Содержание материала

 

 

33. «НОВАЯ» ДИПЛОМАТИЯ

В течение трех лет советское государство балансировало на краю пропасти. Но оно осталось невредимым. Приходилось трезво подводить итоги. Глядя в глаза суровой действительности, Ленин не боялся сказать правду, как бы тяжела она ни была. Он смотрел на вещи по-новому. «Три года тому назад, — вспоминал он 6 ноября 1920 года, — когда мы сидели в Смольном… если бы… нам сказали, что через три года будет то, что есть сейчас, будет вот эта наша победа, — никто, даже самый заядлый оптимист, этому не поверил бы. Мы тогда знали, что наша победа будет победой только тогда, когда наше дело победит весь мир, потому что мы и начали наше дело исключительно в расчете на мировую революцию»1.

В другой речи, 20 ноября 1920 года, Ленин так сформулировал новое коммунистическое мировоззрение: «Оказалось, что ни победы, ни поражения ни та ни другая сторона, ни Советская Российская республика, ни весь остальной капиталистический мир для себя не получили и в то же время оказалось, что если наши предсказания не исполнились просто, быстро и прямо, то они исполнились постольку, поскольку дали нам главное, ибо гласное было то, чтобы сохранить возможность существования пролетарской власти и Советской республики, даже в случае затяжки социалистической революции во всем мире»2.

Необходимость вынудила Ленина временно отказаться от революции вне России и окопаться на родине: как практик, он останавливался перед неподатливым препятствием. Но оставалась надежда, оставался Коминтерн: «Мы все время знали и не забудем, — сказал Ленин 6 ноября, — что наше дело есть международное дело, и пока во всех государствах, — и в том числе в самых богатых и цивилизованных, — не совершится переворота, до тех пор наша победа есть только половина победы, или, может быть, меньше».

Как советское государство смогло уцелеть? «Три такие могущественные державы, как Англия, Франция и Америка, не могли соединиться против нас и оказались разбитыми в той войне, которую они начали против нас соединенными силами», — говорил Ленин, сильно преувеличивая. Эти державы использовали лишь мельчайшую долю своей мощи против Советской России. И если они не смогли соединиться, то как же они воевали «соединенными силами»? Тут Ленин просто хотел подчеркнуть, что великие державы потерпели поражение потому, что «они наполовину трупы… потому что… класс буржуазии сгнил». Поэтому Россия в безопасности, и мировая революция остается возможностью. С тех пор установилась прочная кремлевская мода: всегда преувеличивать трудности, испытываемые другими странами, чтобы утешить соотечественников, и развлекать их призрачным цирком «мировой революции», когда не хватает хлеба и других предметов потребления. Ленин, однако, прибавил реалистический штрих к картине: было бы сумасшествием, сказал он, если бы большевики обещали или мечтали силами одной России переделать весь мир. Сначала надо было переделать Россию. «Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны, — провозгласил Ленин в своей речи 20 ноября, — ибