ниже десяти лет тюрьмы и, сверх того, десяти лет принудительных работ» за «лихоимство, подкуп, сводку для взятки и пр.». Свои приказы он считал невыполненными, пока не получал доказательств исполнения. Он был аккуратен в мелочах: «Вчера в 8 час. вечера у меня был Осип Петрович Гольденберг, — писал он коменданту Кремля. — Несмотря на предупреждение комендатуры и часовых за полчаса, если не более, он был задержан не внизу в СНК, а вверху… Не заставьте меня прибегать к мерам суровым…» Часто он посылал спешные письма с «самокатчиком» — курьером на велосипеде, неизменно давал секретарю следующие инструкции: «Не посылайте самокатчика к адресату, не узнав раньше, где он сейчас находится (на заседании, в рабочем кабинете, дома и т. д.); узнавши точно, где находится адресат, запечатайте письмо в конверт, если нужно, прошейте его и запечатайте сами сургучом… Вы умеете это делать?» И дальше: «Обязательно напишите «никому другому не вскрывать» и предупредите самокатчика, что адресат должен дать расписку на конверте». Этот конверт с распиской должен был быть показан Ленину. Обнаружив как-то задержку с отправкой его письма, он послал гневное письмо в Управление делами СНК: «Вчера мной обнаружено, что данный мною Фотиевой срочный документ… оказалось пошел «обычным», т. е. идиотским путем и опоздал на долгие часы, а без моего вмешательства второй раз опоздал бы на дни… если еще хоть раз обнаружится подобная типичнейшая волокита и порча работы, я прибегну к строгим взысканиям и смене персонала». «Владимир Ильич был очень вежлив и приветлив со всеми и очень прост в обращении. Никогда не забывал он поблагодарить за услугу, даже самую незначительную, например, когда он просил принести ему газету». Ленин предписал «о всех жалобах, поступающих в письменном виде, докладывать ему в течение 24 часов, а о поступающих в устном виде — в течение 48 часов». «Фамилии опоздавших членов Совнаркома и СТО… отмечались в протоколе, — пишет Фотиева, — с указанием, кто и на сколько минут опоздал». «Люди, которые приходили к нему подавленные, потерявшие веру в себя, уходили от него окрыленные».

К Ленину поступали кипы письменных донесений. «Обычно Владимир Ильич начинал читать бумаги с конца, т. е. с практического предложения, опуская «беллетристику», как говорил он. Если практические предложения были дельные, Владимир Ильич просматривал всю бумагу. Читал Владимир Ильич необыкновенно быстро». У Ленина было сильно развито чувство ответственности. «Ленин говорил, — пишет Фотиева, — что руководитель отвечает не только за то, что делает он сам, но и за то, что делают руководимые им». Отсюда его строгий надзор над тем, что писали, предлагали и делали его соратники и подчиненные. Он принимал во внимание и реакцию других на его поступки. «Надежда Константиновна рассказывала, — вспоминает Фотиева, — что даже при решении сугубо личных вопросов Владимир Ильич спрашивал себя: что скажут об этом рабочие?» Каждый вождь живет на виду и должен думать о своих избирателях, но Ленин, вероятно, просто пытался оправдать ограниченность и бедность своей «сугубо личной» жизни. За исключением периодов болезни, он проводил большую часть времени в кабинете или в зале для конференций, в котором в 1918–1919 гг. каждый день, кроме воскресений, собирался Совнарком, заседая, по слотам Фотиевой, с половины девятого вечера до часа или двух ночи. Позже заседания происходили реже.

Рабочий день Ленин был долог и полон напряженного труда. Его кабинет на третьем этаже был обставлен просто, в соответствии со вкусом обитателя. Вся обстановка, оставшаяся от царского времени, была функциональна, за исключением старых стенных часов, которые отставали на 1 минуту, а иногда и на 15 в сутки. Постоянные починки не помогали, но Ленин не хотел заменить часы другими: «Другие будут такими же», — говорил он. В конце концов они все-таки были заменены.

Фотиева пишет, что, хотя двери и окна в кабинете были без драпировок, Ленин «никогда не позволял спускать штор, как будто ему тесно и душно было в отделенной от внешнего мира спущенными шторами комнате». «Температура в кабинете не должна была превышать 14°. Температуру выше хотя бы на один градус Владимир Ильич переносил плохо…»

У него на небольшом письменном столе (от большого стола он отказался) стояли три телефона, которыми он часто пользовался.

«На столе слева обыкновенно лежали папки с бумагами. На протяжении нескольких лет работы у В. И. я по его указаниям и по своей инициативе пыталась приспособить эти папки наиболее целесообразным для работы В. И. образом, но это мне так и не удалось, — вспоминает Фотиева. — В. И. поручал завести ему папки для бумаг спешных, неспешных, важных, менее важных, просмотренных, непросмотренных и т. д. Эти папки заводились, бумаги в них раскладывались в соответствующем порядке, к каждой бумаге прикреплялась записка с кратким изложением сути дела, в начале каждой папки прилагалась краткая опись бумаг, папки раскладывались на столе в самом «убедительном» порядке и… лежали себе спокойно и мирно, а нужные ему бумаги В. И. загребал на середину стола и, уходя, клал на них большие ножницы. Это означало «трогать не сметь». Или же складывал все нужные ему бумаги в одну совершенно постороннюю папку и уносил с собой. Эта папка жила живой жизнью, над ней работал В. И. Но, наконец, она разбухала, так как все новые бумаги, которые почему-либо обращали на себя его внимание, он складывал в эту папку, и некоторое время их никто, кроме него, не трогал. Получивши разрешение В. И., я разбирала их и раскладывала по соответствующим папкам.

Ящики его стола были всегда заперты, за исключением верхнего левого, в котором он складывал все бумаги со своими распоряжениями. Отсюда мы вынимали их по нескольку раз в день для немедленного исполнения.

Однажды после ухода бухарской делегации, в тот час, когда В. И. обыкновенно уходил домой обедать, дверь в кабинет из залы заседания оказалась запертой изнутри. Предположив, что ее запер сотрудник ВЧК, охранявший другую дверь, и обеспокоенные тем, что поручения В. И. останутся невыполненными, мы подняли отчаянный стук в дверь. Через несколько минут ее открыл улыбающийся В. И. Он был в национальном бухарском халате, который ему подарили бухарцы и который ему вздумалось примерить». (Фотографии Ленина в халате, увы, не существует.)

Мягких кресел Ленин не любил. Он сидел за столом в простом деревянном кресле, с плетеной спинкой и сидением. На столе стояла маленькая электрическая лампа с зеленым стеклянным абажуром. Работая один, он никогда не зажигал люстры и никогда не выходил из кабинета, не выключив свет. У двери, ведущей в коридор, на маленьком столе лежали атласы и карты. Ленин любил их изучать. Фотиева пишет о маленькой карте границ России с Персией и Турцией, собственноручно наклеенной Лениным на кафель голландской печки: «Мне казалось, что она ни к чему не нужна, однако В. И. не разрешал ее снять: он говорил, что привык к тому, что она висит здесь. В. И. вообще любил обстановку привычную, не менявшуюся. Как будто в этом покое комнаты и вещей, которые всегда одни и те же и всегда на старых привычных местах, он находил отдых от богатой разнообразными событиями жизни». Это объяснение звучит правдоподобно. Ленин был разборчив и консервативен.

В кабинете было несколько шведских книжных шкафов и вертящихся этажерок, уставленных и тонкими русскими брошюрами, и толстыми словарями, и справочниками. Книг, по словам Фотиевой, было около 2000, Ленин предупреждал сотрудников, чтобы они следили за книгами, «так как товарищи не считают за большой грех стащить интересующую их книгу». Самые ценные тома он надписывал: «Экземпляр Ленина». Тут же на этажерках лежали комплекты русских и иностранных газет.

«Ни в кабинете В. И., ни в одной из комнат Совнаркома, куда бы мог зайти В. И., не было его портретов. Он их с негодованием убирал, когда они попадались ему на глаза, и только необходимость, а также энергия фотографов заставляли его сниматься». Страна хотела видеть его, а он почти никуда не выезжал. Не любил он и позировать художникам и скульпторам, но позволил лепить себя Натану Альтману, сделавшему его бюст, и Клэйр Шеридан. На полке над диваном у него стоял портрет Маркса и барельеф Халтурина работы Альтмана.

Кабинет был святилищем Ленина, он не разделял его ни с секретарями, ни с помощниками. В этом кабинете и в смежной «зале» для заседаний, он с избранными товарищами работал в феврале 1921 года, в то время как Россия пылала негодованием и мятежами. Перед вождями стояла сложная задача. Им предстояло решить, нужен ли поворот и как повернуть грузную махину государства назад к капитализму, не потеряв при этом власти. Естественно, они откладывали окончательное решение и применяли слабо действующие временные меры, чтобы облегчить положение.

Как сообщил Ленин X съезду РКП, 1 февраля 1921 года СНК решил ввезти из-за границы 300000 тонн угля, заплатив за него золотом. Лучше было бы, сказал он, ввезти оборудование для шахт, но угольный кризис был слишком острым.

9 февраля ВЦИК вынес постановление о немедленном созыве всех местных советов и о полном восстановлении их полномочий. Это только доказало, что со веты мертвы, а русские знали, что большевики не веруют в воскресение мертвых. В деревне происходило что-то очень серьезное, что-то политическое, и это беспокоило Ленина куда больше, чем посевная кампания и недосев. Алексис де Токвиль писал в книге «Старый режим и Французская революция» (1856), что только единовластие в конце концов устраняет все различия и делает каждого представителя нации безразличным к судьбе его соседа. Таков был результат четверти века сталинского деспотизма, но во времена Ленина безразличие еще не успело развиться. Крестьяне были безразличны к судьбе голодающих соседей, но не к поползновениям Кремля. Они стали защищаться. Кулаки, т. е. мужики, обладавшие излишками, не только продавали хлеб из-под полы на черном рынке, но и давали зерно в долг беднякам и середнякам, таким образом приобретая большое влияние в деревне. Дело обстояло так: кулаки или Кремль. Ленин стоял лицом к лицу с голодным и злым мужиком. Гнев сделал всех крестьян братьями. Ленин понял, что политика по принципу «Разделяй и властвуй» ударила другим концом по самим большевикам. «Первые месяцы 1921 года принесли резкое обострение хозяйственных трудностей, — гласит официальная биография Ленина. — …В различных районах страны вспыхнули кулацкие мятежи». Далее следует типичная для коммунистов мягкая формулировка: «В ряде мест кулачеству удалось вовлечь в антисоветские выступления недовольных разверсткой середняков»30.

В Москве, Петрограде и других городах происходили забастовки. Крестьянское восстание охватило Тамбовскую губернию, Тобольскую губернию в Зап. Сибири и восемь губерний на Украине, где «28 партизанских отрядов действовало» против карательных экспедиций правительства. Некоторые из отрядов насчитывали свыше тысячи человек31. Ленин знал, что у него был только один выход — отменить разверстку и восстановить свободную торговлю. Над этим решением вопроса он размышлял еще с ноября. 16 февраля 1921 года Политбюро поставило допрос о дискуссии в «Правде» «О замене разверстки продналогом», а 17 и 26 февраля уже появились статьи Сорокина и Рогова, в которых с помощью статистики доказывалось преимущество налоговой системы. 24 февраля ЦК одобрил замену разверстки натуральным налогом, но Ленин не хотел предавать это решение огласке: «Долой пока (на съезде решим, когда опубликовать. По-моему, публиковать до начала кампании, т. е. тотчас после партсъезда)» 32.

Вскоре ему пришлось передумать. Выступая 28 февраля на пленуме Моссовета, он попытался объяснить продовольственный кризис ошибкой: они не рассчитали запасов зерна, как прежде, во время польской войны, не рассчитали своих боевых сил. «Но все же мы разорены не больше, чем разорены рабочие Вены. Рабочие Вены… умирают, подавляемые капитализмом». В первой половине 1920 года, сказал он, правительство неправильно определило, «сколько нужно… запасов припрятать, чтобы во втором полугодии иметь на черный день». «Революция в известных случаях означает собою чудо, — прибавил он. — Если бы нам в 1917 году сказали, что мы три года выдержим войну со всем миром и в результате войны два миллиона русских помещиков, капиталистов и их детей окажется за границей, а мы окажемся победителями, то никто бы из нас этому не поверил. Вышло чудо… Именно потому, что здесь было чудо, оно и отучило нас рассчитывать надолго. Поэтому мы все очень и очень хромаем».

Ленин еще отказывался признать, что его политика была ошибочна, он признавал только отдельные просчеты. Тем не менее он объявил, что X партсъезд «ускорен» и откроется на следующей неделе. «Но в панику вдаваться нам ни в коем случае нельзя… С точки зрения здорового человека нам хлеба будет мало, но его увеличить сразу нельзя… но если рассчитать правильно, чтобы выдать тому, кому больше всего нужно, и взять с того, кто имеет большие излишки, чем с того, кто последние три года давал, может быть, свой последний кусок», то можно будет создать запас. «Поняли ли этот расчет крестьяне Сибири и Украины? Нет еще… Такой нужды (как крестьяне Средней России), такой нужды и голода ни украинский, ни сибирский крестьянин, ни северо-кавказский крестьянин никогда, никогда не видали. У них сотни пудов обычно было излишков, и они привыкли считать, что за такой излишек отдай им сейчас же товары. Неоткуда их взять, когда стоят фабрики».

Если бы эту речь произнес кто-нибудь другой, нет сомнений, что Ленин назвал бы ее «беллетристикой». Он не упомянул ни о причинах, ни о результатах своей политики, зато сообщил о телеграмме «от помощника главнокомандующего всеми силами республики в Сибири»: «Он телеграфирует, что сообщение восстановлено, и к Москве движутся 7 маршрутов с хлебом. Одно время были волнения и кулацкие восстания» — очевидно, достаточно серьезные, чтобы нарушить железнодорожную связь с Москвой. «Эти восстания обозначают то, что в крестьянской среде есть слои, которые не хотят примириться ни с продовольственной разверсткой, ни с налогом. Здесь один говорил о налоге. Тут много здравого смысла… Когда беспартийный крестьянин говорит нам: «Давайте сообразовать расчет с тем, что мелкому крестьянину нужно; ему нужна уверенность: столько-то я дам, а потом хозяйничаю». Мы говорим: да, это — дело, тут есть здравый смысл… и на съезде партии через неделю вопрос этот поставим, разберем и вынесем решение, которое удовлетворит беспартийного крестьянина, удовлетворит и широкие массы». Ленин заранее знал, что съезд ему подчинится: перед лицом необходимости у съезда не оставалось другого выхода.

Знал Ленин и то, что крестьяне восстают не против «разверстки и налога», а только против разверстки. Крестьяне хотели налога, причем налога, установленного заранее, внеся который, они могли бы «хозяйничать» без помех. Между тем, прибавил Ленин, враги застрелили коммуниста в Москве, а в Петрограде произведены аресты, и, как сообщает Зиновьев, меньшевики там расклеивают листовки, «в которых они призывают к забастовкам». Но, сказал в заключение Ленин, «мы пережили гораздо большие трудности»33.

Мятежи, забастовки и экономическая катастрофа заставили Ленина перейти к Новой Экономической Политике, к так называемому «НЭПу». Крестьяне сеяли, жали и продавали урожай по своему усмотрению. Рабочие, профсоюзы которых были «огосударствлены» по Троцкому и Бухарину, но совершенно лишены власти по Ленину, работали из-под палки, которую держала в руках партийная бюрократия. Таков был нэп.

Примечания:

1 Ленинский сборник. Т. 35. С. 190–193.

2 Ленин В. И. Сочинения. Т. 35. С. 513.

3 Все цитаты в этом параграфе взяты из книги Леонарда Шапиро «Происхождение коммунистического самодержавия. Политическая оппозиция в советском государстве. Первая фаза: 1917–1922». (Leonard Schapiro. The Origin of Communist Autocracy Political Opposition in the Soviet State. First Phase. 1917–1922. London, 1955. P. 296–298.)

4 Ленинский сборник. Т. 36. С. 151.

5 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 26. С. 53–57. Эта речь Ленина не предавалась оглашению и была опубликована лишь в Сочинениях Ленина, вышедших через несколько лет после его смерти. На VIII Всероссийском съезде Советов присутствовало 2537 делегатов, из них 1728 с решающим, остальные с совещательным голосом. Партийный состав съезда: 1614 коммунистов (93 %), 114 беспартийных, 1 бундовец. Из общего числа делегатов с совещательным голосом: 722 коммуниста, 65 беспартийных, 6 бундовцев, 8 меньшевиков (в том числе их лидер, Ф. И. Дан), 3 поалейциониста, 3 эсера, 2 анархиста. Ввиду участия в съезде беспартийных и представителей иных партий большевики образовали отдельную фракцию.

6 Ленинский сборник. Т. 36. С. 149–153.

7 Ленинский сборник. Т. 36. С. 159.

8 Ленинский сборник. Т. 36.160.

9 Там же. Т. 35. С. 201.

10 Там же. С. 205–206.

11 Большая Советская Энциклопедия. 1-е изд. Т. 43. С. 745. 184

12 Ленинский сборник. Т. 35. С. 206–207.

13 Там же. С. 210.

14 Там же. С. 213.

15 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 26. Примеч. на с. 640.

16 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 26. С. 147–149.

17 Поспелов П. Н. и др. Владимир Ильич Ленин. Биография. М., 1960. С. 485–486.

18 Ленинский сборник. Т. 35. С. 158.

19 Там же. С. 159.

20 Ленинский сборник. Т. 35. С. 176–179.

21 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 32. С. 111.

22 Ленинский сборник. Т. 36. С. 189.

23 Там же. Т. 35. С. 214. Фердинанд Фрейлиграт (1810–1876) — немецкий революционный поэт, друг Маркса в 50-е годы, позже, живя в Лондоне, с ним порвавший.

24 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 36. С. 156–159.

25 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 36. С. 160–167.

26 Ленинский сборник. Т. 1. С. 206–207.

27 Воспоминания. Т. 2 С. 7–42.

28 В советском подходе к прошлому всегда отражаются условия настоящего. Книга, содержащая воспоминания Андреева, вышла в свет в 1957 году, когда Сталина посмертно обвиняли в «культе личности». За вышеприведенными словами Андреева идет следующий абзац: «Надо еще сказать о том, что ни на заседаниях, собраниях, съездах, ни в печати Ленин не допускал какого бы то ни было восхваления, возвеличивания его личности и его заслуг, восставал против чуждого марксистам культа личности и всегда искренно негодовал по малейшему для этого поводу». Все это не мешает посмертному возвеличиванию Ленина, отчасти искреннему, а отчасти служащему для того, чтобы корить им Сталина, хорошо это заслужившего.

29 Воспоминания. Т. 2. С. 204–232.

30 Поспелов и др. 1960. С. 485.

31 L. Schapiro. Op. cit. P. 218–219. Подробный отчет о Тамбовском восстании см. в книге: W. К Chamberlm. The Russian Revolution 1917-21. P. 436–441.

32 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 26. Примеч. на с. 652.

33 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 26. С. 176–186.

 


 

 

37. ГИБКАЯ СТАЛЬ

Внезапно красная вспышка сверкнула на небе России — начался мятеж в Кронштадте. Этот мятеж отличался от восстаний в Тамбовской губернии, в Сибири и на Украине: кронштадтские мятежники были революционерами, а не мелкими собственниками.

Можно сказать, что мятеж начался 28 февраля 1921 года с общего собрания команды дредноута «Петропавловск». В тот же день к резолюции «Петропавловска» присоединился дредноут «Севастополь». Гарнизон Кронштадта проголосовал за солидарность с корабельными командами. 1 марта произошел грандиозный массовый митинг кронштадтских матросов и красноармейцев на Якорной площади. На митинге выступил председатель ВЦИК М. И. Калинин и комиссар Балтфлота Н. Н. Кузьмин. Но этим ораторам не удалось переубедить моряков, которых Троцкий когда-то назвал «красой и гордостью Русской резолюции», и их товарищей-красноармейцев. В присутствии Калинина митинг принял резолюцию, явно направленную против ленинских принципов и советской практики. Резолюция требовала перевыборов Советов тайным голосованием после свободной предвыборной агитации, свободы слова и печати для рабочих, крестьян, анархистов и социалистических партий, свободы собраний, союзов, крестьянских объединений, освобождения политических заключенных-социалистов, упразднения политотделов и заградительных отрядов, уравнения пайков для всех, кроме рабочих, занимающихся опасным для здоровья трудом, предоставления крестьянам права пользоваться землей так, «как им желательно», и иметь столько домашнего скота, сколько они могут держать, не прибегая к наемному труду, предоставления кустарям-одиночкам права заниматься своим ремеслом без помех и т. д.1

Эта резолюция, принятая единогласно, была подписана председателем митинга Петриченко и секретарем Перепелкиным. Вождь мятежа Степан Максимович Петриченко, молодой матрос-писарь, родился в крестьянской семье на Украине, где пользовались большой популярностью анархисты и левые эсеры. На X парт-съезде Ленин сказал, что в Кронштадте власть перешла «от большевиков к какому-то неопределенному конгломерату или союзу разношерстных элементов, как будто бы даже немножко только правее большевиков, а, может быть даже, и «левее» большевиков»2.

Вместе с тем он прибавил, что «белые генералы… играли тут большую роль». — «Это вполне доказано». Заключение Ленина вполне правдоподобно: поскольку в мятеже участвовали все сухопутные и морские вооруженные силы Кронштадта, можно предположить, что к нему присоединились и бывшие царские генералы, служившие в этих частях. Согласно 2-му изданию «Большой Советской Энциклопедии», у мятежников было 10 000 человек, 68 пулеметов и 135 орудий на кораблях и на суше.

Советское правительство не вступало в переговоры с кронштадтцами. Когда делегаты мятежной Тамбовской губернии 14 февраля встретились с Лениным, он согласился досрочно снять в губернии продразверстку3. Но вести переговоры с Кронштадтом о свободе, т. е. об ограничении диктатуры, — об этом партия, конечно, и думать не могла. Политбюро отдало приказ о немедленном наступлении на Кронштадт под непосредственным командованием Троцкого, главкома С. С. Каменева и командарма Тухачевского. Последние два были бывшими царскими офицерами: Каменев служил в царской армии с 1900 года.

Кронштадтская военно-морская база расположена на острове Котлин в Финском заливе в 16 милях к западу от Петрограда. Менее чем в 10 милях к югу от Кронштадта, на материке, стоит город Ораниенбаум. Мятежники не предприняли военных действий ни против Петрограда, ни против Ораниенбаума, где они могли бы захватить большие запасы продовольствия на случай длительной осады.

Троцкий прибыл в Петроград в ночь на 4 марта и, совместно с главкомом Каменевым, обратился на следующее утро с ультиматумом к «гарнизону Кронштадта и мятежных фортов»: «Рабоче-крестьянское правительство постановило, что Кронштадт и мятежные корабли должны немедленно подчиниться власти Советской республики… Только тот, кто немедленно и безусловно сложит оружие, может рассчитывать на пощаду…»4.

7 марта, в 6 часов 45 минут вечера артиллерийские позиции правительственных войск в Сестрорецке и на Лисьем Носу открыли огонь по острову. Описывая первый выстрел кронштадтские «Известия» писали на другой день: «Стоя по колени в крови рабочих, маршал Троцкий первый открыл огонь по революционному Кронштадту, восставшему против самодержавия коммунистов, чтобы восстановить настоящую власть Советов»5.

8 марта в Москве собрался X съезд РКП. 990 делегатов представляло на нем 732521 члена партии. Атаки войск Троцкого 8, 10 и 12 марта были отбиты кронштадтцами. «На вечернем заседании 12 марта была проведена мобилизация около 300 делегатов съезда, направленных в тот же вечер на Кронштадтский фронт»6.

Тот факт, что более 30 процентов ведущих коммунистов страны, делегатов партсъезда, пришлось мобилизовать для наступления на Кронштадт, показывает, что боевой дух войск, противостоявших мятежникам, был на весьма низком уровне. Некоторые большевистские части дезертировали к мятежникам, несмотря на то, что силы Троцкого состояли, в основном, из воспитанников школы красных курсантов. Их пришлось подкрепить делегатами съезда.

Второй штурм Кронштадта начался 16 марта. Мятежные корабли стояли, вмерзшие в лед. Весь залив между островом и материком был покрыт толстым слоем льда, прикрытого свежевыпавшим снегом. Наступающие коммунисты и их лошади, тащившие орудия и амуницию, шли по льду, укутанные в белые простыни для маскировки, и штурмовали форты и корабли под сокрушительным огнем. Где снаряды пробивали лед, атакующие тонули сотнями. Утром 17 марта пало несколько мятежных фортов, а на следующий день, после ожесточенного рукопашного боя, Кронштадт был взят. Началось массовое избиение пленных, С. М. Петриченко с несколькими тысячами товарищей бежал по льду в Финляндию. Некоторые из его сторонников, находясь в лагере для беженцев в Териоках, рассказывали корреспонденту агентства Ассошиэйтед Пресс, что Петриченко, в бытность свою председателем в Кронштадте, допустил величайшую ошибку, не решившись перестрелять коммунистических агитаторов7. Согласно тому же сообщению АП, финны потребовали, чтобы советское правительство убрало трупы со льда вокруг Кронштадта, потому что иначе их принесет к берегу Финляндии, когда растает лед.

Д. Федотов-Уайт, бывший в Петрограде за несколько дней до кронштадтского мятежа, собрал много сведений о причинах его и пришел к выводу, что «синие бушлаты были настроены независимо и вовсе не всегда поддерживали советское правительство в период с 1917 по 1921 год. Они были проникнуты революционным духом, но это не значит, что они были готовы лечь на прокрустово ложе коммунистической диктатуры». Во время мятежа, пишет он, 497 членов компартии в Кронштадте «(около четверти всей парторганизации) добровольно ушли из партии, а 211 были исключены после разгрома восстания». Бывшие коммунисты форта Риф объясняли свой выход из партии тем, что «за все эти три года к партии примазалось много эгоистов и карьеристов и, в результате, развилась бюрократия»8.

Петриченко, вождь мятежников, изложил корреспонденту АП в Териоках другую причину: «Годами большевистская цензура скрывала от нас, пока мы были на фронте или в море, события, происходившие дома… Когда гражданская война кончилась и мы стали приезжать домой в отпуск, родители нас спрашивали, почему мы воевали за угнетателей. Это заставило нас подумать». Родители большей части моряков были украинские крестьяне, затронутые анархизмом Махно и народничеством левых эсеров.

Каковы бы ни были причины восстания в Кронштадте, произошло оно спонтанно. Если бы восстание было подготовлено заранее, оно совпало бы с волной забастовок и демонстраций в Петрограде в середине февраля, а стратегические соображения заставили бы кронштадтцев обождать с восстанием до ледохода.

Гражданская война пришла к концу. Народ устал. Настроение в партии было угнетенное. Советов как органа власти больше не существовало. Население страдало от голода и холода. Урожай ожидался плохой. Других объяснений и не надо, чтобы понять, почему двадцатилетние сорвиголовы из Кронштадта пошли на мятеж, когда послевоенная действительность разочаровала их ожидания.

Обычно считают, что нэп был порождением кронштадтского восстания. В этом утверждении недостает важного звена. Подобно тому, как профсоюзная дискуссия часто сводится к противопоставлению троцкистской «милитаризации труда» ленинской «школе коммунизма», причем мысль Троцкого о профсоюзном управлении промышленностью не упоминается, в описаниях решений X съезда о нэпе драма кронштадтского восстания затемняет тот факт, что Ленин в общих чертах обрисовал нэп уже в своей речи на пленуме Моссовета 28 февраля. Мятеж только рассеял сомнения, которые все еще питало незначительное меньшинство коммунистов. Нэп наступил бы и без Кронштадта. Советская система стала коммунистической системой без Советов. Кронштадтцы стремились к созданию демократической советской системы, в которой на равных правах участвовали бы все рабоче-крестьянские социалистические группировки. Их начинание было обречено на неудачу, потому что, чтобы удержать власть в своих руках, Ленин умел идти на компромиссы в важнейших вопросах. Нэп был таким компромиссом, хозяйственным Брест-Литовском.

Характерно, что, открывая X партсъезд, Ленин с самого начала призвал к партийному единству. Назвав «поистине удивительной роскошью» дискуссии и споры внутри партии, со всех сторон окруженной врагами, он потребовал, «чтобы не было ни малейших следов фракционности»9.

Может показаться, что это утверждение было всего лишь доводом против внутрипартийных споров. Однако есть основания предполагать, что в этот момент Ленин в самом деле опасался антисоветского переворота. «Советская власть, в силу экономического положения, колеблется», — прямо сказал он делегатам 8 марта. Речь шла о голоде: «Излишков гораздо больше на окраинах, — в Сибири, на Северном Кавказе, — но именно там всего меньше был налажен советский аппарат, именно там Советская власть была менее устойчива, и оттуда был очень затруднен транспорт. Поэтому получилось так, что увеличенные продовольственные ресурсы мы собрали из наименее урожайных губерний, и этим кризис крестьянского хозяйства чрезвычайно обострился». В Европе «революция нарастает», а «экономический кризис обостряется», но, «если бы мы из этого сделали предположение, что вообще в короткий срок помощь придет оттуда в виде прочной пролетарской революции, то мы просто были бы сумасшедшими». Русская революция «развивается в стране, где пролетариат в меньшинстве». Поэтому продолжение методов военного коммунизма «означало бы, наверняка, крах Советской власти и диктатуры пролетариата». Не только крестьянство недовольно этими методами. «Несомненно, в последнее время было обнаружено брожение и недовольство среди беспартийных рабочих».

11 марта с докладом о партийном строительстве выступил Бухарин; несмотря на свое критическое отношение к профсоюзной политике Ленина, он предложил резолюцию от имени Ленина, ЦК и большинства. 16 марта эта резолюция была принята большинством 369 голосов (из 694) против 23 голосов Рабочей оппозиции и 9 голосов демократических централистов. Остальные делегаты были на Кронштадтском фронте. Но Троцкий, подготовив штурм мятежной твердыни, 14 марта вернулся на съезд и возобновил спор с Лениным о профсоюзах. В этом вопросе Бухарин его поддерживал.

Ленин выступил с ответной речью о профсоюзах: «Товарищи, сегодня тов. Троцкий особенно вежливо полемизировал со мной и упрекал или называл меня архиосторожным. Я должен его поблагодарить за этот комплимент и выразить сожаление, что лишен возможности вернуть его обратно. Напротив, мне придется говорить о моем неосторожном друге…» В своей статье в «Правде» от 29 января 1921 года Троцкий требовал продолжения дискуссии о роли профсоюзов в управлении промышленностью и утверждал, что те, кто пытается ее подавить, создают трудности внутри партии. Ленин это отрицал. «Тов. Троцкий меня упрекал на дискуссии в Большом театре перед ответственными работниками в том, что я срывал дискуссию. Это я зачисляю себе в комплимент: я старался сорвать дискуссию в том виде, как она пошла, потому что такое выступление перед тяжелой весной было бы вредно. Это только слепым было не видно».

«Тов. Троцкий смеется теперь… и удивляется, почему я упрекаю его в том, что он не вошел в комиссию. Да потому, что это имеет большое значение, тов. Троцкий, — очень большое значение, потому что невхождение в профкомиссию было срывом дисциплины ЦК. И когда об этом говорит Троцкий, от этого получается не спор, а трясение партии и озлобление». Ленин предпочел бы сплавить весь трудный вопрос в комиссию. Сам разговор о профсоюзах беспокоил Ленина не меньше, чем его содержание. Он думал, по-видимому, что вопрос будет решен на практике, что профсоюзы не в состоянии справиться с промышленностью и в конце концов управлять ею должны будут бюрократы, подчиняющиеся приказам партии. Беспокоило Ленина не это, а свобода открытой дискуссии, впрыскивавшей яд в вены партии, сомнения, которые она порождала в умах партийных и беспартийных, затраты энергии, которых требовала борьба с оппозицией. Ленин опасался, что Троцкий и его многочисленные сторонники останутся в оппозиции. Вот почему споры не умолкали и после того, как вопрос об управлении промышленностью был снят с повестки дня. Раскол в партии в условиях всеобщего недовольства в деревне и в городе, обостренный непрекращающимся хозяйственным кризисом, мог и в самом деле погубить Советскую власть.

Для борьбы с кризисом Ленин предложил, во-первых, предоставить иностранным капиталистам нефтяные, лесопильные, угольные, горнорудные и промышленные концессии, во-вторых, отменить продразверстку.

Готовность советского правительства предоставить концессии иностранцам вызвала волну негодования. Выступая на фракции РКП VIII съезда Советов 21 декабря 1920 года, Ленин вынужден был отвечать на такие вопросы членов партии: «Давая концессии, тем самым не признаем ли мы длительность существования капиталистических государств и не считаем ли наше положение о скорости мировой революции неправильным?» «Дело не в том, — ответил Ленин, — что мы признаем их длительность, а в том, что гигантские силы толкают их к пропасти. Наше существование и ускорение выхода из критического положения и голода есть гигантская сила и фактор революции более сильные, чем те с точки зрения мирового хозяйства гроши, которые они от нас получат. Лишняя сотня и тысяча машин и паровозов для нас имеют огромное значение».

«Если в Америке безработица форсирует резолюцию, то мы ведь концессиями даем Америке изжить кризис, т. е. задержать революцию?» — спросил другой делегат фракции.

Этот довод Ленин счел несостоятельным. Когда кто-то подал записку со сходным вопросом, он ответил: «Если бы капиталисты могли предотвратить кризисы у себя, тогда капитализм был бы вечным. Они, безусловно, слепые пешки в общем механизме — это доказала империалистическая война. Каждый месяц доказывает, что кризис империализма усиливается, разложение во всем мире идет все дальше и дальше и только в России начался подъем к прочному и серьезному улучшению».

Подозрения, что иностранные капиталисты могут соблазнить советских рабочих более высокой зарплатой и лучшими условиями, показались Ленину необоснованными. Когда один коммунист заявил, что «в протестах против концессий на местах совершенно явственно обнаруживаются вовсе не здоровые настроения, а патриотические чувства крепкого мелкобуржуазного слоя деревни и городского мещанства», Ленин выступил в защиту такого патриотизма: «Это лучший революционный патриотизм, патриотизм человека, который будет лучше 3 года голодать, чем отдаст Россию иностранцам»10.

Несмотря на усилия Ленина, концессии продолжали возбуждать противоречия, и не только в среде рядовых коммунистов или мелких буржуа. 16 января 1921 года Ленин получил телеграмму М. М. Литвинова из Ревеля, в которой сообщалось о предложении синдиката «Роял Датч-Шелл» предоставить синдикату монопольное право на экспорт нефти и керосина из Советской России и сдать ему в концессию неразработанные нефтяные районы. Ленин ответил: «Я за опыт переговоров, архиосторожный»11. Через несколько дней Ленин решил: «Вопрос такой важный, что надо выработать точный текст директивы»12. 24 января ВСНХ признал желательным вступить в переговоры с «Роял Датч». 1 февраля Совнарком в принципе одобрил переговоры о концессиях в Грозном и в Баку13. Тем не менее, несмотря на полный развал национализованной русской промышленности, несмотря на голод и мятежи, несмотря на то, что Ленин стоял за концессии, оппозиционеры не умолкали. Во время совещания ЦК в феврале 1921 года Рыков передал Ленину записку: «Мы в состоянии учить Европу… мы сами все сделаем». Пришла записка и от Сталина: «Качать воду… не выяснили условий!.. Несерьезное, непродуманное предложение: тартать воду, а не нефть… Рабочих не убедить!» Томский вступил с диаметрально противоположным взглядом: «Рабочие не потерпят: рядом лучше… Сегодня чудеса героизма, а завтра бить жидов»14. Иными словами, рабочие из героических борцов за Советскую власть могут скоро превратиться в реакционеров. А Томский был вождем профсоюзов.

Но, как всегда, последнее слово осталось за Лениным. Закрывая партсъезд, он сказал: «Сдав в концессию одну четверть Грозного и одну четверть Баку, мы используем эту сдачу, — если удастся ее осуществить, — чтобы на остальных трех четвертях догнать передовую технику передового капитализма». Съезд не возражал, и 19 марта Ленин телеграфировал в Лондон Красину: «Партсъезд одобрил защищавшуюся мной линию о концессиях в Грозном и в Баку. Ускорьте переговоры об этих, равно о всяких других концессиях. Информируйте меня чаще. Ленин»15. Началась спешка. Надежды росли. Ленин хотел использовать иностранные фирмы до максимума. «Посмотрите это (интересно) и верните мне. Я сегодня же буду говорить с Харьковом», — гласит его записка, адресованная Троцкому на совещании 28 марта, в которой речь идет, как предполагают редакторы, о письме Г. Пятакова с возражениями против концессий в Донбассе. «Но насчет концессий не забавно ли, — гласит далее записка. — «Патриотизм» и бакинский и донбассовский. A 1/4 Донбасса (+Кривого Рога) отдать концессионерам архижелательно. Ваше мнение?» На обороте записки Ленина Троцкий ответил, что: «Для Донбасса нет основания делать изъятия в отношении концессий»16.

Вандерлип все еще сидел в Москве, ожидая ключей к Камчатке. На другой день после закрытия съезда Ленин составил проект письма Вандерлипу на английском языке. Приводим его русский перевод по «Ленинскому сборнику»:

Мистеру Вашингтону Б. Вандерлип Москва. 17 марта. 1921 г.

Милостивый государь,

Благодарю Вас за Ваше любезное письмо от 14 с. м. Я очень рад слышать, что президент Гардинг благожелательно относится к нашей торговле с Америкой. Вы знаете, какое значение мы придаем нашим будущим деловым сношениям с Америкой. Мы вполне сознаем ту роль, которую в этом отношении играет ваш синдикат, а также большую важность Ваших личных усилий. Ваши новые предложения чрезвычайно интересны, и я предложил Высшему совету народного хозяйства докладывать мне через небольшие промежутки времени о ходе переговоров. Вы можете быть уверены, что мы отнесемся с величайшей внимательностью ко всякому разумному предложению. Наши усилия сосредоточены, главным образом, на производстве и торговле, и Ваша помощь имеет для нас величайшую ценность.

Если у Вас будут жалобы на кого-нибудь из должностных лиц, то прошу Вас послать Вашу жалобу в соответствующий Народный Комиссариат, который расследует это дело и доложит, если это будет нужно. Я уже отдал распоряжение о специальном расследовании относительно того лица, о котором Вы упоминаете в Вашем письме.

Съезд Коммунистической Партии взял у меня так много времени и сил, что я теперь очень устал и болен. Будьте добры извинить меня за то, что я не могу сейчас повидаться с Вами лично. Я попрошу т. Чичерина поговорить с Вами в ближайшем будущем.

Желаю Вам успеха и остаюсь преданный Вам Вл. Ульянов (Ленин)»17.

Слова об усталости и болезни — не извинение. Ленин действительно был утомлен. Он провел много часов, стоя на ногах «во время своих выступлений' на съезде, и к тому же участвовал в многочисленных спорах, личных беседах и заседаниях, как всегда развернувшихся в кулуарах съезда. Борьба с охвостьем профсоюзной оппозиции стоила ему больше энергии, чем Кронштадт, концессии и отмена продразверстки, потому что тут речь шла о том, что он ценил больше всего, — о партийном единстве. Об этом он говорил, и открывая и закрывая съезд. Цитируя многочисленные, появившиеся в иностранной печати сенсационные сообщения о событиях в России («Восстание в Москве», «Бои в Петрограде, красные батареи умолкли», «Зиновьев арестован», «Петроград и Москва в руках повстанцев, образовавших временное правительство», «Троцкий арестовал Ленина», «Ленин арестовал Троцкого»), Ленин сказал, что они лишний раз показывают, «до какой степени мы врагами окружены» и «какую меру нам надо отвести нашим разногласиям». Конечно, «нельзя требовать от людей, которые только что вели борьбу, чтобы они тут же поняли эту меру. Но когда мы взглянем на нашу партию, как на очаг мировой революции, и на ту кампанию, которую ведет сейчас синдикат государств всего мира против нас, у нас не должно быть сомнения. Пускай они ведут свою кампанию… мы знаем, что, сплотившись на этом съезде, мы действительно выйдем из наших разногласий абсолютно едиными и с партией, более закаленной, которая пойдет все к более и более решительным международным победам!»

Основной задачей X съезда было положить начало новому периоду советской истории — нэпу. Съезд осуществил эту задачу, заменив разверстку натуральным налогом. Теперь крестьянин (или, во всяком случае, некоторые крестьяне) могли продавать излишки частным образом.

В этом заключался ленинский парадокс: он ставил экономику впереди политики, но экономические вопросы были для него, в первую очередь, политическими. Доклад о натуральном налоге, с которым он выступил на съезде, начинался так: «Товарищи, вопрос о замене разверстки налогом является прежде всего и больше всего вопросом политическим, ибо суть этого вопроса состоит в отношении рабочего класса к крестьянству». Борьба между этими классами или соглашение между ними «определяют судьбы всей нашей революции», «…интересы этих двух классов различны: мелкий земледелец не хочет того, чего хочет рабочий». Как прежде, Ленин и теперь подчеркивает то, что разделяет классы и нацию. «Мы знаем, — продолжал он, — что только соглашение с крестьянством может спасти социалистическую революцию в России, пока не наступила революция в других странах… Мы знаем, что это соглашение между рабочим классом и крестьянством непрочно, — чтобы выразиться мягко, не записывая это слово «мягко» в протокол, — а если говорить прямо, то оно порядочно хуже… Если кто-либо из коммунистов мечтал, что в три года можно переделать экономическую базу, экономические корни мелкого земледелия, то он, конечно, был фантазер… И ничего тут нет особенно худого. Откуда же было в такой стране начать социалистическую революцию без фантазеров?» Но практика «опытов и начинаний в области коллективного ведения земледельческого хозяйства» показала, что «эти опыты, как таковые, сыграли и отрицательную роль… окрестные крестьяне смеются или злобствуют». «Мы должны постараться удовлетворить требования крестьян…» «Во-первых, нужна известная свобода оборота, свобода для частного мелкого хозяина, а, во-вторых, нужно достать товары и продукты… Что же такое свобода оборота? Свобода оборота — это есть свобода торговли, а свобода торговли, значит назад к капитализму».

«Спрашивается, как же так, может ли коммунистическая партия признать свободу торговли, к ней перейти? Нет ли тут непримиримых противоречий». На этот вопрос Ленин не дает ответа. Практическая сторона реформы будет определяться будущим законодательством, а съезд должен решить «этот вопрос принципиально, оповестить об этом крестьянство, потому что посев на носу… Мелкий земледелец… должен иметь стимул, толчок, побудитель… громадная земледельческая страна с плохими путями сообщения, с необъятными пространствами, различным климатом, различными сельскохозяйственными условиями и проч. неизбежно предполагает известную свободу оборота местного земледелия и местной промышленности в местном масштабе. Мы в этом отношении очень много погрешили, идя слишком далеко: мы слишком далеко зашли по пути национализации торговли и промышленности, по пути закрытия местного оборота. Было ли это ошибкой? Несомненно». Конечно, свобода оборота будет поощрять кулака. Но «крестьянство в России стало больше средним, и бояться, что обмен станет индивидуальным — нечего. Всякий сможет что-нибудь дать государству в обмен… В основном положение такое: мы должны экономически удовлетворить среднее крестьянство и пойти на свободу оборота, иначе сохранить власть пролетариата в России, при замедлении международной революции, нельзя, экономически нельзя».

Партийный съезд и партия поддержали Ленина в вопросе о налоге, о нэпе, о концессиях, потому что военный коммунизм устарел, а социализм на практике был невозможен. Приходилось отступать. Тут Ленин показал свое мастерство. В ноябре 1917 года он знал, что нужно наступать и захватывать. В марте 1921 года он знал, что пришла пора отступать и отдавать назад. Он понимал, что недисциплинированное отступление привело бы к бегству и разгрому. Съезд понял правоту его слов и поддержал его, когда он потребовал единства партии (т. е. полного подчинения партии его авторитету).

Ленин был сталью, которая гнется.

Примечания:

1 Полный текст приводится в следующих работах: Abramovitch R. The Soviet Revolution 1917–1939. P. 197–198; Chamberlin. The Russian Revolution 1917–1921. Vol. 2. 495–496; Berkman A. The Bolshevik Myth. New York, 1925. P. 297–298.

2 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 26. С. 214.

3 Большая Советская Энциклопедия. 2-е изд. Т. 2. С. 528 («Антоновшина»).

4 Berkman A. The Kronstadt Rebellion (Pamphlet, 42 pp.). Berlin, 1922. P. 31–32.

5 Berkman A. The Kronstadt Rebellion (Pamphlet, 42 pp.). Berlin, 1922. P. 34–35.

6 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 26. Примеч. на с. 649.

7 New York Times. 1921. March 30.

8 Fedotoff White D The Growth of the Red Army. Princeton, 1944. P. 127–157

9 Выступления Ленина на X съезде см.: Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 26. С. 199–283.

10 Впервые напечатано в журнале «Коммунист» за апрель 1963 года.

11 Ленинский сборник. Т. 36. С. 165.

12 Там же. С. 167.

13 Там же. Т. 20. С. 146.

14 Там же. С. 147.

15 Там же. Т. 35. С. 217.

16 Ленинский сборник. Т. 20. С. 151.

17 Ленинский сборник. Т. 20. С. 189–190.

 


 

 

38. ЛЕНИН О МАРКСЕ

В чем же заключалась теперь советская система?

5 апреля 1921 года Совнарком принял декрет, в котором говорилось: «Ввести в виде опыта для рабочих некоторых из важнейших отраслей промышленности натурпремирование посредством выдачи рабочим части производимых ими продуктов для обмена на предметы сельскохозяйственного производства»1. Позже Ленин так пояснил этот декрет: «Так, текстильные рабочие будут получать при условии покрытия государственной потребности часть мануфактуры себе и сами обменивать ее на хлеб»2.

Ленин вообще равнодушно относился к определениям, но при необходимости пытался их выработать. Когда Бухарин, которого Ленин считал блестяще образованным марксистом-экономистом, в начале нэпа задал ему вопрос о природе новой социальной системы, Ленин ответил, что «пролетарская государственная власть держит фабрики, железные дороги, внешнюю торговлю», т. е. «в ее руках товарный фонд и его оптовая (железнодорожная) перевозка». Правительство продает товары рабочим и служащим за деньги или за их труд без денег, а крестьянам за хлеб. Оно «оказывает предпочтение кооперации (стараясь поголовно организовать в нее население)». «Почему это невозможно? — настойчиво спрашивает Ленин. — А это есть капитализм + социализм»3.

Такой товарообмен, конечно, можно назвать капиталистическим. Где же тут Ленин видел социализм? В марте — апреле 1921 года он написал брошюру «О продовольственном налоге»4, в которой обсуждалось значение новой политики и ее условия. Начиналась она цитатой на 10 страницах из ленинской брошюры 1918 года, озаглавленной «Главная задача наших дней». «Государственный капитализм, — писал Ленин в 1918 году, — был бы шагом вперед против теперешнего положения дел в нашей Советской республике… выражение «Социалистическая советская республика» означает решимость Советской власти осуществить переход к социализму, а вовсе не признание данных экономических порядков социалистическими». Сделав в 1921 году шаг назад по сравнению с 1918 и легализовав частную торговлю, Ленин вряд ли мог назвать новый экономический порядок социалистическим.

Слова «социализм», «коммунизм», «капитализм» и колониализм» — пустые сосуды, в которые один наливает яд, а другой — вино. Это не научные термины и не термины, значение которых остается неизменным. Они зависят от места и времени. Одни вкладывают в понятие социализма интернационализм, свободу, равенство, освобождение от нищеты и эксплуатации, другие — национализм, неравенство, диктатуру, низкую заработную плату, запрещение профессиональных союзов. Некоторые считают, что социализм означает существование социалистических условий, но Лещш считал его «решимостью перейти к социализму». Во многих странах социализм начинается с национализации иностранного капитала. Это, так сказать, Моментальный Социализм, нечто вроде моментального кофе из кофейного порошка. В других странах социализм — синоним государственного капитализма, при котором в руках государства находится весь капитал, вся экономика страны, а значит и все ее население. Гитлер был национал-социалистом. В одной стране социалисты оставили марксизм, сопротивляются национализации и поддерживают «государство благосостояния», т. е. капитализм с высокой заработной платой. В других странах они остались социалистами немарксистского толка и предпочитают ограниченную национализацию, национализм и хорошо развитое социальное обеспечение. Президент одной страны называет себя марксистом, мистически исповедует ислам, ведет себя, как султан, верит в демократию и пытается завоевать расположение местных коммунистов, Москвы и Пекина. Другой президент признает, что в свое время флиртовал с идеями Маркса, Энгельса, Ленина, Гитлера, Ганди, Ганнибала и Кромвеля. Премьер-министр одной африканской страны рассказывает, что видел, как белый человек бьет его отца, и это открыло ему глаза на необходимость социализма.

Социализм — весьма разноцветная рубашка.

«…Наша задача, — писал Ленин в 1918 году, — учиться государственному капитализму у немцев, всеми силами перенимать его, не жалеть диктаторских приемов для того, чтобы ускорить это перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства».

Сознательное употребление варварских методов в варварской стране может повести только к еще большему варварству. И все это для того, чтобы перенести в Россию государственный капитализм кайзеровской Германии, ничего общего не имевший с марксизмом? Перед октябрем и после него, писал Ленин в 1918 году, он считал государственный капитализм «шагом», «ступенькой» к социализму. «В приведенных рассуждениях 1918 года, — признавал Ленин в 1921 году, — есть ряд ошибок насчет сроков. Сроки оказались дольше, чем предполагалось тогда». Переход от государственного капитализма к социализму задерживается в связи с преобладанием «мелкобуржуазной стихии» — крестьянства, а «военный коммунизм» был вынужден «крайней нуждой, разорением и войной». «Временная мера» военного коммунизма должна быть заменена «известной (хотя бы даже местной) свободой торговли», т. е. «возрождением мелкой буржуазии и капитализма». Государственную, социалистическую промышленность сразу восстановить нельзя, писал Ленин. Оставалась другая возможность:

«Возможно ли сочетание, соединение, совмещение советского государства, диктатуры пролетариата с государственным капитализмом? Конечно, возможно». Что же касается свободы торговли, то «страшного для пролетарской власти тут ничего нет, пока пролетариат твердо держит власть в своих руках, твердо держит в своих руках транспорт и крупную промышленность».

Как-то Анжелика Балабанова сказала Троцкому, что ненавидит нэп. Он возразил, говоря, что цель оправдывает средства5. Ленин на ее слова о том, что возрождается дух неравенства, ответил: «Вы хорошо знаете, что это необходимо. Иначе России не выдержать».

«Что, если рабочие утратят веру в будущее, в социализм?»

«Конечно, — ответил Ленин тоном в одно и то же время печальным и саркастическим, — если вы можете предложить другой выход…»6.

Ленину приходилось приноравливать свой социализм к существующим условиям. У Маркса Ленин читал, что вся история (за исключением, как дополнил Энгельс, истории первобытных народов) есть история классовой борьбы. Но нэп проистекал не из борьбы между классами, а из объединенного давления, которое крестьянство и рабочий класс оказывали на советское правительство. Война и преждевременная революция создали в слабо развитой стране резкое противоречие между правительством и трудящимися массами. Ленин вынужден был пойти им навстречу. Марксизм его был податлив: в первую очередь, политика (которую он сводил к экономике), а идеология потом — при возможности. Этим объясняются успехи Ленина — менее гибкий подход привел бы к крушению коммунистического режима.

Бесполезно пытаться себе представить, что сказал бы о российской революции Маркс. Он мог бы сказать, что революция пожирает своих отцов. Точно так же бесполезно, но куда интереснее, размышлять о том, какая судьба постигла бы наследие Маркса, кабы не Ленин и советская революция. В начале XX века европейские социалисты ревизовали учение Маркса до неузнаваемости. Маркс к тому времени был уже бернштейнизован насмерть. Социалисты постепенно приспосабливались к капитализму, а капитализм — к требованиям современности. Угасание классовой борьбы возмещалось борьбою между народами. Позже капиталистическая система, выполнив, наконец, пророчество «Коммунистического Манифеста», двинулась по направлению к интернационализму и грозила узурпировать его, вырвав из рук коммунистов и тех социалистов, которые почили на националистических лаврах. Если бы это западное течение принесло и Россию в современный, лишенный феодальных пережитков капитализм, если бы Россия избежала ленинского партийного режима и развилась в конституционную монархию или либеральную республику, то Маркса, наверно, вспоминали бы, как лжепророка гибели мирового капитализма, а не как духовного дедушку страны, в которой имя его превратилось в бессмысленный эпитет. Или, быть может, Марксу пришлось бы обождать, пока партия, официально называющая себя марксистской, не пришла к власти в какой-нибудь большой отсталой стране, например, в Китае. Но и тут приходится задавать себе вопрос, не повлияло ли бы и на Китай иное политическое развитие России и неизбежно ли было появление знамени марксизма над колоннами китайских революционеров? Индия обрела независимость и двинулась по пути индустриальной революции без Маркса. В других странах Азии, Африки и Латинской Америки Маркс пользовался бы не большим признанием, чем Гегель, Бакунин, Прудон, Милль, Джефферсон, Зомбарт, Мадзини, Генри Джордж, Макс Бебер или Кейнс. У латиноамериканцев был свой Боливар. Местные идеи вдохновили революцию в Мексике, и она была произведена местными силами. Быть может, Ленин освободил Маркса от той завесы, которая скрывает многих оригинальных и плодотворных общественных мыслителей прошлого?

Ленин спас Маркса, а потом поставил его вверх ногами, продемонстрировав, что коммунисты могут побеленное крестьянство, где рабочий класс слаб, промышленность отстала, церковь — продажное орудие правительства, демократия анемична, государственность надломлена, — одним словом, где захват государственной власти агрессивной и целеустремленной политической фалангой мог оказаться легкой и решительной операцией с весьма болезненными последствиями в виде массовых репрессий.

В одной из своих самых ранних статей, а именно в некрологе, посвященном Фридриху Энгельсу, Ленин писал об интересе Маркса и Энгельса к России, об их знании русского языка и связях с русскими революционерами (одно время они поддерживали народников). «Оба, — писал Ленин, — сделались социалистами из демократов, и демократическое чувство ненависти к политическому произволу было в них чрезвычайно сильно».

Слово «демократический» в устах Ленина двусмысленно: оно означает и диктаторский произвол, который заменит произвол царской власти, и буржуазно-демократическую революцию, которую произведет враг буржуазии — пролетариат. Последнее только кажется парадоксом. Буржуазия отсталой страны, рассуждал Ленин, слишком: пропитана пережитками феодализма, чтобы спасти себя революционным путем. Поэтому передовой пролетариат в своих собственных и в национальных интересах произведет буржуазно-демократическую революцию вместо буржуазии, а потом, расстроив ряды своих врагов и добыв себе политические права, выроет могилу буржуазии и пойдет дальше, к социалистической диктатуре.

В марте 1913 года Ленин напечатал статью, подписанную инициалами В. И. и озаглавленную «Три источника и три составных части марксизма»7. В этой статье он снова заявил, что «беспристрастной социальной науки не может быть в обществе, построенном на классовой борьбе. Так или иначе, но вся казенная и либеральная наука защищает наемное рабство, а марксизм объявил беспощадную войну этому рабству. Ожидать беспристрастной науки в обществе наемного рабства —…глупенькая наивность».

Это утверждение не совсем несправедливо. Но следует ли из него, что Маркс, писавший в условиях «наемного рабства», не мог заниматься «беспристрастной социальной наукой»? Или, если Маркс был исключением, то не было ли и других исключений, кроме этого? Тут можно в скобках отметить, что в Советском Союзе заработные платы очень низки.

«Учение Маркса, — продолжал Ленин, — …полно и стройно, давая людям цельное миросозерцание…»

Таким образом, в марксизме следует искать ответов на все философские вопросы, и, в самом деле, Ленин утверждает, что «философия Маркса есть законченный философский материализм, который дал человечеству великие орудия познания, а рабочему классу — в особенности».

Три источника марксизма, упоминаемые в заглавии статьи, суть «немецкая философия, английская политическая экономия и французский социализм». Марксизм — их «законный преемник».

Три составных части марксизма — материализм, экономическая теория и учение о классовой борьбе.

«Философия марксизма есть материализм, — писал Ленин. — …Но Маркс не остановился на материализме XVIII века, а двинул философию вперед. Он обогатил ее приобретениями немецкой классической философии, особенно системы Гегеля, которая в свою очередь привела к материализму Фейербаха. Главное из этих приобретений — диалектика, т. е. учение о развитии в его наиболее полном, глубоком и свободном от односторонности виде».

Заслуга Маркса еще в том, утверждал Ленин, что: «Углубляя и развивая философский материализм, Маркс довел его до конца, распространил его познание природы на познание человеческого общества». Философский материализм, по мнению Ленина, объяснял природу, а исторический материализм — общество.

Исторический материализм показал, «как из одного уклада общественной жизни развивается, вследствие роста производительных сил, другой, более высокий, — из крепостничества, например, вырастает капитализм».

«Точно так же, как познание человека отражает независимо от него существующую природу», — марксистский довод против махизма, — «так общественное познание человека (т. е. разные взгляды и учения философские, религиозные, политические и т. п.) отражает экономический строй общества. Политические учреждения являются надстройкой над экономическим основанием».

Но философия, религия, политика — т. е. надстройка — могут пережить экономическую систему. Сверхъестественные, языческие и мистические элементы многих религий бросают вызов не только экономическому развитию, но и научному прогрессу.

«Признав, что экономический строй является основой, на которой возвышается политическая» — и идеологическая — «надстройка, Маркс всего более внимания уделил изучению этого экономического строя… Учение о прибавочной стоимости есть краеугольный камень экономической теории Маркса». Это учение Ленина излагает так: «Наемный рабочий продает свою рабочую силу владельцу земли, фабрик, орудий труда. Одну часть рабочего дня рабочий употребляет на то, чтобы покрыть расходы на содержание свое и своей семьи (заработная плата), а другую часть дня рабочий трудится даром, создавая прибавочную стоимость для капиталиста, источник прибыли, источник богатств класса капиталистов».

Слова эти, очевидно, остаются в силе независимо от того, является ли владельцем земли и фабрик частное лицо, фирма или государство. Рабочему «важно лишь то, какую часть дня он трудится даром. При капитализме борьба рабочих за сокращение этой части дня увенчалась успехом. Но Маркс предвидел насильственную классовую борьбу, которая, по словам Ленина, окончится «победой труда над капиталом».

Отмена частного капитализма и прибавочной стоимости имела бы смысл, если бы она сопровождалась отменой государства. Там, где государство является единственным работодателем и единственным капиталистом в стране, оно может эксплуатировать рабочих гораздо хуже, чем частный работодатель в передовом государстве. Советское государство очень дорогостоящая машина с очень низким коэффициентом полезного действия. Оно снижает заработную плату рабочего и доходы крестьянина, финансируя проекты, обходящиеся в миллиарды рублей (например, освоение целинных земель в Казахстане), ведя империалистическую, экспансионистскую политику на отдаленных континентах, тратя огромные деньги на программу вооружений, связанную с этой политикой. Источником средств служит прибавочная стоимость, созданная рабочим классом и крестьянством.

Через год после этой статьи о марксизме, Ленин написал краткую биографию Маркса для 7-го издания «Энциклопедического словаря Гранат». Ленин начал эту статью в июле 1914 года в Кракове и окончил ее в Швейцарии.

17 ноября 1914 года, но в предисловии к отдельному изданию, вышедшему в свет в мае 1918 года, сообщает, что написал ее, насколько он помнит, в 1913 году (очевидно, спутал со статьею для «Просвещения» о марксизме). В биографии8, написанной обычным стилем энциклопедий, четыре с четвертью страницы посвящены жизнеописанию Маркса, а 28 страниц — его учению. «Карл Маркс родился 5 мая нового стиля 1818 года в городе Трире (прирейнская Пруссия). Отец его был адвокат, еврей, в 1824 г. принявший протестантство. Семья была зажиточная, культурная, но не революционная», — пишет Ленин, рассказывая далее, что Маркс поступил в университет, сначала в Бонне, потом в Берлине, и изучал юридические науки, «но больше всего историю и философию», «представив университетскую диссертацию о философии Эпикура». «По взглядам своим Маркс был еще тогда гегельянцем-идеалистом». Иными словами, это был еще «молодой Маркс», к гуманизму которого Ленин относился с неодобрением. Но «молодой Маркс» был действительно еще очень молод: «В Берлине, — пишет Ленин, — он примыкал к кружку «левых гегельянцев»… которые стремились делать из философии Гегеля атеистические и революционные выводы».

Маркс «рассчитывал стать профессором», но «реакционная политика правительства… заставила Маркса отказаться от ученой карьеры». В возрасте 24 лет он стал главным редактором «Рейнской газеты», радикально-буржуазное направление которой вызвало усиленную правительственную цензуру. Марксу пришлось уйти из газеты, а три месяца спустя правительство вообще закрыло ее. «Газетная работа показала Марксу, что он недостаточно знаком с политической экономией, и он усердно принялся за ее изучение». (В возрасте 30 лет Маркс, в сотрудничестве с Энгельсом, снес с социалистического Синая первую скрижаль закона: «Коммунистический Манифест».)

Далее, пользуясь своей статьей 1913 года, как предварительным наброском, Ленин начинает излагать сущность учения Маркса с цитаты о философском материализме: «Для Гегеля, — писал Маркс, — процесс мышления, который он превращает даже под именем идеи в самостоятельный субъект, есть демиург (творец созидатель) действительного… У меня же, наоборот, идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней»9.

Марксисты считают, что природа, объективный мир, предшествует духу. Дух только ее отражает и не имеет самостоятельного существования. В противоположном лагере оказались «идеалисты», чей путь вел к религии, теологии и метафизике (в смысле «пьяной спекуляции» в отличие от «трезвой философии», как выразился Маркс в «Святом семействе»).

От философского материализма Ленин прямо переходит к концепции революции. Идея эволюции пишет он, «вошла почти всецело в общественное сознание…»

«Однако эта идея в той формулировке, которую дали Маркс и Энгельс, опираясь на Гегеля, гораздо более всестороння, гораздо богаче содержанием, чем ходячая идея эволюции…» Их формулировка состояла в том, что развитие происходит «по спирали, а не по прямой линии; — развитие скачкообразное, катастрофическое, революционное; — «перерывы постепенности»; превращение количества в качество…»

Этот принцип Маркс применил к истории и к социальным наукам: «если материализм вообще объясняет сознание из бытия, а не обратно, то в применении к общественной жизни человечества материализм требовал объяснения общественного сознания из общественного бытия».

Ленин цитирует слова Маркса о производственных отношениях, в которые вступают люди. Отношения эти — «определенные, необходимые, от их воли независящие».

Таким образом, каждая человеческая личность волей-неволей попадает на свою классовую полочку, которая и формирует его поведение, взгляды и социальную философию. Интересы одного класса идут в разрез с интересами другого. «А новейшая эпоха, — утверждает Ленин, — эпоха полной победы буржуазии, представительных учреждений, широкого (если не всеобщего) избирательного права, дешевой, идущей в массы, ежедневной печати и т. п., эпоха могучих и все более широких союзов рабочих и союзов предпринимателей и т. д., показала еще нагляднее (хотя и в очень иногда односторонней, «мирной», «конституционной» форме) борьбу классов, как двигатель событий». «Средние сословия, — писал Маркс, — мелкий промышленник, мелкий торговец, ремесленник и крестьянин — все они борются с буржуазией, чтобы спасти свое существование от гибели, как средних сословий. Они, следовательно, не революционны, а консервативны. Даже более, они реакционны: они стремятся повернуть назад колесо истории. Если они революционны, то постольку, поскольку они защищают не свои настоящие, а свои будущие интересы: поскольку они покидают свою собственную точку зрения для того, чтобы встать на точку зрения пролетариата».

Не вина Маркса, что он не предвидел общественных процессов XX века: необычайного роста средних сословий, в особенности — сословия служащих, которое сейчас во всех западных странах превосходит по численности сословие крестьян и скоро превзойдет численность рабочего класса. К тому же рабочий класс Запада приобретает собственность: дома, автомобили, акции и ценные бумаги, сложное кухонное оборудование, средства развлечения (телевизоры и т. п.), — и, в полном соответствии с учением Маркса, приобретает общественное сознание (социальную психологию) буржуазии. В свое время Маркс предвидеть этого не мог, но Ленин, если бы он посмотрел пристальнее, мог бы различить первые зеленые побеги великой социальной революции в Европе. Однако Ленин предпочитал, прищурившись, всматриваться в совсем другую революцию, кровавую, с баррикадами и расстрелами, которую пестовали на свою голову тогдашние правители России, подслеповатые, как и сам Ленин, не замечавший чудес современной технологии, социальной подвижности, роста жизненного уровня.

«У каждого исторического периода свои законы», — писал Маркс в предисловии ко 2-му изданию «Капитала», цитируя слова русского рецензента. Но великие диалектики Маркс и Ленин судили о будущих эпохах по своей собственной, а Ленин к тому же судил обо всем мире на основании исторического опыта России.

Глава об экономическом учении Маркса подводит итоги его заключениям о том, что капиталистический метод производства ведет к истощению источников богатства, к истощению почвы в сельском хозяйстве, к истощению рабочего в промышленности. Следующую главу, о социализме, Ленин начинает так: «Из предыдущего видно, что неизбежность превращения капиталистического общества в социалистическое Маркс выводит всецело и исключительно из экономического закона движения современного общества».

Экстраполировать будущее на основании настоящего — дело всегда очень рискованное. Настоящее и само часто ставит наблюдателя в тупик. Ленин, не терпевший утопий, отказывался даже в самых общих чертах набросать облик грядущего социалистического общества: слишком много было неизвестных факторов. Зато он и Маркс без колебаний предсказывали судьбу капитализма и в близком, и в далеком будущем. Не смущаясь многочисленными ошибками учителей, продолжают пророчествовать и их ученики. У отцов же «научного социализма» была непреодолимая склонность к прогнозам. Так, Ленин цитирует письмо Энгельса от 9 апреля 1887 года10: «Не думаю, чтобы теперешнее положение вещей продержалось хотя бы с год. А когда в России вспыхнет революция, тогда ура!» 23 апреля 1887 года, снова заглянув в ивой магический кристалл, Энгельс увидел в нем, что Бисмарк преследует немецких социалистов, как будто хочет «все подготовить к тому, чтобы в тот момент, когда в России вспыхнет революция, являющаяся вопросом нескольких месяцев, Германия могла бы немедленно последовать ее примеру».

«Месяцы оказались очень и очень длинными, — элегически вздыхает Ленин. — …Да, много ошибались и часто ошибались Маркс и Энгельс в определении близости революции, в надеждах на победу революции… Но такие ошибки гигантов революционной мысли… в тысячу раз благороднее, величественнее и исторически ценнее, правдивее, чем пошлая мудрость казенного либерализма поющего, вопиющего, взывающего и глаголющего о суете революционных сует, о тщетности революционной борьбы, о прелести контрреволюционных «конституционных бредней…» В заключение статьи, написанной в 1907 году, Ленин позволяет себе сделать маленькое предсказание: «Русский рабочий класс завоюет свободу себе и даст толчок вперед Европе своими полными ошибок революционными действиями — и пусть кичатся пошляки безошибочностью своего революционного бездействия».

Ради успеха революции, отмечает Ленин в той же статье, социалистам иногда приходилось избирать себе мало подходящих партнеров: «Где были бы мы теперь, — восклицает Энгельс в письме от 27 января 1887 г., — если бы мы в период времени от 1864 г. до 1873 г. всегда хотели бы идти рука об руку только с теми, которые открыто признавали себя сторонниками нашей программы?» «Лучше, — писал Энгельс в другом месте, — пусть рабочая партия начнет складываться на не совсем чистой программе». Революционеры, подчеркнул Ленин, должны избегать «парламентского идиотизма» (выражение Маркса) и филистерства. Верность программе, верность избирателям (т. е., в данном случае, партии) в России 1921 года была бы таким «парламентским идиотизмом». Ленин был слишком крупным тактиком, он слишком презирал смирительные рубашки идеологических принципов, чтобы беспокоиться о том, подходит ли нэп под мерки старых теорий. Нэп был необходим, вот и все.

Точно так же, руководствуясь практической необходимостью, капиталистическая система может ввести социалистические новшества. А, может быть, ни капитализм, ни социализм уже не те, что были, не те, что думают их сторонники. Только примитивисты пользуются лишь четкими очертаниями и резкими тонами. В более утонченных произведениях есть смешанные тона и расплывчатые формы. Ни одно общественное явление нельзя свести к одному единственному цвету, черному или белому. Именно процентный состав смеси определяет количество и качество свободы, присущей данному режиму. Гибридный нэп, больше похожий на капитализм, чем на социализм, был передышкой между предшествовавшим ему военным коммунизмом и последовавшим за ним режимом Сталина. При нэпе было больше и продуктов, и свободы. Повысился уровень жизни, советское государство было спасено, Ленин стал героем в глазах мелкобуржуазной крестьянской стихии, деньги полились рекой, принеся спасение театрам, писателям, музыкантам. Во время нэпа Россия — и русские — накопили достаточно капитала, чтобы позволить Сталину, прибравшему этот капитал к рукам, перейти в 1928 году к модернизации России.

Примечания:

1 Ленинский сборник. Т. 36. С. 216.

2 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 26. С. 307.

3 Там же. 4-е изд. Т. 36. С. 497.

4 Там же. 2-е изд. Т. 26. С. 321–352.

5 Балабанова А. Ленин. С. 125.

6 Там же. С. 146–147.

7 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 16. С. 349–353. Впервые опубликовано в петербургском легальном журнале «Просвещение», № 3, март 1913 г.

8 Карл Маркс. Краткий биографический очерк с изложением марксизма; Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 18. С. 5—43; 4-е изд. Т. 21. С. 30–62.

9 Карл Маркс. Капитал. Т. 1. Предисл. ко 2-му изд.

10 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. И. С. 165–179.

 


 

 

39. ЛЕНИН О ЛИТЕРАТУРЕ И ИСКУССТВЕ

В 1918 году в России не было автоматических телефонных станций. Закрытая телефонная сеть — так называемый «кремлевский коммутатор», именуемый в просторечии «вертушкой», — была проведена в 1919 году, чтобы дать возможность двумстам «ответственным товарищам» набирать номера непосредственно, без помощи телефонного оператора. «Вертушка» имелась и у Инессы Арманд, в ее квартире на Неглинной, возле ныне снесенной стены Китай-города, по соседству с Кремлем.

В тот год в московском Колонном зале происходила конференция Комсомола. Ее делегаты хотели послушать Ленина и послали к нему депутацию — трех молодых людей и Инессу Арманд, дочь подруги Ленина, «Инессу Маленькую», как называл ее Ленин.

У ворот Кремля депутатов, конечно, задержали и отказались пропустить, несмотря на все обычные доводы. Тогда Инесса Маленькая повела своих товарищей домой и позвонила Ленину в кабинет, пользуясь материнской «вертушкой». На звонок ответила секретарша. Понизив голос, Инесса Маленькая сказала, что хочет говорить с Лениным. «Кто говорит?» — спросила секретарша. «Инесса Арманд». Ее сейчас же соединили. Уже естественным голосом, который, впрочем, был очень похож на голос ее матери, Инесса сказала: «Владимир Ильич, делегаты нашей молодежной конференции поручили мне с товарищами пригласить вас…» «Кто говорит?» — поинтересовался Ленин. «Инесса Маленькая».

«Маленькая, но хитрая», — воскликнул Ленин. Добродушно поболтав с ней несколько минут, он отклонил приглашение комсомольцев: слишком был занят1.

После смерти матери Ленин взял Инессу Маленькую с сестрой и братом под свою опеку, вспоминает И. А. Арманд в своих мемуарах2, и они часто бывали на квартире у Ленина в Кремле. Однажды вечером, в феврале 1921 года, перед самым началом нэпа, Инесса сидела с Крупской в ее комнате, когда вошел Ленин. «Разговаривая, он, как обычно, быстро ходил по комнате. В этот вечер, помню, он был оживлен и весел, расспрашивал меня, как я живу и работаю. Затем стал спрашивать о моей сестре, Варваре Александровне Арманд, тогда еще студентке Высших художественно-технических мастерских (Вхутемас). Сестра жила в студенческом общежитии».

«Давай, Надя, поедем навестить Варю и посмотрим, как молодежь живет», — предложил Ленин жене.

Было уже 11 часов вечера, но Крупская согласилась. Поехали в автомобиле, с Инессой и телохранителем. Общежитие помещалось на Мясницкой (ныне улица Кирова), напротив главного почтамта. Встретили их восторженно: «отовсюду сбегались студенты». «Стали осматривать комнаты. Ленин даже пощупал кровати, вернее жесткие деревянные топчаны, которые служили кроватями. Мебели в квартире почти никакой не было, зато стены украшали лозунги, рисунки, стенгазета. Владимир Ильич обратил внимание на рисунок паровоза с какими-то особыми «динамическими» линиями. Автор рисунка стал уверять, что так надо красить настоящие паровозы; из его слов можно было заключить, что такая раскраска отразится на скорости движения. Ленина очень рассмешило это заявление. Затем В. И. обратил внимание на висевший на стене лозунг, взятый из стихов Маяковского:

Шарахаем в небо железобетон!

Ленин, смеясь, запротестовал: «Зачем же в небо шарахать? Железобетон нам на земле нужен».

«…Затем речь зашла о поэзии Маяковского вообще. Владимиру Ильичу явно нравилось, с каким увлечением молодежь говорила о своем любимом поэте, о революционности его стихов. Однако и по вопросам поэзии завязался горячий спор, так как выяснилось, что среди молодежи много поклонников футуризма и в этой области искусства. Наконец, устав спорить, Ленин шутливо заявил, что он специально займется вопросом о футуризме в живописи и поэзии, подчитает литературу по этому вопросу, а затем приедет еще раз и тогда обязательно их всех переспорит».

«Владимир Ильич стал расспрашивать молодежь, знает ли она классическую русскую литературу. Выяснилось, что знают ее довольно плохо, а многие огульно отвергают как «старорежимное наследие». Ленин стал возражать. «Он рассказал, как сам он любит Пушкина и ценит Некрасова. «Ведь на Некрасове целое поколение революционеров училось», — сказал Владимир Ильич».

Высокий гость осведомился также о материальных нуждах студентов. «Он стал спрашивать о питании студентов, хватает ли им пайка. «Все хорошо, Владимир Ильич, — раздался дружный ответ. — Самое большее на четыре дня в месяц хлеба не хватает». Такое заявление очень позабавило Ленина», — пишет Инесса.

«Однако пора было уходить, время было позднее; провожать Владимира Ильича и Надежду Константиновну не стали, чтобы они могли уехать незаметно. Ведь время было тревожное».

Впоследствии Инесса слышала от Крупской, что Ленин, встретив наркома просвещения Луначарского, сказал ему с упреком: «Хорошая, очень хорошая у вас молодежь, но чему вы ее учите!»

Неизвестно, бывал ли Ленин в Лувре, или в лондонской Национальной галерее, или в каких бы то ни было музеях изящных искусств в Париже, Лондоне, Цюрихе, Мюнхене, Берлине или, если на то пошло, в Москве и в Петербурге. На выставках он не бывал, в концерты ходил редко. Но он был человек твердых и раз навсегда установленных правил в этой области, футуристическая живопись и поэзия ему не нравилась. Модернистов он не любил. Он создал новый режим, но сам был продуктом старого режима, с его гениальной литературой, музыкой, наукой, его унизительным абсолютизмом и резкими социальными контрастами, породившими марксистскую революцию. Он был рабом и возвышенного и низменного в наследии старой России, он был прикован к ней и поворачивался к будущему спиною.

Ленин любил ясность. «Я имею смелость заявить себя «варваром», — сказал он Кларе Цеткин. — Я не в силах считать произведения экспрессионизма, футуризма, кубизма и прочих «измов» высшим проявлением художественного гения. Я их не понимаю. Я не испытываю от них никакой радости»3. Наследники Ленина остались верны своему учителю. Ленин знал, сколько вреда причинила искусству и литературе царская цензура, уродовавшая многие из величайших произведений литературы XIX века. Некоторые литературные произведения, в том числе ряд книг Толстого, печатались за границей, потому что самодержавие боялось свободного мнения. «Подумайте о том влиянии, которое оказывали на развитие нашей живописи, скульптуры и архитектуры мода и прихоти царского двора, равно как вкус и причуды господ аристократов и буржуазии, — говорил Ленин Кларе Цеткин (о литературе он не упомянул). — В обществе, базирующемся на частной собственности, художник производит товары для рынка, он нуждается в покупателях. Наша революция освободила художников от гнета этих весьма прозаических условий. Она превратила Советское государство в их защитника и заказчика. Каждый художник, всякий, кто себя таковым считает, имеет право творить свободно, согласно своему идеалу, независимо ни от чего. Хаотическое брожение, лихорадочные искания новых лозунгов… — все это неизбежно».

«Но, понятно, — многозначительно прибавил Ленин, — мы — коммунисты. Мы не должны стоять сложа руки и давать хаосу развиваться, куда хочешь. Мы должны вполне планомерно руководить этим процессом и формировать его результаты».

Вот советское правительство и «руководит» искусствами — по старому капиталистическому принципу: «кто платит музыканту, тот и заказывает музыку».

Ленин провозгласил принцип, которым должны руководствоваться руководители: «Искусство принадлежит народу, — сказал он Кларе Цеткин. — Оно должно уходить своими глубочайшими корнями в самую толщу широких трудящихся масс». (Стиль последнего предложения характерен для руководителей русской литературы.) «Оно должно быть понятно этим массам и любимо ими». Если сам Ленин не понимал современного искусства, то куда уж массам соваться? «Должны ли мы небольшому меньшинству подносить сладкие утонченные бисквиты, тогда как рабочие и крестьянские массы нуждаются в черном хлебе. Я понимаю это, само собой разумеется, не только в буквальном смысле слова, но и фигурально: мы должны всегда иметь перед глазами рабочих и крестьян. Ради них мы должны научиться хозяйничать, считать. Это относится также к области искусства и культуры».

Предписывалось привести искусство и литературу к наименьшему общему знаменателю.

Россия — огромная и нищая страна, объяснял Ленин. «В то время как сегодня в Москве, допустим, десять тысяч человек придут в восторг, наслаждаясь блестящим спектаклем в театре, — миллионы людей стремятся к тому, чтобы научиться по складам писать свое имя и считать, стремятся приобщиться к культуре, которая обучала бы их тому, что земля шарообразна, а не плоская и что миром управляют законы природы, а не ведьмы и не колдуны совместно с «отцом небесным».

«Товарищ Ленин, — заметила Клара Цеткин, — не следует так горько жаловаться на безграмотность. В некотором отношении она вам облегчила дело революции».

«Да, это верно, — согласился Ленин. — Однако только в известных пределах или, вернее сказать, для определенного периода нашей борьбы… Безграмотность плохо уживается, совершенно не уживается с задачей восстановления».

Задачу Ленина в 1917 году и в самом деле облегчила экономическая отсталость России и темнота простого народа. Интеллигенции Ленин не доверял, а футуристов не терпел за то, что они в своих экспериментах руководствуются тем, что им подсказывает талант и темперамент, а не тем, что им приказывает партия. Сомнения, независимое мышление, неприятие ортодоксальных канонов, — все это было нежелательно, поскольку новой ортодоксией была и сама Советская власть. Ленин был революционером, а не мятежником. Ему нужны были новые учреждения и новая экономическая система, но новый человек ему был ни к чему. Он не верил, что человек может изменить сам себя. Для этого потребовалась бы свобода.

Хотя именно Ленин посеял драконовы зубы, позже взошедшие на пустыре советской культуры, сам был на деле менее опасен, чем на словах, и уж, конечно, был куда мягче своих преемников. К счастью, искусством и литературой Ленин просто не занимался, и росли они почти без призора, как нелюбимые приемыши. Наркомпрос Луначарский в 1924 году писал: «У Ленина было очень мало времени в течение его жизни сколько-нибудь пристально заняться искусством, и так как ему всегда был чужд и ненавистен дилетантизм, то он не любил высказываться об искусстве. Тем не менее вкусы его были очень определенны. Он любил русских классиков, любил реализм в литературе, в театре, в живописи и т. д.»4. Один раз, рассказывает Луначарский, он с Лениным и Каменевым поехал на выставку проектов памятников «на предмет замены фигуры Александра Третьего, свергнутой с роскошного постамента около храма Христа-Спасителя». «Когда Ленина спросили об его мнении, он сказал: «Я тут ничего не понимаю, спросите Луначарского». На мое заявление, что я не вижу ни одного достойного памятника, он очень обрадовался и сказал мне: «А я думал, что вы поставите какое-нибудь футуристическое чучело». Другой раз, осмотрев «вместе с Луначарским модель памятника Марксу и «несколько раз обойдя его вокруг», Ленин «одобрил его, сказав, однако: — Анатолий Васильевич, особенно скажите художнику, чтобы волосы вышли похожими… а то как будто сходства мало».

Луначарский рассказывает, что, по личному настоянию Ленина, был сокращен бюджет Большого театра. «Это кусок чисто помещичьей культуры», — объявил Ленин. «Из этого не следует, что Владимир Ильич к культуре прошлого был вообще враждебен, — поясняет нарком просвещения. — Специфически помещичьим казался ему весь придворно-помпезный тон оперы». С другой стороны, Ленин неоднократно подчеркивал значение кинематографа как орудия массовой пропаганды и политпросвещения.

В Троцком была артистическая жилка, поэтому у него было меньше шансов уцелеть в людоедских джунглях советской политики. Искусство для него означало жизнь. Ленин же интересовался искусством только с политической точки зрения. Он мог совладать со своей инстинктивной неприязнью ко «всему новому и оригинальному в литературе и в искусстве. Но ему казалось, что «радикалы» от искусства могут заразить своей идеологией политику. Еще до октябрьского переворота был организован так называемый Пролеткульт, задачей которого было воспитание деятелей новой, пролетарской культуры. После революции в Пролеткульте сотрудничали такие далекие от марксизма авторы, как Андрей Белый, Евгений Замятин, Николай Гумилев и Валерий Брюсов. Пролеткульт организовывал кружки и студии среди рабочих, студентов, матросов и солдат. Участники Пролеткульта, независимо от своего отношения к революции, пользовались ею, чтобы популяризовать свои художественные и культурно-общественные идеи. Ленин, как вспоминает Луначарский, опасался, что пролеткультовцы «такими скороспелыми выдумками рабочих отгородят от учебы, от восприятия элементов уже готовой науки и культуры…» «Побаивался Владимир Ильич, не без основания, по-видимому, и того, чтобы в Пролеткульте не свил себе гнезда какой-нибудь политический уклон». В августе 1920 года он направил запрос к заместителю наркома просвещения профессору М. Н. Покровскому относительно юридического положения Пролеткульта, а также: «каков и кем назначен его руководящий центр? и сколько даете ему финансов от НКПроса?» Покровский ответил, что Пролеткульт «является автономной организацией, работающей под контролем Наркомпроса и субсидируемой последним». Улучив свободный часок, Ленин набросал проект резолюции о пролетарской культуре, в которой Пролеткульту предписывалось распространять «не особые идеи, а марксизм»5. Советской России нужна, писал он, «не выдумка новой пролеткультуры, а развитие лучших образцов, традиций, результатов существующей культуры с точки зрения миросозерцания марксизма и условий жизни и борьбы пролетариата в эпоху его диктатуры».

На заседании Политбюро 11 октября 1920 года выяснились разногласия между Бухариным и Лениным по вопросу о Пролеткульте6. Бухарину предлагалось выступить на съезде Пролеткульта, происходившем в то время в Москве. Ленин послал Бухарину записку, предлагая не касаться разногласий: «От имени всего ЦК достаточно заявить (и доказать):

1) пролетарская культура = коммунизм

2) проводит РКП

3) класс — пролетариат = РКП = Советская власть. В этом мы все согласны?»

Ленин намекал на то, что, поскольку нет еще коммунизма, невозможно говорить и о пролетарской культуре. Политические решения — прерогатива партии, а не «автономных организаций». Ленин был против независимости профсоюзов в управлении промышленностью. Он не мог дать согласие на то, чтобы вне партии существовала независимая просветительная

организация, и считал автономию Пролеткульта просто попыткой избежать партийного контроля, тем более что вдохновителем Пролеткульта был махист Богданов, с которым Ленин не раз скрещивал шпаги еще до революции. Футуристов и символистов Ленин, конечно, отождествлял с махистами и противопоставлял им реалистов, материалистов, марксистов. «На деле — писал Ленин еще в марте 1910 года, — именно борьбу с марксизмом прикрывают все фразы о «пролетарской культуре». А ведь наркомом просвещения был Луначарский, приятель Богданова, со старыми махистскими грешками, и именно его заботам был поручен Пролеткульт. Луначарского Ленин считал эстетом, мягкотелым любителем искусства, покровителем модернистов. «Класс — пролетариат = РКП = Советская власть. В этом мы все согласны», — писал Ленин Бухарину7. Вот и вся сущность ленинизма в одном предложении.

Луначарский тоже получил особое задание. «Владимир Ильич во время съезда Пролеткульта в октябре 1920 года поручил мне, — пишет Луначарский, — поехать туда и определенно указать, что Пролеткульт должен находиться под руководством Наркомпроса и рассматривать себя как его учреждение и т. д. Словом, Владимир Ильич хотел, чтобы мы подтянули Пролеткульт к государству; в то же время им принимались меры, чтобы подтянуть его и к партии». «Речь, которую я сказал на съезде, — жалуется Луначарский, — я средактировал довольно уклончиво и примирительно, Владимиру Ильичу передали эту речь в еще более мягкой редакции. Он позвал меня к себе и разнес. Позднее Пролеткульт был перестроен согласно указаниям Владимира Ильича».

Но на самом деле Луначарский и Бухарин продолжали тайком от Ленина поддерживать Пролеткульт. Еще 27 сентября 1922 года в «Правде», которую тогда редактировал Бухарин, появилась длинная статья В. Плетнева о пролетарской культуре. Ленин два раза написал на этом номере «Правды» «Сохранить» и подчеркнул это распоряжение четыре раза, а на полях оставил много пометок. Но, вместо того чтобы сохранить статью, он отослал ее Бухарину с запиской: «Посылаю Вам сегодняшнюю «Правду». Ну, зачем печатать глупости?.. Отметил 2 глупости и поставил ряд знаков вопроса. Учиться надо автору не «пролетарской» науке, а просто учиться. Неужели редакция «Правды», не разъяснит автору его ошибки? Ведь это же фальсификация исторического материализма! Игра в исторический материализм! Ваш Ленин»8.

Слова Плетнева о том, что «творчество новой пролетарской классовой культуры — основная цель Пролеткульта», Ленин подчеркнул и написал рядом с ними на полях: «Ха-ха!» Там, где у Плетнева говорится, что пролетарская культура — дело самого пролетариата, а не «пришельцев из буржуазного лагеря», Ленин спрашивает: «и (а) крестьяне?» «Чувство классовой солидарности, — гордо провозглашает Плетнев, — чувство «мы» воспитывается как тем, что «мы» построим паровоз, океанский пароход, аэроплан (без коллективных усилий эта задача неразрешима), так и тем, что в борьбе с буржуазией каждый пролетарий связан единством социального неравенства своего класса с другими классами и четким сознанием того, что паровоз революции может быть построен только силами «мы», силами классового единства. Этим бытием определяется классовое сознание пролетариата. Оно чуждо крестьянину, буржуа, интеллигенту; врачу, юристу, инженеру, воспитанным на принципах капиталистической конкуренции, где «я» есть основа, a divide et impera — заповедь главенства. В этом абзаце Ленин подчеркнул дважды слово «крестьянин» и единожды — слова «буржуа, интеллигент», а на полях скептически заметил: «А % строящих паровозы?» Рабочих в России было сравнительно мало, одним рабочим задачи строительства были не под силу. Плетневский «паровоз революции» сразу потерял свое поэтическое звучание. Крестьянин, писал далее Плетнев, зависит от природы, «всегда чувствует над собой от него независимую грозную силу, основу религиозных предрассудков», а пролетарий знает, что плоды его трудов зависят лишь от его собственных усилий на заводе и в шахте, «а в субботу будет получка». «Здесь все ясно и математически точно». Ленин подчеркнул последнюю фразу и написал на полях: «А религия рабочих и крестьян?» Не только крестьяне веровали в Бога.

«Задача строительства пролетарской культуры может быть разрешена только силами самого пролетариата, учеными, художниками, инженерами и т. п., вышедшими из его среды», — пишет Плетнев. Ленин: «Архификция». Плетнев замечает: «Ну, а много ли у нас людей, способных преподавать электрификацию?» «Вот именно, — ухватывается за эти слова Ленин. — Это против В. Плетнева», утверждавшего, что пролетариат будет строить паровозы, океанские пароходы, аэропланы9.

Плетнев не только писал ерунду, он опровергал собственные доводы. Сначала, пользуясь марксистско-ленинскими методами анализа, он доказывал, что, поскольку классовая принадлежность (т. е. бытие) определяет идеи, чувства, религиозно-философские представления, искусство и культуру (т. е. сознание), то, следовательно, если крестьяне и буржуазные специалисты строят паровозы, аэропланы и заводы, производят товары и торгуют ими, то они участвуют в создании советской культуры, которая, в силу этого, не может считаться пролетарской. Ленин поддержал этот довод, указывая, что большая часть хозяйства страны держится на крестьянстве и на буржуазных специалистах и что в рабочей среде религиозные предрассудки не менее цепки, чем в крестьянской. Таким образом, Плетнев, выступая от имени Пролеткульта, доказал, что пролетарская культура не может родиться в России эпохи нэпа. В то же время он совершенно непоследовательно заключил, что «творчество новой пролетарской классовой культуры — основная цель Пролеткульта». Ленин с полным правом высмеял это заключение, ибо как могла какая бы то ни было организация, даже такая могущественная, как коммунистическая партия, не говоря уже о маленьком «независимом» Пролеткульте, создать пролетарскую культуру в по преимуществу непролетарской стране? С тем же основанием можно было бы говорить о создании пролетарской культуры в капиталистической Америке или христианской культуры в индуистской Индии. Ошибка Пролеткульта была старой ошибкой махистов, предполагавших, что сознание предшествует классовому и экономическому бытию. Это, конечно, находилось в полном противоречии с принципами исторического материализма, согласно которым экономический базис определяет политическую и культурную надстройку. Недаром Ленин рассвирепел, увидев, как Плетнев «играет» в исторический материализм.

Доказав, что пролетарская культура невозможна в России нэпа, Пролеткульт доказал свою ненужность. В 1923 году он был упразднен.

Еще в 1905 году Ленин решил, что писатели должны ориентироваться не на пролетариат, а на партию пролетариата. Он провозгласил партийность литературы и искусства первой заповедью социалистической культуры. «Долой литераторов беспартийных! — восклицал он в статье «Партийная организация и партийная литература», напечатанной в легальной большевистской ежедневной газете «Новая жизнь», выходившей в Петербурге на средства Горького. — Долой литераторов сверхчеловеков!..Литературное дело должно стать составной частью организованной, планомерной, объединенной, социал-демократической партийной работы». Ленин знал, что это утверждение покажется «буржуазии и буржуазной демократии» «чуждым и странным», но настаивал на своих положениях: «литературное дело должно непременно и обязательно стать неразрывно связанным с остальными частями частью социал-демократической партийной работы. Газеты должны стать органами разных партийных организаций. Литераторы должны войти непременно в партийные организации».

Обращаясь к буржуазии, Ленин продолжал: «Успокойтесь, господа! Во-первых, речь идет о партийной литературе и ее подчинении партийному контролю. Каждый волен говорить и писать все, что ему угодно, без малейших ограничений. Но каждый вольный союз (в том числе партия) волен также прогнать таких членов, которые пользуются фирмой партии для проповеди антипартийных взглядов. Свобода слова и печати должна быть полная. Но ведь и свобода союзов должна быть полная»10. «Беспартийность есть идея буржуазная, — утверждал Ленин. — Партийность есть идея социалистическая… материализм включает в себя, так сказать, партийность».

Через 12 лет после того, как были написаны эти слова, партия Ленина пришла к власти и потребовала от советской литературы и искусства партийности — службы государству, революции, коммунизму.

Искусство Ленин считал не богиней, а служанкой. Горький приводит совет, данный Лениным Богданову на Капри, во время беседы об утопическом романе: «Вот вы бы написали для рабочих роман на тему о том, как хищники капитализма ограбили землю, растратив всю нефть, все железо, дерево, весь уголь. Это была бы очень полезная книга, синьор махист!»11

Несколько лет спустя, уже будучи обитателем Кремля, Ленин «усиленно и неоднократно подчеркивал агитационное значение работы Демьяна Бедного, но иногда говорил: — Грубоват. Идет за читателем, а надо быть немножко впереди»12. Демьян Бедный, довольно бойкий рифмоплет, с примерной партийностью сочинял хромые стишки на темы текущего дня.

С другой стороны, по свидетельству того же Горького, к Маяковскому Ленин «относился недоверчиво и даже раздраженно». Маяковский был индивидуалистом, «сверхчеловеком», по выражению Ленина: «Кричит, выдумывает какие-то кривые слова, и все у него не то, по-моему, — не то и мало понятно. Рассыпано все, трудно читать. Талантлив? Даже очень? Гм-гм, посмотрим! А вы не находите, что стихов пишут очень много? И в журналах целые страницы стихов, и сборники выходят почти каждый день». Демьян Бедный был, конечно, Ленину куда ближе и понятнее, а наследники Ленина тоже не раз находили, что «стихов пишут очень много», и принимали соответствующие меры, дабы поэты не соблазнили малых сих.

«Новое искусство казалось Ильичу чужим, непонятным, — вспоминает Крупская. — Однажды нас позвали в Кремле на концерт, устроенный для красноармейцев. Ильича провели в первые ряды. Артистка Гзовская декламировала Маяковского: «Наш бог — бег, сердце — наш барабан» и наступала прямо на Ильича, а он сидел, немного растерянный от неожиданности, недоумевающий, и облегченно вздохнул, когда Гзовскую сменил какой-то артист, читавший

«Злоумышленника» Чехова». Революционная поэзия явно шокировала тихоню «Ильича».

Особенно возненавидел Ленин поэму Маяковского «150000000». «Как не стыдно, — писал он 6 мая 1921 года Луначарскому, — голосовать за издание «150000000» Маяковского в 5000 экз.? Вздор, глупо, махровая глупость и претенциозность. По-моему, печатать такие вещи лишь 1 из 10 и не более 1500 экз. для библиотек и для чудаков. А Луначарского сечь за футуризм. Ленин». Луначарский вяло отвечал, что ему де и самому «эта вещь не очень-то нравится, но 1). такой поэт, как Брюсов, восхищался и требовал напечатания 20000; 2) при чтении самим автором вещь имела явный успех, притом и у рабочих».

Неудовлетворенный, Ленин обратился к Покровскому: «Паки и паки прошу Вас помочь в борьбе с футуризмом и т. п. 1) Луначарский провел в коллегии (увы!) печатание «150000000» Маяковского. Нельзя ли это пресечь! Надо это пресечь. Условимся, чтобы не больше 2-х раз в год печатать этих футуристов и не более 1500 экз. 2) Киселиса, который, говорят, художник-«реалист», Луначарский-де опять выжил, проводя-де футуриста и прямо и косвенно. Нельзя ли найти надежных анти-футуристов. Ленин». (В «Правде» от 16 декабря 1962 года слова Ленина об анти-футуристах цитирует член-корреспондент Академии художеств СССР Евгений Кацман, обращаясь к Н. С. Хрущеву с просьбой пресечь зловредные происки представителей «абстрактного, формалистического искусства».)

Бурное негодование Ленина, впрочем, было довольно беззлобным по сравнению с теми методами физического уничтожения и варварского преследования писателей и художников, которые применялись в последующие десятилетия советской истории. Но применением политического давления Ленин расчистил путь сторонникам этих методов.

Почти все литературные критерии Ленина были, по крайней мере, отчасти политическими. Пушкина он уважал как классика, но, в первую очередь, за конфликты с властями и за сочувствие декабристам. Некрасова любил и нередко цитировал, как и других шестидесятников. Фета не терпел. Крупская возмущенно пишет: «Для отдыха брал Струве читать Фета. Кто-то в воспоминаниях своих писал, что Владимир Ильич любил Фета. Это неверно. Фет — махровый крепостник, у которого не за что зацепиться даже, но вот Струве действительно любил Фета». (Составители сборника «Ленин о литературе и искусстве» не приводят мнения Ленина о Фете, что делает честь их вкусу и чувству такта.) Ян Берзин, латышский коммунист и советский дипломат, в 1919–1920 гг. служивший секретарем исполкома Коминтерна, вспоминает, как, когда они жили в 1906 году с Лениным на даче в Финляндии, Ленин, зайдя к нему в комнату «увидел на столе новейшие стихи Бальмонта или Блока: «Как, и вы увлекаетесь этой белибердой! Это же декадентщина. Что вы в ней находите?» Смущенный Берзин стал возражать и показывать стихи. Ленин заглянул в книгу: «Гм, звучит неплохо, плавно написано, но смысла в этом все-таки мало».

В сибирской ссылке, вспоминает Крупская, «по вечерам Владимир Ильич обычно читал книжки по философии — Гегеля, Канта, французских материалистов» (почитывал и Шопенгауэра), «а когда особенно устанет — Пушкина, Лермонтова, Некрасова». Сосланный на Кавказ, Лермонтов писал:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, послушный им народ

«Помнится, в Сибири был также «Фауст» Гете на немецком языке» (позже, в Париже, Ленин его читал по-русски) «и томик стихов Гейне», быть может, тот самый, что накануне казни принесла мать Александру Ульянову. Из списка книг, сделанного на границе жандармом, видно, что в эмиграцию Ленин увез с собой из художественной литературы только две книги: стихотворения Некрасова и «Фауст» Гете. Остальные книги были по экономике. (Жандармский список был обнаружен в 1917 году в бумагах охранного отделения.) В Париже, пишет Крупская, «Ильич охотно читал стихи Виктора Гюго «Chatiments», посвященные революции 48 года… В этих стихах много какой-то наивной напыщенности, но чувствуется в них все же веяние революции. Охотно ходил Ильич в разные кафе и пригородные театры слушать революционных шансонетчиков, певших в рабочих кварталах…» Таким образом, Ленин «осуществлял контакт» с французским пролетариатом, о котором вообще не знал почти ничего (в декабре 1909 года, в письме к свекрови, Крупская жаловалась, что они очень мало видят «настоящей здешней жизни»!).

Что же касается вкусов Ленина в области художественной прозы, то Крупская определяет их довольно точно: «Владимир Ильич при выборе книг по беллетристике особенно любил те книги, в которых ярко отражались в художественном произведении те или иные общественные идеи».

Как-то Ленин просил у библиотекаря роман Джордж Элиот. Какой именно роман, неизвестно. Джордж Элиот (Мариан Ивенс, 1819–1880) в свое время перевела на английский язык «Сущность христианства» Фейербаха, предшественника Маркса. Профессор английской литературы Рут Адаме предполагает, что Ленина мог заинтересовать ее роман «Феликс Холт, радикал». Особенно лестных отзывов Ленина удостоился роман Анри Барбюса «Огонь», с его злободневно-антивоенной окопно-вшивой тематикой. В 1908 году Ленин побывал на лекции некоего мистера Моббса о Шекспире в Женевском университете. В 1912, в Париже, Ленин и Крупская пошли на представление «Электры» Софокла. В Сибири Ленин получил от матери несколько романов Золя на немецком языке, и фотография Золя была у него наклеена в альбоме, где он хранил разные сувениры и портреты любимых писателей. Позже он читал в оригинале «La Joie de Vivre» Золя и использовал найденное там натуралистические описание родов как проповедь на революционную тему: «Рождение человека связано с таким актом, который превращает женщину в измученный, истерзанный, обезумевший от боли, окровавленный, полумертвый кусок мяса. Но согласился ли бы кто-нибудь назвать человеком такого «индивида», который видел бы только это в любви, в ее последствиях, в превращении женщины в мать? Кто на этом основании зарекался бы от любви и от деторождения?» Так и с революцией, писал Ленин, и только трусы боятся тяжелых родов.

Несмотря на широкое образование и знание европейских языков, в том числе и итальянского, Ленин мало читал иностранную литературу. Чтение ради удовольствия, чтение как культурный процесс, было ему чуждо, читал он исключительно с утилитарными соображениями. Он заполнял целые тетради цитатами из Клаузевитца на военно-политические темы, но, по-видимому, и в руки не брал Токвиля, Монтескье, Берка, Джефферсона, Мэдисона и Джея. Искусством Ленин не интересовался вовсе, считая его бесполезным в борьбе пролетариата за власть. Н. Л. Мещеряков старый большевик и старый знакомый Ленина, позже редактировавший «Большую Советскую Энциклопедию», вспоминает, как в Льеже Плеханов спрашивал его о какой-то знаменитой картине, а в Брюсселе таскал за собою по картинным галереям, «которых он был большой любитель». Но Ленин, — «Ленин этим не интересовался. Он был всецело поглощен рабочим движением»13. Трудно себе представить, чтобы Ленин когда-нибудь сказал об искусстве что-нибудь подобное тому, что писал Троцкий в своей книге «Литература и революция», а именно, что развитие искусства есть высочайшая проба жизненности и значения каждой эпохи и что не всегда можно руководствоваться марксистскими принципами в оценке произведений искусства. Зато Ленин согласился бы со словами Троцкого о том, что «культура питается соком экономики».

Театр Ленин находил чересчур театральным. Луначарский свидетельствует, что ходил он в театр редко, и притом только в Художественный, который ценил весьма высоко. «Мы редко ходили в театр, — вспоминает Крупская о временах эмиграции. — Пойдем, бывало, но ничтожность пьесы или фальшь игры всегда резко били по нервам Владимира Ильича. Обычно, пойдем в театр и после первого действия уходим. Над нами смеялись товарищи, — зря деньги переводим. Но раз Ильич досидел до конца; это было, кажется, в конце 1915 г.; в Берне ставили пьесу Л. Толстого «Живой труп»… Ильич напряженно и взволнованно следил за игрой».

«И, наконец, в России… Ходили мы несколько раз в Художественный театр. Раз ходили смотреть «Потопа (Г. Бергера). Ильичу ужасно понравилось. Захотел идти на другой же день опять в театр. Шло Горького «На дне»… Излишняя театральность постановки раздражала Ильича. После «На дне» он надолго бросил ходить в театр. Ходили мы с ним как-то еще на «Дядю Ваню» Чехова. Ему понравилось. И, наконец, последний раз ходили в театр уже в 1922 г. смотреть «Сверчка на печи» Диккенса. Уже после первого действия Ильич заскучал, стала бить по нервам мещанская сентиментальность Диккенса, а когда начался разговор старого игрушечника с его слепой дочерью, не выдержал Ильич, ушел с середины действия».

«На дне» Горького раздражало Ленина, вероятно, по той же причине, по которой раздражал его «архискверный» Достоевский, имя которого во всех трудах Ленина встречается лишь пять раз (из них четыре раза оно упоминается в тоне величайшего пренебрежения). Достоевского коммунисты вообще считают религиозным и реакционным мистиком и нигилистом, но похлопывают его по плечу за неприязнь к гнилому Западу.

Зато Чехова Ленин любил. «Палата № 6», которую он прочел в 1890 году в Самаре, произвела на него большое впечатление. «Когда я дочитал вчера вечером этот рассказ, — сказал он А. И. Ульяновой, — мне стало прямо-таки жутко, я не мог оставаться в своей комнате, я встал и вышел. У меня было такое ощущение, точно и я заперт в палате № 6». Читал Ленин и другие рассказы Чехова и помнил его персонажей. Пьесы Чехова тоже нравились ему. Горький как-то привел его на театральный вечер в Колонном зале Дома Союзов. Участвовавший в вечере Василий Качалов вспоминает: «В артистической комнате оживление: Владимир Ильич с Горьким. Алексей Максимович поворачивается ко мне и говорит: «Вот спорю с Владимиром Ильичем по поводу новой театральной публики… что ей нужно? Я говорю, что ей нужна только героика. А вот Владимир Ильич утверждает, что нужна и лирика, нужен Чехов, нужна житейская правда». В это время закончился перерыв, и Владимир Ильич с Горьким пошли в зал»14.

Ссыльный Ленин просил мать в 1898 году выписать ему «Ниву» ради приложения — полного собрания сочинений Тургенева в 12 томах. Получив его, он попросил А. И. Ульянову прислать немецкие издания Тургенева, чтобы, сравнивая параллельные тексты, изучать немецкий язык. Тургенева он перечитывал не раз, вспоминает Крупская, хотя и ругал за либерализм и верноподданнические чувства, а одним тургеневским образом, в вольной обработке Н. Г. Чернышевского, воспользовался в 1907 году: «…Трагедия русского радикала: он десятки лет вздыхал о митингах, о свободе, пылал бешеной (на словах) страстью к свободе, — попал на митинг, увидел, что настроение левее, чем его собственное, и загрустил: «трудно судить», «не более 1/10», «поосторожнее бы надо, господа!» Совсем как пылкий тургеневский герой, сбежавший от Аси, — про которого Чернышевский писал: «Русский человек на rendez-vous».

«Эх, вы, зовущие себя сторонниками трудящейся массы! Куда уж вам уходить на rendez-vous с революцией, — сидите-ка дома…»15

«Анну Каренину» Ленин перечитывал несколько раз и знал, конечно, «Войну и мир» и другие книги Толстого. Горький вспоминает: «Как-то пришел к нему и — вижу: на столе лежит том «Войны и мира».

— Да, Толстой! Захотелось прочитать сцену охоты, да вот вспомнил, что надо написать товарищу. А читать — совершенно нет времени. Только сегодня ночью прочитал вашу книжку о Толстом.

Улыбаясь, прижмурив глаза, он с наслаждением вытянулся в кресле и, понизив голос, быстро продолжал:

— Какая глыба, а? Какой матерый человечище! Вот это, батенька, художник… И — знаете, что еще изумительно? До этого графа подлинного мужика в литературе не было»16.

Вообще Ленин упоминал великих писателей и поэтов России лишь мельком, иногда цитируя их, чтобы подчеркнуть или проиллюстрировать политический довод. Только о Толстом он писал подробно, и не потому, что Толстой был великим писателем, а потому, что он был величайшей личностью России его времени, потому что он сыграл выдающуюся роль в ниспровержении российской монархии.

28 августа 1908 года, когда вся Россия и тысячи последователей и читателей за рубежом праздновали восьмидесятилетие писателя, Ленин воспользовался этим поводом, чтобы подвергнуть творчество Толстого марксистскому анализу в статье, озаглавленной: «Лев Толстой, как зеркало русской резолюции»17.

«…если перед нами действительно великий художник, — писал Ленин в начале статьи, — то некоторые хотя бы из существующих сторон революции он должен был отразить в своих произведениях». «Легальная русская пресса, переполненная статьями, письмами и заметками по поводу юбилея 80-летия Толстого, всего меньше интересуется анализом его произведений с точки зрения характера русской революции и движущих сил ее. Вся эта пресса до тошноты переполнена лицемерием, лицемерием двоякого рода: казенным и либеральным. Первое есть грубое лицемерие продажных писак, которым вчера было велено травить Л. Толстого, а сегодня — отыскивать в нем патриотизм и постараться соблюсти приличия перед Европой… Гораздо более утонченно и потому гораздо более вредно лицемерие либеральное… На деле, рассчитанная декламация и напыщенные фразы о «великом богоискателе» — одна сплошная фальшь, ибо русский либерал ни в толстовского бога не верит, ни толстовской критике существующего строя не сочувствует». Покончив с юбилеем, Ленин переходит к «кричащим противоречиям в произведениях, взглядах, учениях, в школе Толстого»:

«С одной стороны, гениальный художник, давший не только несравненные картины русской жизни, но и первоклассные произведения мировой литературы. С другой стороны — помещик, юродствующий во Христе. С одной стороны, замечательно сильный, непосредственный и искренний протест против общественной лжи и фальши, — с другой стороны, «толстовец», т. е. истасканный, истеричный хлюпик, называемый русским интеллигентом, который, публично бия себя в грудь, говорит: «я скверный, я гадкий, но я занимаюсь нравственным самоусовершенствованием; я не кушаю больше мяса и питаюсь теперь рисовыми котлетками», С одной стороны, беспощадная критика капиталистической эксплуатации, разоблачение правительственных насилий, комедии суда и государственного управления, вскрытие всей глубины противоречий между ростом богатства и завоеваниями цивилизации и ростом нищеты, одичалости и мучений рабочих масс; с другой стороны, юродивая проповедь «непротивления злу» насилием. С одной стороны, самый трезвый реализм, срыванье всех и всяческих масок; — с другой стороны, проповедь одной из самых гнусных вещей, какие только есть на свете, именно: религии, стремление поставить на место попов по казенной должности попов по нравственному убеждению, т. е. культивирование самой утонченной и потому особенно омерзительной поповщины»18.

Толстой пытался и в жизни следовать своим высоким принципам, Ленин из прекрасного и безопасного европейского далека призывал Россию к насильственной революции, но принимал от матери золотые рублики, источником которых была царская пенсия и доходы с поместья дедушки Бланка. Кричащие, так сказать, противоречия. Ленин был несправедлив, когда обвинял Толстого в новой «поповщине». Толстой был врагом организованной религии и, вообще, всех и всяческих организаций. Он был прямой противоположностью профессионального организатора Ленина. Он был анархистом, врагом церкви, государства, насилия и, конечно, оставался Ленину «омерзительно» непонятным.

«…противоречия во взглядах и учениях Толстого не случайность, — продолжает Ленин, употребляя здесь фРазУ, давно избитую детерминистами всех пошибов, — а выражение тех противоречивых условий, в которых поставлена была русская жизнь последней трети XIX века». Эти противоречия отражают крестьянский протест «против надвигающегося капитализма, разорения и обезземеления масс, который должен был быть порожден патриархальной деревней. Толстой смешон, как пророк, открывший новые рецепты спасения человечества… Толстой велик, как выразитель тех идей и тех настроений, которые сложились у миллионов русского крестьянства ко времени наступления буржуазной революции в России». Крестьяне пореформенного периода «накопили горы ненависти, злобы и отчаянной решимости… смести до основания и казенную церковь, и помещиков, и помещичье правительство… создать на место полицейски-классового государства общежитие свободных и равноправных мелких крестьян… идейное содержание писаний Толстого гораздо больше соответствует этому крестьянскому стремлению, чем отвлеченному «христианскому анархизму». Но крестьянство не знало, как осуществить свои стремления. «Большая часть крестьянства плакала и молилась, резонерствовала и мечтала, писала прошения и посылала «ходоков», — совсем в духе Льва Николаича Толстого!» «Толстой отразил… созревшее стремление к лучшему, желание избавиться от прошлого, — и незрелость мечтательности, политической невоспитанности, революционной мягкотелости». Но, заключает Ленин, «под молотом столыпинских уроков, при неуклонной, выдержанной агитации революционных социал-демократов, не только социалистический пролетариат, но и демократические массы крестьянства будут неизбежно выдвигать все более закаленных борцов, все менее способных впадать в наш исторический грех толстовщины!»

На смерть Толстого Ленин откликнулся еще одной статьей. «Либералы, — писал он, — выдвигают на первый план, что Толстой — «великая совесть». Разве это не пустая фраза?.. Разве это не обход тех конкретных вопросов демократии и социализма, которые Толстым поставлены?»

Но уже через месяц, 31 декабря 1910 года, Ленин с радостью отметил, что «Смерть Толстого вызывает — впервые после долгого перерыва — уличные демонстрации с участием преимущественно студенчества, но отчасти также и рабочих. Прекращение работы целым рядом фабрик и заводов в день похорон Толстого показывает начало, хотя и очень скромное, демонстративных забастовок».

«Что студентов начали бить, это, по-моему, утешительно, а Толстому ни «пассивизма», ни анархизма, ни народничества, ни религии спускать нельзя», — писал Ленин Горькому 3 января 1911 года19. Он не мог «спустить» Толстому того, что у Толстого были свои принципы, а не ленинские, и в статье, напечатанной 22 января 1911 года, возобновляет баталию: «Подобно народникам, он не хочет видеть, он закрывает глаза, отвертывается от мысли о том, что «укладывается» в России никакой иной, как буржуазный строй». Ленин не хотел видеть, что для Толстого важен был не буржуазный строй и не пролетарский строй, а важно было их содержание, их отношение к человеку. Политические формы для него, в отличие от Ленина, роли не играли, так как он, опять-таки в отличие от Ленина, придавал значение лишь их социальному содержанию. Буржуазный строй, быть может, хуже небуржуазного, пролетарский строй, быть может, лучше, — но только если он ведет к нравственному усовершенствованию человека. Материалист Ленин в этих соображениях никакой материи (в обоих смыслах) не видел: «…в наши дни всякая попытка идеализации учения Толстого, оправдания или смягчения его «непротивленства», его апелляций к «Духу», его призывов к «нравственному самоусовершенствованию», его доктрины «совести» и всеобщей «любви», его проповеди аскетизма и квиетизма и т. п. приносит самый непосредственный и глубокий вред»20.

И Толстой и Ленин были детьми России XIX века, но разногласия между ними непримиримы.

Из русских литераторов на Ленина больше всего повлияли не поэты и не прозаики, а публицисты и литературные критики: Белинский, Герцен, Чернышевский, Добролюбов и, в меньшей степени, Писарев, а также сатирик Салтыков-Щедрин. Ближе всего Ленин был к Чернышевскому, который, подобно Белинскому и Добролюбову, считал, что литература должна служить общественной цели, и отрицал «искусство для искусства». У Ленина такое отношение к искусству было в крови еще задолго до большевистской революции.

Среди этих литературных критиков не было марксистов. Их мятеж был направлен против отсталости, жестокости и глупости самодержавия. Знаменитый «Колокол» Герцена, два раза в месяц выходивший в Лондоне, нелегально распространялся в России тысячами экземпляров и попадал на письменные столы министров, сенаторов, генералов, великих князей и самого императора Александра Второго21. Но духовная неграмотность людей, вершивших судьбами Святой Руси, мешала им увидеть знамения времени, о которых черным по белому свидетельствовал журнал Герцена. Вожди отсталых стран бывают объяты тем же сном, что их подданные, но не подозревают, что народу в долгую ночь снится насилие, война, гроза. (8 мая 1912 года Ленин сам предупреждал монархию: «Первый натиск бури был в 1905 году. Следующий начинает расти на наших глазах». Сказал он это в статье, посвященной памяти Герцена.)

«Герцен принадлежал к поколению дворянских, помещичьих революционеров первой половины прошлого века, — писал Ленин в этой статье. — Дворяне дали России Биронов и Аракчеевых, бесчисленное количество «пьяных офицеров, забияк, картежных игроков, героев ярмарок, псарей, драчунов, секунов, серальников», да прекраснодушных Маниловых. «И между ними, — писал Герцен, — развились люди 14 декабря, фаланга героев, выкормленных, как Ромул и Рем, молоком дикого зверя… Это какие-то богатыри, кованные из чистой стали с головы до ног, воины-сподвижники, вышедшие сознательно на явную гибель, чтобы разбудить к новой жизни молодое поколение и очистить детей, рожденных в среде палачества и раболепия».

«К числу таких детей принадлежал Герцен», — комментирует Ленин.

В 1848 году, пишет Ленин, Герцен был «демократом, революционером, социалистом». «Духовный крах Герцена, его глубокий скептицизм и пессимизм после 1848-го года был крахом буржуазных иллюзий в социализме». С Бакуниным, впрочем, Герцен порвал только в 1869 году, за год до своей смерти. Он верил в будущее сельской общины, хотя и видел, что крестьянин изолирован в своей маленькой общине и что расстояния между деревнями в огромной России лишают его контакта с соплеменниками22.

В той же статье Ленин отдал должное Герцену за то, что он осудил усмирителей Польши, «палачей, вешателей Александра II», в то время как большая часть русских либералов, друзей Герцена, в том числе и Тургенев, «отхлынула от Герцена за защиту Польши». «Герцен спас честь русской демократии», — пишет Ленин, и в следующем абзаце отмечает с одобрением: «Когда получилось известие, что крепостной крестьянин убил помещика за покушение на честь невесты, Герцен добавлял в «Колоколе»: «И превосходно сделал!»

В Герцене Ленин видел представителя первой стадии русской революции. «Сначала — дворяне и помещики, декабристы и Герцен. Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию. Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями «Народной воли». Шире стал круг борцов, ближе их связь с народом. «Молодые штурманы будущей бури» — звал их Герцен. Но это не была еще сама буря. Буря, это — движение самих масс. Пролетариат…»23

Ленин родился в тот год, когда умер Герцен. Когда умер Чернышевский, Ленину было 19 лет. Чернышевскому Ленин обязан своими политическими и эстетическими взглядами в гораздо большей степени, чем Герцену. Как стилист, Герцен, конечно, был неизмеримо выше Чернышевского. Но Ленина это мало интересовало. Чернышевский был «более последовательным материалистом», он проповедовал социализм, правда — социализм без Маркса, но все-таки социализм. Тюремное заключение (царские власти всегда приходили на помощь слишком занятым революционерам) дало Чернышевскому возможность на досуге сочинить посредственный роман «Что делать». Это название Ленин позаимствовал, чтобы озаглавить им свою известную брошюру об организационных вопросах, «…к базаровскому естествознанию, самоусовершенствованию и нигилизму более политически настроенный герой романа Чернышевского прибавил туманную перспективу социалистической утопии и революционной деятельно циалистической утопии и революционной деятельности»24. Утопию Ленин просмотрел, потому что слишком был занят деятельностью. «Чернышевский, — писал Ленин в марте 1911 года, — был социалистом-утопистом, который мечтал о переходе к социализму через старую, полуфеодальную, крестьянскую общину… Но Чернышевский был не только социалистом-утопистом. Он был также революционным демократом, он умел влиять на все политические события его эпохи в революционном духе, проводя… идею борьбы масс за свержение всех старых властей». Это Ленину приходилось по сердцу, как и характеристика России в «Прологе» Чернышевского: «жалкая нация, нация рабов, сверху донизу — все рабы»25. «От его сочинений веет духом классовой борьбы», — похваливал Ленин26. Вдобавок Чернышевский критиковал Канта за «метафизическую теорию о субъективности нашего знания», т. е. «отбросил жалкий вздор махистов и прочих путаников», — лучшего комплимента Ленин не знал. На полях книги Плеханова о Чернышевском, там, где Плеханов пишет об «идеализме» и «зачатках материалистического понимания» у Чернышевского, Ленин в 1911 году отметил: «Из-за теоретического различия идеалистического и материалистического взгляда на историю Плеханов просмотрел практически-политическое и классовое различие либерала и демократа». Чернышевский, по терминологии Ленина, был демократом, а Ленин, как всегда, отводил теории второстепенное место, а первостепенное — практической политике классовой борьбы. Чернышевскому он прощал философские срывы за революционное настроение. Крупская сообщает, что в альбоме у Ленина было целых две фотографии Чернышевского. Она много пишет о влиянии Чернышевского на Ленина и о том что Чернышевский помог Ленину стать марксистом27. Н. Валентинов (Вольский) описывает разговор с Лениным в женевском кафе в 1904 году, в присутствии еще двух товарищей. В ответ на презрительное замечание Валентинова о Чернышевском, Ленин «взметнулся с такой стремительностью, что под ним стул заскрипел. — Отдаете ли вы себе отчет, что говорите? — бросил он мне. — Как в голову может прийти чудовищная, нелепая мысль называть примитивным, бездарным произведение Чернышевского, самого большого и талантливого представителя социализма до Маркса?.. Под его влиянием сотни людей делались революционерами… Он, например, увлек моего брата, он увлек и меня…»28.

Вероятно, Чернышевский отнесся бы к Пролеткульту точно так же, как Ленин, ибо эта организация была махистской, субъективистской, индивидуалистической, идеалистической и к тому же основывалась на ожидании, что «сверхчеловеки» и простые смертные создадут пролетарскую по характеру национальную культуру в стране с непролетарским большинством населения и с некультурным пролетариатом. Пролеткульт все-таки просуществовал до 1923 года, незадолго до ухода Ленина со сцены. Хотя Ленин был беспощаден к политическим врагам, в области культурной он проявлял известную терпимость к «заблуждающимся» и не видел смысла в физическом истреблении их, а предпочитал сокращать тиражи их книг и т. п. Сравнительно культурная среда, из которой вышел Ленин, его воспитание и происхождение, отличали его от рабоче-крестьянских пастырей и низколобых горцев, что касается воззрений на культуру и искусство. Но и он непоколебимо верил в цензуру и контроль свыше, 13 сентября 1921 года он предложил послушному Политбюро «из числа книг, пускаемых в свободную продажу в Москве, изъять порнографию и книги духовного содержания, отдав их в Главбум на бумагу», а «иностранные книги (романы) разрешить продавать свободно». Последний пункт, впрочем, был Лениным зачеркнут и в постановление Политбюро не вошел. Несмотря на ряд строгих постановлений, железного занавеса еще не существовало, и сотни лучших писателей, художников (напр. Кандинский и Шагал), музыкантов и ученых могли эмигрировать на Запад, не выдержав физических и моральных мучений, которые принесла большевистская власть. Горький, Троцкий и Луначарский нередко напоминали Ленину, что большевикам не следует усугублять хозяйственную разруху культурной анемией.

Искусство нуждается в удобствах, даже в роскоши, писал Троцкий в предисловии к «Литературе и революции». Но удобств после трех с половиной лет военного коммунизма не могло быть. Известный литературовед, писатель и журналист Виктор Шкловский так описывал зиму 1920 года в Петрограде: «Я сжег свою мебель, скульптурный станок, книжные полки и книги, книги без числа и меры. Если бы у меня были деревянные руки и ноги, я топил бы ими и оказался бы к весне без конечностей… Все собрались в кухни, в оставленных комнатах развелись сталактиты… Полярный круг стал реальностью и проходил где-то около Невского»29.

Ленин ненавидел футуризм, но Троцкий, хоть и не считал футуристов революционерами, писал, что они способствуют созданию нового искусства в большей степени, чем представители иных течений. Троцкий сожалел (без особых оснований, между прочим), что годы революции стали «годами почти полного поэтического молчания». В «Литературе и революции» он высказал мнение, свое и Радека, что психоанализ Фрейда, быть может, не противоречит материализму Маркса. Политический раскольник Троцкий тогда все еще был в числе власть имущих и к словам его прислушивались. (В его книге о литературе упоминается Маркс, Энгельс и Аристотель, но отнюдь не Ленин. По-видимому, он считал, что Ленин ничего существенного в этой области не сказал.)

У Горького тоже были свои взгляды на искусство и на [взаимоотношения между революцией и интеллигенцией, в частности — художественной интеллигенцией. Ленин относился к Горькому с трогательным уважением, но редко удовлетворял его просьбы, когда они касались гражданских прав. Луначарский вспоминает, что Горький однажды в его присутствии пожаловался Ленину на аресты и обыски среди петроградской интеллигенции. «У тех самых, — сказал писатель, — которые когда-то всем нам — вашим товарищам, и даже вам лично, Владимир Ильич, оказывали услуги, прятали нас в своих квартирах и т. д.».

Ленин, усмехнувшись, ответил: «Да, славные, добрые люди, но именно потому-то и надо делать у них обыски. Именно потому приходится иной раз, скрепя сердце, арестовывать их. Ведь они славные и добрые, ведь их сочувствие всегда с угнетенными, ведь они всегда против преследований. А что сейчас они видят перед собой? Преследователи — это наша ЧК, угнетенные — это кадеты и эсеры, которые от нее бегают. Очевидно, долг, как они его понимают, предписывает им стать их союзниками против нас. А нам надо активных контрреволюционеров ловить и обезвреживать. Остальное ясно». «И Владимир Ильич рассмеялся совершенно беззлобным смехом», — умиленно припоминает Луначарский30.

В 1921 году Горький принес Ленину пачку книг, изданных им совместно с Гржебиным в Берлине при содействии советского правительства. Ленин перелистал книги, одобрил книгу о паровозах, потом взял в руки сборник древнеиндийских сказок. «По-моему, — сказал он, — это преждевременно».

«Это очень хорошие сказки», — ответил Горький.

«На это тратятся деньги», — заметил Ленин.

Горький возразил: «Это же очень дешево».

«Да, но это мы платим золотой валютой. В этом году у нас будет голод».

Описывающий этот разговор А. К. Воронский, первый редактор советского литературного журнала «Красная новь», замечает: «Мне показалось тогда, что столкнулись две правды: один как бы говорил: «Не о хлебе едином жив будет человек», другой отвечал: «А если нет хлеба…»31.

Через несколько недель после описанного разговора Горький был вынужден просить у американских благотворителей хлеба для миллионов голодающих России.

Примечания:

1 Литературная газета. 1963. 20 апреля.

2 Воспоминания. Т. 3. С. 327–330.

3 Zetkin Clara. Leben und Lehrcn einer Revolutionarin. Berlin, 1949. S. 52–54.

4 Воспоминания. Т. 2. С. 322–326.

5 Ленинский сборник. Т. 35. С. 148.

6 В. И. Ленин о литературе и искусстве. М., 1960. Примеч. на с.747.

7 Ленинский сборник. Т. 36. С. 132.

8 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 35. С. 475.

9 Ленин о литературе и искусстве. С 567–579.

10 Ленин В. И Сочинения. 2-е изд. Т. 8. С. 386–390.

11 Горький М. В. И. Ленин.

12 Там же.

13 Воспоминания. Т. 1. С. 221.

14 В. И. Ленин о литературе и искусстве. С. 688.

15 В. И. Ленин о литературе и искусстве. С. 235.

16 Там же. С. 641.

17 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 12. С. 331–335.

18 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 12. С. 332–333.

19 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 15. С. 58.

20 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 15. С. 100–103.

21 Encyclopedia of Russia and the Soviet Union. Editor, Michael T. Florinsky. New York, 1961. P. 213–214.

22 Герцен А. И. Движение общественной мысли в России. М., 1907. С. 181.

23 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 15. С. 464–469.

24 Fischer George. Russian Liberalism. Cambridge, Mass., 1958. P. 50.

25 Ленин цитирует эти слова, см.: Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 18. С. 81.

26 Там же. Т. 17. С. 342.

27 Крупская Н. К Воспоминания о Ленине. М., 1931. С. 180–186.

28 Валентинов Н. Встречи с Лениным. Нью-Йорк, 1953. С. 102–103. Несмотря на то, что автор — известный меньшевик, этот отрывок перепечатан в сб. «Ленин о литературе и искусстве». С. 649.

29 Шкловский В. Ход коня. М.; Берлин: Геликон, 1922. С. 23–25.

30 В. И. Ленин о литературе и искусстве. С. 670–671.

31 Там же. С. 685–686.

 


 

 

40. ПАРТИЯ

Голод — характерное явление отсталых стран. Советская Россия в 1921 году была отсталой страной. Промышленность была разрушена, транспорт парализован, война еще не отшумела, крестьяне не хотели собирать урожай для большевистских продотрядов, а Поволжье и Украина были поражены засухой. Максим Горький обратился «ко всем честным людям за помощью. Он просил хлеба и медикаментов. Конференция представителей европейских правительств, встретившаяся в Брюсселе и в Париже, объявила о своей готовности взвесить вопрос о помощи при условии, что Советы признают государственный долг царской России. Герберт Гувер пообещал оказать немедленную помощь от имени АРА (Американской администрации помощи).

Летом 1921 года в одном только Поволжье голодало 25 миллионов человек. АРА начала операции в России в сентябре 1921 года и вела их до июля 1923. Миллионы жизней были спасены этой организацией в Поволжье и на Украине.

Теперь главным политическим вопросом был вопрос экономики. В начале нэпа корреспондент лондонского «Обсервера» Майкл Фарбман спросил Радека, не угрожает ли партии опасность перерождения или преобразования. Радек отвечал: «Конечно, мы с каждым днем преобразуемся. В швейцарской эмиграции мы никакого внимания не обращали на дождь, так были заняты марксистскими дискуссиями. А теперь дождь и засуха занимают нас куда больше, чем Мах и Авенариус. Осинский теперь нарком земледелия, а тогда он переводил Верлена и был совершенно равнодушен к пахоте и севу. Киселев все время думал только о том, как бы досадить буржуазии, а теперь всецело отдался организации трамвайного транспорта в Москве… Раньше мы думали, что буржуй стоит только того, чтобы его в расход вывести, а теперь мы думаем, получится из него хороший директор завода или нет»1.

Пришел век целесообразности, век Ленина. Доктрина была свергнута с престола экономическим бедствием; чтобы достичь хозяйственного успеха, большевики жертвовали идеологией. Большевистская революция была скачком из мировой войны в гражданскую. Следующий скачок был из царства мечты в царство необходимости. Революции угрожало поражение на экономическом фронте, и Ленин прилагал гигантские усилия, чтобы возродить хозяйство России.

В сталинской истории ВКП(б) говорится: «Общая продукция сельского хозяйства в 1920 году составляла лишь около половины довоенной… Выплавка чугуна за весь 1921 год составляла всего лишь 116,3 тысячи тонн, т. е. около 3 % довоенного производства чугуна. Не хватало топлива. Транспорт был разрушен. Имевшиеся в стране запасы металла и мануфактуры были почти исчерпаны. В стране был острый недостаток самого необходимого: хлеба, жиров, мяса, обуви, одежды, спичек, соли, керосина, мыла»2.

Социализм как в наше время принято называть государственный капитализм, привлекателен для отсталых стран. Благодаря гражданской войне и интервенции, в 1921 году Россия была более отсталой, чем в 1917. Марксисты решили, что страна нуждается в дополнительном периоде частного капитализма, прежде чем перейти к социализму. Отсталость капитализма позволила большевикам победить. Дальнейшее развитие капитализма должно было теперь помочь им остаться в седле. Предполагалось, что в будущем частный капитализм уступит место тотальному государственному капитализму.

Некоторым коммунистам хотелось большего. Ленин дал им отпор. 19 февраля 1921 года он писал Г. Кржижановскому, руководившему Госпланом: «О плане Милютин пишет вздор… Мы нищие. Голодные, разоренные нищие. Целый, цельный, настоящий план для нас теперь = «бюрократическая утопия». Не гоняйтесь за ней. Тотчас, не медля ни дня ни часа, по кусочкам выделить важнейшее, минимум предприятий, и их поставить»3. В том же духе Ленин писал в «Правде» от 21 февраля 1921 года: «Суть дела в том, что у нас не умеют ставить вопросов и живую работу заменяют интеллигентским и бюрократическим прожектерством… мы должны научиться Россией управлять… Поменьше интеллигентского и бюрократического самомнения…»4.

В практичности Ленина иногда проскальзывало что-то плюшкинское: «Сбор хлама, отбросов, мертвых материалов. Использование их для обмена на хлеб», — писал он Кржижановскому в апреле 1921 года5. Распоряжение наркомпроду от 30 мая: «Ускорить посылку мешков для Укрнаркомпрода, а также посылку товаров для товарообменного фонда Украины», «…о последующих распоряжениях… сообщайте ежедневно формально и письменно… Личная ответственность…»6

Теперь тонна хлеба в глазах Ленина весила больше, чем том Маркса. Идеологических рассуждений как не бывало: для них не оставалось времени. «По имеющимся сведениям в пределах Чувашреспублики имеется 35 тыс. пудов мяса, неподвезенного к станциям желдорог вследствие отсутствия гужевого транспорта. Ввиду близкого наступления оттепелей, возможной порчи мяса, предлагаем в боевом порядке принять меры к обеспечению Компрода транспортом для вывоза мяса. О принятых мерах немедленно телеграфируйте»7.

Ленин стал так чувствителен к настроению масс, он так остро осознавал слабость режима, что в середине апреля 1921 года дал Молотову такие инструкции: «Если память мне не изменяет, в газетах напечатано письмо или циркуляр ЦК насчет 1 мая, и там сказано разоблачать ложь религии или нечто подобное. Это нельзя. Это нетактично. Именно по случаю пасхи надо рекомендовать иное: не разоблачать ложь, а избегать безусловно всякого оскорбления религии. Надо издать дополнительно письмо или циркуляр. Если Секретариат несогласен, то в Политбюро». Требуемый циркуляр был опубликован в «Правде» 21 апреля8.

(До болезни Ленин никогда не диктовал, а писал заметки, распоряжения и телеграммы от руки. В середине письма секретарю, Л. Фотиевой, он как-то заметил между прочим: «Чернила у меня, как видите, дрянь», — и попросил: «пришлите, пожалуйста, баночку хороших, для наливного пера»9.)

Не забывал Ленин и о Вандерлипе с его концессиями. В апреле 1921 года он отправил меморандум Чичерину: «Разъяснено ли Вандерлипу, что мы могли бы сдать американцам в концессию громадные нефтяные площади (Баку, Грозный, Эмба, Ухта) и этим бы Америка побила Англию? Позвоните, как только прочтете это»10.

Коммунисты и рабочие продолжали возражать против концессий. Ленин спорил с несогласными: «Можно ли ставить задачей нам сейчас: сладить самим, или это левое ребячество, или глупое доктринерство… 1/4 отдать? Идеал для учебы. 1/4 отдать, 2/4 догнать, — 3/4 недостижимый идеал. Тогда через 30 лет (срок концессии средний) обеспечена мирная победа, а вероятно через 15 выкупим…» Он пытался убаюкать оппозицию пророчествами.

Концессии Ленин мотивирует так: «Ввиду гигантской опасности провала Советской власти из-за экономической разрухи и отсталости… задачу ставить только так: при помощи союза с иностранным капиталом догнать»11. Никакие средства не смущали Ленина.

Как видно, Ленин понимал, что положение отчаянное. 13 апреля 1921 года он писал Кржижановскому:

«Надо предположить, что мы имеем 1921–1922 такой же или сильнее

неурожай

топливный голод…»

Ленин предлагал пожертвовать частью и без того нищенского золотого запаса для закупки продовольствия, топлива и промышленного оборудования за границей. Все эти покупки должны быть оправданы детально, писал он Кржижановскому12. Все издержки за счет золотого фонда производились под непосредственным надзором Ленина, проявлявшего почти феноменальную скупость.

Мрачные предсказания о неурожае в следующем году, которые делал Ленин, основывались на опыте русской истории: за одним неурожайным годом обычно следовал другой, потому что крестьяне съедали посевной материал. Кроме того, Ленин вовсе не был уверен, что вести об отмене реквизиций дошли до деревни и убедили крестьян-скептиков, не имевших оснований доверять коммунистам. Поэтому три речи Ленина, «О потребительской и промысловой кооперации», «О продовольственном налоге или продналоге» и «О концессиях и о развитии капитализма», были записаны на граммофонных пластинках в конце апреля 1921 года13. (8 пластинок с записями речей Ленина было изготовлено еще в 1919 году. Оригиналы всех пластинок хранятся в Архиве ИМЭЛ.) Поскольку советское радиовещание было еще в колыбели, пластинки проигрывались в селах заезжими пропагандистами, чтобы мужики могли услышать «голос хозяина».

В речи о продналоге, обращенной непосредственно к крестьянам, Ленин подчеркивает строго официальный характер декрета о налоге, изданного ВЦИКом и подтвержденного особым законом, который опубликовал Совнарком. «Почему была необходима замена разверстки продналогом? Потому, что разверстка оказалась непомерно тяжела и неудобна для крестьян… Кроме того, от бескормицы усилился падеж скота, ослабел подвоз дров из лесов, ослабела работа фабрик, дающих продукты в обмен на крестьянский хлеб… Продналог почти вдвое меньше разверстки… Размер налога точно известен наперед, т. е. еще с весны каждому крестьянину. От этого будет меньше злоупотреблений при взыскании налога. От этого у крестьянина будет больше интереса расширять посевы, улучшать свое хозяйство, стараться об увеличении урожаев». «Крестьяне возьмутся теперь за свое хозяйство с большей уверенностью и с большей старательностью, а это самое главное».

В речи о концессиях простыми словами описывается сущность концессий и объясняется, что «капиталистический арендатор» не опасен «рабочим и крестьянам»: «Да, это значит развивать капитализм, но это не опасно, ибо власть остается в руках рабочих и крестьян, а собственность помещиков и капиталистов не восстанавливается». Ленин думал, как видно, что крестьяне опасаются возвращения помещиков.

Потребительская кооперация, говорил Ленин, поможет в распределении продуктов. Партийные и советские работники должны всячески способствовать ее развитию. «Промысловая кооперация, — объяснял Ленин, — поможет развитию мелкой промышленности… с целью производства и сбыта разных продуктов, как земледельческих (напр., овощи, молочные продукты и тому подобное), так и не земледельческих (всяческие продукты промышленности, изделия из дерева, из железа, из кожи и т. д.)… Это сразу даст облегчение крестьянству и улучшит его положение…» Таким образом, Ленин поощрял создание вольного рынка.

Голод в стране усиливался. АРА открыла кухни и столовые для детей в Москве и в Петрограде и начала помогать голодающим на востоке. Сфера ее деятельности распространялась до самого Оренбурга на Урале. Четверть населения России, 35 миллионов человек, страдала от постоянного острого голода. Наблюдались многочисленные случаи людоедства. Миллионы беспризорных блуждали в городах, селах и вдоль железных дорог, добывая пропитание нищенством или воровством и грабежами.

Между тем число сторонников Кремля падало. В письме ЦК, составленном в начале мая 1921 года, говорится о «хиреющих партийных ячейках» и о том, «что между коммунистами и беспартийными рабочими выросла стена»14.

Письмо ЦК было новой редакцией письма, составленного Лениным незадолго перед этим. Оно начиналось так: «Опыт беспартийных конференций вполне доказал, что они стали ареной для агитации меньшевиков и эсеров». В письме ЦК это замечание тоже фигурирует, но оно помещено в середине, а не в начале, и смысл его затушеван: сказано, что меньшевики и эсеры, «поскольку они выступают с открытым забралом, значительного успеха не имеют» и поэтому «все чаще перекрашиваются под беспартийность». Ленин против этих изменений в тексте письма не возражал. В проекте письма он предупредил: «Нужна величайшая осторожность в устройстве беспартконференций, отнюдь не допуская их без предварительной самой тщательной подготовки по каждом отдельной фабрике. Губкомпарты должны отвечать перед партией за то, что они ручаются за успех каждой беспартконференции»15.

Это значило, что подозреваемых меньшевиков и эсеров перед конференциями арестовывали.

Целью конференции было оправдать политику партии перед беспартийными и вызвать «энтузиазм рабочих масс». На конференциях часто выступали представители ЦК. Один такой представитель (или «инструктор»), Г. К. Королев из Иваново-Вознесенска, как видно, хотел избежать назначения и направил Ленину особый запрос о его «целесообразности». Ленин ответил 31 мая 1921 года: «Решение ЦК об ответственных разъездных работниках есть решение Пленума ЦК. Значит, бесспорно (я, лично, вполне согласен с ним)… Аппарат ЦК надо усилить и сблизить с местами». Королев, очевидно, жаловался, что слаб в теории. Ленин его утешил: «Теоретиком не надо быть. Достаточно быть партийцем»16.

Партия и пролетариат были в подавленном настроении. В конспекте речи на заседании коммунистической фракции IV Всероссийского съезда профсоюзов Ленин отметил «крайнюю нервность, возбуждение, недовольство рабочих… глубочайшее возмущение их при наблюдении таких явлений, как «зажигалки», хищения и т. п.»17.

«Зажигалки» приобрели такое значение, что о них вынужден был говорить правитель государства: спичек не было, или были скверные, незажигающиеся; рабочие на заводах тратили время на изготовление самодельных зажигалок для себя и для продажи. На производство более сложных промышленных продуктов не хватало ни сырья, ни топлива, ни энергии. 22 мая Ленин предложил резолюцию, которую немедленно одобрило Политбюро: «На обязанность профсоюзов… ложится теперь достигнуть необычайно быстрого сокращения числа предприятий и рабочих путем сосредоточения последних в минимуме лучших и крупнейших предприятий»18. За 6 дней до этой резолюции Ленин писал Кржижановскому из Госплана «особое внимание обратить на промышленность, дающую предметы, годные для обмена на хлеб». Он требовал «максимального сокращения, почти уничтожения, флота и расходов не него», сокращения армии до 1,6 млн. к 1 сентября 1921 года («Затем, — прибавлял он, — условный расчет на половину этой величины»), сокращения «совслужащих» на 25 или на 50 %.

Эти меры наткнулись на жесточайшее сопротивление со стороны профсоюзов. На коммунистической фракции съезда ВЦСПС была принята резолюция Д. Б. Рязанова, отражавшая недовольство рабочих. Ленин назвал ее антипартийной. Вождь профсоюзов Томский не только не выступил против этой резолюции, «но даже не довел до сведения фракции проект резолюции, выработанный комиссией ЦК». Пленум ЦК отстранил и Рязанова, и Томского от профсоюзной работы. Только после того, как Ленин выступил на заседании фракции, «последняя громадным большинством голосов отвергла резолюцию Рязанова и приняла резолюцию ЦК»19.

Что-то подгнило в советской республике.

Бандитизм процветал на почве нищеты и политической смуты. В Воронежской губернии, например, еще в мае 1921 года остатки партизан Антонова «совершали убийства партийных и советских работников»20. Ленин распорядился принять карательные меры.

У самого Ленина если и бывали минуты подавленного настроения, то, во всяком случае, он всегда владел собой, а в товарищах пытался не допускать «духа уныния». 16 мая 1921 года сотрудник НКИД М. Г. Соколов представил Ленину проект своего содоклада на общем собрании ячейки РКП наркомата по иностранным делам. Ленин немедленно откликнулся довольно длинным письмом (две страницы)21. Соколов резко критиковал брошюру Ленина о продналоге: с одной стороны, писал он, «насаждается государственный капитализм», и земля сдается в аренду иностранным и даже местным капиталистам, а с другой стороны — «Ленин толкует об экспроприации помещиков».

Ленин отвечал, что помещики и капиталисты останутся экспроприированными, а аренда — всего лишь «договор на срок».

Далее Соколов утверждал: «Самодеятельность масс возможна лишь тогда, когда мы сотрем с лица земли тот нарыв, который называется бюрократическими главками и центрами».

«Я, хотя и не бывал на местах, — писал Ленин, — но знаю этот бюрократизм и весь его вред. Ваша ошибка — думать, что его можно, как «нарыв», сразу уничтожить… Можно прогнать царя, — прогнать помещиков, — прогнать капиталистов. Мы это сделали. Но нельзя «прогнать» бюрократизм в крестьянской стране… Можно лишь медленным, упорным трудом его уменьшить… Хирургия в этом случае абсурд, невозможность; только медленное лечение — все остальное шарлатанство или наивность. Вы именно наивны, извините меня за откровенность. Но вы сами пишете о своей молодости». Ленин упрекнул еще Соколова за то, что его настроение «похоже на отчаяние». «А нам отчаиваться либо смешно, либо позорно… Не падать духом. Если будете читать свой доклад (я абсолютно не возражаю против этого), прочитайте и мое письмо к вам, пожалуйста. Жму руку и прошу не допускать в себя «духа уныния». Ленин».

Наркомзем Осинский вернулся в Москву из поездки по стране с впечатлением, что крестьяне считают продналог временной мерой и не принимают его всерьез. Мужики теперь были стреляные воробьи, их трудно было провести на большевистской мякине. А что было всего хуже, местные партийные работники накануне X партконференции обращались «по секрету» к членам ЦК с вопросами: «Будет ли осенью восстановлена разверстка?»22 Многие партийные работники считали нэп просто хитрой уловкой. Поэтому Ленин созвал специальную конференцию, чтобы подтвердить долговременный характер новой политики.

В дни Ленина каждый год созывался партсъезд, воля которого была законом в Советской России (при Сталине, когда политика стабилизировалась, съезды собирались все реже и реже: между XIV и XV съездом прошло 2 года, между XVII и XVIII — пять лет, между XVIII и XIX — почти четырнадцать лет). В промежутках — при Ленине — созывались партконференции для обсуждения ситуации и решения насущных вопросов, X съезд закрылся 16 марта 1921 года. Но доклад Осинского о недоверии крестьян заставил Ленина созвать 26 мая 1921 года особую конференцию. Ленин выступал на ней три раза23. Он пообещал крестьянам, что продналог не будет отменен. Рабочим он объяснил, что они смогут торговать с крестьянами. «Поскольку крестьяне входят, как составная часть капиталистического общества, рабочий класс остается также составной частью этого общества, — сказал он. — Следовательно, если крестьянин торгует, то и нам надо торговать». Меньшевики и эсеры оказывали влияние на рабочий класс. «Они тем более опасны в тот момент, когда рабочему классу приходится переживать периоды перерыва производства», — т. е. периоды безработицы. В результате, «состояние неуравновешенности, неопределенности, отчаяния, безверия овладевает известными слоями рабочих». Не одни крестьяне были предметом опасений Ленина.

Только международное положение обнадеживало Ленина. Во внутренней политике оставалось надеяться на труд и агитацию: будущее наступало медленно.

Почему народ не восстал против коммунистов?

Ленин не умел дружить с людьми, он был слишком расчетлив. Сегодня его чтят миллионы, при жизни сотни тысяч преклонялись перед ним, перед его железной волей, смелостью, умом, твердокаменной решимостью. Он любил только одну женщину — Инессу Арманд. Его любили многие. Но единственным его другом был, по всей вероятности, Ю. Мартов, вождь меньшевиков, когда-то сотрудничавший с Лениным в газете «Искра». Ленин уважал его за способности, честность и революционную прямоту. Мартов был единственным человеком, если не считать ближайших родных и Инессы Арманд, к которому Ленин обращался на ты. В Лондоне, в 1902 году, они как-то выпили на брудершафт. В третьем томе (с. 399) «Ленинского сборника» напечатано письмо Мартова, в котором он обращается к Ленину на ты. Письмо помечено Цюрихом, 17 апреля 1902 года. Мартов вряд ли стал бы обращаться к Ленину на ты, если бы это обращение не было взаимным. Но позднее побратимы поссорились. Политика свела их, политика их разъединила. В 1920 году, после польской войны, германские социалисты обратились к Ленину с просьбой выпустить Мартова из России.

Политическое и экономическое положение было настолько угрожающим, что Ленин опасался, как бы ЧК, не подчинявшаяся никаким законам, кроме своих собственных, не арестовала Мартова и не сделала из него мученика. Поэтому он лично способствовал отъезду Мартова. Сотрудник Мартова Р. А. Абрамович последовал за своим вождем за границу спустя несколько месяцев, а 23 февраля 1921 года, во время петроградских забастовок, предшествовавших Кронштадтскому восстанию, Б. И. Николаевский и другие меньшевики были схвачены и отправлены на Лубянку.

С партии меньшевиков сняли голову.

После правоэсеровских восстаний в Северной России в 1918 году и московского мятежа левых эсеров в июле 1918 года вожди партии социалистов-революционеров либо вынуждены были бежать на Запад, либо были арестованы. За остальными был установлен строгий надзор. Их организация рухнула.

Русские буржуазные партии были запрещены еще раньше. К 1921 году их руководители были либо мертвы, либо в эмиграции.

Успешная революция невозможна без эффективного руководства.

Народ, только что прошедший одну гражданскую войну и видящий вокруг себя оставленные ею развалины, не станет восставать, чтобы не начать новой гражданской войны. Кроме того, голодающий народ — плохой материал для революции. К революции может повести не отчаяние, а надежда, или надежда и отчаяние вместе, но не одно лишь отчаяние. Когда-то Россия надеялась на революцию, теперь она отчаялась в революционных приемах.

Революция вспыхивает, когда разваливается администрация. Администрация в России разваливалась в 1917 году, а не в 1921. Советское правительство с его длинной карающей рукой ЧК, с его всеслышащими ушами и всевидящими глазами, стояло перед запуганным, голодным, издерганным и раздробленным народом, как некий непобедимый колосс, только что справившийся с легионом внутренних и внешних врагов (недаром Ленин так часто напоминал об этих победах). Приученная к покорности царизма, Россия покорилась Ленину.

Ключом к ленинскому коммунизму была партия. История, может быть, скажет, что величайшим новаторством Ленина была замена политической деятельности партийной организацией. Таков был новый «марксизм»: партия, государство, народ и вождь сливались воедино, и этому единосущному идолу все были обязаны верностью. В этом и заключается тоталитаризм. Партия — выше государства, выше правительства и выше нравственности, но не выше личности. Но личность действует через партию, и если она теряет контроль над партией, то она утрачивает свое значение. Зато, если личность достигает неограниченной власти над партией и государством, то она становится предметом культа. В советской истории самым ценным политическим призом стала руководящая позиция в партии.

До 1917 года Ленин представлял себе коммунистическую партию как организацию профессиональных революционеров. Большевистская революция преобразовала партию в воинствующий монашеский орден. Коммунист с оружием в руках сражался на поле брани, завоевывал умы пропагандой, благодаря энергии, планомерности и особой технике принуждения, одерживал победы на хозяйственном фронте. Наградой за доблесть служило ему назначение на еще более трудный и опасный пост. Доходные местечки противоречили коммунистическому нравственному кодексу. Аскет Ленин лично показывал пример сурового пуританизма.

Но власть заманчива и для сильных, стремящихся взять ее в свои руки, и для слабых, преклоняющихся перед нею. Власть влечет за собой особые привилегии, особенно в бедных странах, где автомобиль или отдельная квартира или, как в революционной России, право пользования особой столовой и особым распределителем, представляют собою не только символ высокого положения в обществе, но и всю разницу между нуждой и комфортом. Поэтому советская коммунистическая партия привлекала и беззаветных идеалистов и отъявленных рвачей.

В марте 1920 года, ко времени IX партсъезда, в партии было 611978 членов. Через год, к X съезду, юна выросла почти до «трех четвертей миллиона»24. Никто точно не знал, по каким мотивам люди вступали в партию. Но партия предполагала, что среди ее членов были «примазавшиеся». С другой стороны, те, кто верил, что коммунизм чуть ли не за углом, разочаровались после наступления нэпа и ушли из партии, вследствие чего ей стал угрожать наплыв оппортунистов.

Ленин приказал провести чистку.

Чистка приняла вид перерегистрации. Каждый член партии должен был заново вступать в нее после проверки и регистрации. Нежелательные элементы отсеивались. Ленин сам составил условия перерегистрации, Политбюро одобрило их, внеся некоторые изменения, 21 июня 1921 года25.

В каждой ячейке регистрацию проводила «группа старых членов РКП (не менее 5–7 лет в партии) и обязательно рабочих».

Леонард Шапиро приводит следующие данные о составе партии в 1921 году: только 8 % членов партии вступило в нее до марта 1917, и только 41 % всех членов составляли рабочие. Не все из указанных 8 % подошли бы под ленинскую категорию «не менее 5–7 лет в партии». Таким образом, ответственность за перерегистрацию падала на примерно 3 % членов партии. Из них многие, наверное, не обладали достаточной проницательностью и политическим опытом. Тут, может быть, проект Ленина подправили партийные аппаратчики. Ленин, считая, что принадлежность к рабочему классу есть достаточная гарантия преданности и дисциплинированности, предлагал «свести на минимум» формальности по отношению к «действительным рабочим, действительно работающим на своей фабрике», «и по отношению к крестьянам, занятым на своем участке земли, чтобы таких лиц не затруднять перерегистрацией». Он знал, что многие из тех, которые числились в партийных анкетах рабочими, на самом деле выполняли «руководящую работу» и наслаждались недавно приобретенной властью и привилегиями бюрократа.

«Из партии должны быть удалены все сколько-нибудь сомнительные, ненадежные, не доказавшие своей устойчивости члены РКП, с правом обратного приема после дополнительной проверки и испытания», — предписывал Ленин. Особой проверке должны были быть подвергнуты «вступившие из других партий после октября 1917, вступившие из среды чиновников и должностных лиц, бывших на службе старых правительств, занимавшие должности, связанные с какими-либо привилегиями, принадлежащие к совслужащим». При перерегистрации каждый коммунист должен был представить рекомендации в письменной форме, «причем в числе рекомендующих должно быть непременно несколько рабочих со стажем 5–7 лет в партии». Во время перерегистрации прием в партию прекращался на 6 месяцев.

Несмотря на привязанность Ленина к рабочим, их процент в партии упал с 57 в 1918 году до 41 в 1921, в то время как процент служащих и интеллигенции поднялся до 31 %26. Попытки изменить это соотношение за счет увеличения процента рабочих в партии не увенчались успехом, потому что рабочие и крестьяне испытывали вполне естественное желание продвинуться вперед, вступив в партию, что им и удавалось, так как они пользовались особым доверием и получали административные назначения, увеличивая собою число бюрократов. Постепенно партия из подвижнического ордена превратилась в привилегированную касту. Одной из ее привилегий была власть. Эти привилегии коммунисты старательно отрабатывали, укрепляя диктатуру, в то время как идеологию партии разъедал нэп, а ее моральную устойчивость расшатывал террор. Существование партии и диктатуры стало самоцелью.

Как бы то ни было, партия оставалась надежным орудием правления. Но Ленина беспокоил вопрос о марксистской чистоте партии. Для беспокойства нашелся повод. В 1893 году, в Самаре, Ленин познакомился с сосланным туда за революционную деятельность Исааком Христофоровичем Лалаянцем. Семья Ленина в то время жила в доме торговца Рытикова в Самаре. Ленин представил Лалаянца всем членам семьи и ввел его в революционные круги города.

Между тремя единомышленниками — Лениным, Лалаянцем и Алексеем Поповым — быстро завязались близкие отношения. Эта «тройка» встречалась у Ленина или у Попова или в какой-нибудь пивной на волжской пристани и вела беседы на политические темы «за кружкой жигулевского пива», как вспоминает Лалаянц, «чем отвлекала от себя внимание посторонних». В последующие годы они встречались время от времени. Лалаянц стал одним из основателей РСДРП, сотрудничал в «Искре», провел несколько лет в сибирской ссылке и в европейской эмиграции, — в общем, типичная биография русского революционера27.

5 сентября 1921 года Ленин получил известие о Ла-лаянце. Он ответил в тот же день: «Очень благодарю за вести о Лалаянце. Мне крайне жаль, что он оказался вне рядов РКП. Если можно, просил бы Вас написать мне подробнее о том, почему он стоит вне партии, когда вышел из нее, как жил при Колчаке в Сибири и прочее». Ленин спрашивал также, целесообразно ли искать для Лалаянца работу, «может быть в Москве»28. 12 января 1922 года Лалаянц посетил Ленина в Кремле. Он принял пост в Наркомпросе, но в партию вступить отказался, хотя Ленин его рекомендовал Сталину как «несомненно преданного революционера»29.

Ленина явно беспокоило то, что старый революционер, когда-то бывший членом партии, отказывается вступить в партию после того, как она произвела, наконец, долгожданную революцию. Лалаянц был не один. Советское государство привлекало карьеристов и часто отталкивало преданных революционеров своим оппортунизмом.

Примечания:

1 Farbman Michael S. Bolshevism in Retreat. London, 1923. P. 303.

2 История ВКП(б). Краткий курс. М.; Л., 1938. С. 237.

3 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 35. С. 405.

4 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 32. С. 114–122.

5 Там же. Т. 35. С. 409.

6 Ленинский сборник. Т. 36. С. 251.

7 Там же. Т. 35. С. 226.

8 Там же. С. 233.

9 Ленинский сборник. Т. 35. С. 259.

10 Там же. Т. 36. С. 215.

11 Там же. Т. 36. С. 194–197.

12 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 35. С. 415.

13 Тексты приводятся в: Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 26. С. 353–357.

14 Ленинский сборник. Т. 36. С. 226–228.

15 Ленинский сборник. Т. 20. С. 229–230.

16 Там же. С. 331.

17 Там же. Т. 36. С. 237.

18 Ленинский сборник. Т. 36. С. 240–241.

19 Там же. С. 237. Текст и примечание.

20 Там же. С. 253.

21 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 26. С. 362–363.

22 Шехватов Б. М. Ленин и советское государство. 1921–1922. М., 1960. Примеч. на с. 66–67.

23 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд Т 26. С 385-411

24 Официальные данные приводятся по книге: Schapiro L. The Communist Party of the Soviet Union. P. 231.

25 Ленинский сборник. Т. 36. С 263.

26 Официальные данные, цитируемые Леонардом Шапиро.

27 Воспоминания. Т. 1. С. 100–112.

28 Ленинский сборник. Т. 35. С. 277.

29 Там же. С. 278.

 


 

 

41. СОЛЬ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Как-то в середине ноября 1917 года Г. И. Петровский, бывший большевистский депутат Думы, сидел в Смольном, в приемной Совнаркома. Случайно в приемную вошел Ленин. «Как раз вовремя, — сказал он, хлопнув Петровского по плечу. — Сейчас мы вас назначим Народным комиссаром по внутренним делам». Так Петровский стал членом советского кабинета.

25-летний Н. П. Горбунов перед октябрьским переворотом распространял литературу и оружие среди петроградских рабочих. После переворота он налаживал в Смольном справочную службу. Неожиданно его вызвал к себе секретарь Ленина В. Д. Бонч-Бруневич. «Иду к нему, и он, ничего не объясняя, тащит меня наверх, на третий этаж, в ту маленькую угловую комнатку, где в первые дни работал Владимир Ильич… Я вижу Владимира Ильича, который здоровается со мной и, к моему изумлению, говорит: «Вы будете секретарем Совета Народных Комиссаров». Никаких указаний я тогда от него не получил. Понятия о своей работе, да и вообще о секретарских обязанностях не имел никакого. Где-то конфисковал пишущую машинку, на которой мне довольно долго приходилось двумя пальцами выстукивать бумаги, так как машинистку найти было невозможно… На весь аппарат Совнаркома приходился всего один стол…» Горбунов вел протокол первых заседаний СНК, хотя стенографией не владел вообще, а в орфографии был слаб1.

Такой метод набора служащих сохранился и после того, как Советская власть вышла из пеленок. Центральный аппарат страны долго страдал от недостатка квалифицированных служащих, на которых можно было положиться. Преданность партии и классовое происхождение ценились так высоко, что по способностям человека судили лишь в третью очередь.

При организации местных административных органов способности служащих играли еще меньшую роль. Между тем местные органы выполняли важные функции, а во время гражданской войны обладали автономией в значительной степени, благодаря нарушению телефонно-телеграфной и железнодорожной связи с центром и ввиду особых местных интересов отдельных районов, развитию которых способствовали огромные расстояния и этническое разнообразие России. Нужда и голод только усиливали сепаратистские тенденции. В заготовке продовольствия и других товаров города и целые губернии были предоставлены сами себе. Так было даже в Москве. В середине 1921 года по рабочим карточкам в Москве можно было получить 1/4 фунта хлеба — и то с большими перебоями, а рабочие карточки считались привилегированными. С приходом нэпа Моссовет решил, что больше не может зависеть от Наркомпрода, и организовал особую экспедицию за продовольствием в Оренбургскую губернию и в Киргизскую республику. Города, губернии и уезды конкурировали между собою, назначая все более высокие цены на хлеб, что было выгодно крестьянам.

Когда вопрос об отдельной московской экспедиции для закупки зерна был поставлен перед Лениным, он, несмотря на возражения замнаркомпрода, одобрил инициативу Моссовета: «Места для заготовок хватит — Россия велика»2.

Чрезмерному развитию тенденций к местной автономии препятствовала ЧК, огнем и мечом наказывая ослушников. Феликс Дзержинский теперь был ответственным не только за расстрелы, но и за работу транспорта. Все действия советского правительства проходили под его надзором, он непрестанно выискивал шпионов и заговорщиков во всех советских учреждениях, в том числе и в Красной Армии. Нэп не только не ограничил его деятельности, но, наоборот, прибавил к ней новое измерение: борьбу с капиталистами-нэпманами, появившимися на свет, как только был снят тяготевший над ними гнет военного коммунизма. Среди нэпманов попадались не одни только мелкие ночные насекомые. В августе 1921 года, например, советское правительство согласилось сдавать в аренду частным предпринимателям мелкие и средние шахты Донбасса. «Эти меры помогли поднять добычу угля и несколько смягчить угольный голод». Однако нашлись коммунисты, выступившие против вторжения частного капитала. Ленин не принял их жалобу всерьез: «Надо разоблачать паникеров, старающихся внушить людям, будто завоевания Октября гибнут!»3

Ленин создал ЧК 20 декабря 1917 года для борьбы с контрреволюцией, паникой, бандитизмом, саботажем и хаосом. Одной из первых задач ЧК была борьба с так называемыми «винными погромами»: солдаты, матросы и рабочие громили винные погреба Петрограда. «Этим воспользовались уголовные элементы, с которыми связалась поднимавшая голову контрреволюция. В Питере участились погромы, грабежи и воровство»4. Председателем ЧК Ленин назначил сурового аскета Дзержинского. ЧК, ставшая на страже нового государства, должна была быть выше всех соблазнов, выше привилегий, выше размягчающих и развращающих благ жизни. Со временем безграничная власть над жизнью и смертью развратила ее. Кремлевские материалисты решили, что обеспечить неподкупность ЧК можно, лишь предоставив ее членам все привилегии, недоступные иным гражданам Советской России. С тех пор тайная полиция имела к своим услугам все блага жизни, все самое лучшее: дома, автомобили, мундиры, женщин, возможность путешествовать по России и Европе со всеми удобствами.

При всем значении, которое Ленин придавал политическим средствам контроля — Чрезвычайной Комиссии и Коммунистической партии, он оставался экономическим детерминистом и хорошо знал, что одним террором большевистской режим не продержится. Народу нужен был хлеб, одежда, лекарства, минимальные удобства, развлечения, образование.

Ресурсы же были ограничены. И без того распространенная безработица усилилась с нэпом. Национализованные заводы, перешедшие теперь на хозрасчет, увольняли ненужных наименее квалифицированных рабочих, в первую очередь — подростков и женщин. За молодых рабочих вступился Комсомол. 1 июля этот вопрос обсуждался в СТО. Ленин председательствовал, присутствовали представители Комсомола. Заместитель управляющего делами СТО предупредил их, что регламент выступлений — от 3 до 5 минут, но Ленин, видя смущение комсомольцев, не ограничил время выступлений. Комсомольцы просили создать школьную сеть для рабочих-подростков и внести обязательную минимальную норму приема подростков на промышленные предприятия (в мае 1922 года ВЦИК ввел такую норму: в крупной промышленности она составляла 7 процентов). «Чтобы предоставить увольняемым подросткам реальную возможность учиться, было решено обеспечить их общественным питанием в размере не менее половины детского пайка. Ленин поручил… проследить за выполнением этого решения»5.

Заседания СТО происходили по средам и пятницам. Они начинались в 6 часов вечера и часто продолжались за полночь. Заседания Совнаркома происходили по вторникам — очередные, а внеочередные — в зависимости от обстоятельств. Ленин открывал заседания точно в назначенное время, при любом числе присутствующих. Все опоздания отмечались в протоколах, с обязательным указанием, на сколько минут человек опоздал. «Появление в зале заседания опоздавшего члена Совнаркома Владимир Ильич встречал либо замечанием, либо укоризненным покачиванием головы, а при повторных опозданиях грозил выговором с опубликованием в печати… Но обычно такие опоздания или неявки на заседания были довольно редки, особенно в то время, когда в СНК и СТО председательствовал В. И. Ленин»6.

На заседаниях Совнаркома и СТО присутствовали не только высокие должностные лица, но и докладчики из низов, явившиеся для обсуждений или за инструкциями. «Ленин не любил растрачивать зря не только свое, но и чужое время. Как-то раз, поздно вечером, во время заседания СНК он случайно проходил через приемную, где ждали докладчики, и увидел, — как вспоминает Фотиева, — что она вся наполнена усталыми, измученными людьми, которые в клубах табачного дыма сидели, кто за шахматами, кто за газетой, кто беседуя с соседями в ожидании вызова…» Рассерженный этим, Ленин распорядился, чтобы докладчики вызывались на определенный час («Можно и должно добиться того, чтобы больше 15 минут докладчики не ждали»).

Даже в годы болезни, вспоминает Луначарский, Ленин по-прежнему весело и заразительно смеялся на заседаниях Совнаркома, особенно «когда ловил кого-нибудь на курьезном противоречии, а за ним смеялся и весь длинный стол крупнейших революционеров и новых людей нашего времени — над шутками самого ли председателя, который очень любил сострить, или кого-либо из докладчиков»7. Острот Ленина, впрочем, никто не цитирует.

В 1921–1922 гг. состоялось 124 заседания Совнаркома и 201 заседание СТО. Совнарком за эти два года рассмотрел 1221 дело, а СТО — 4422 дела. В период с 1 ноября 1920 г. по 1 ноября 1921 г. (по другим периодам данных нет) вопросы, рассмотренные СТО, распределялись так (в % общему числу вопросов): снабжение продовольствием, сырьем, топливом — 23,8; промышленность, транспорт и строительство — 19,6; труд и трудовая повинность — 12,3; общеорганизационные вопросы — 7,5; и т. д. На заседаниях Совнаркома организационные вопросы составляли 20,5 % всех рассмотренных вопросов, финансовые — 13,7 %, вопросы снабжения продово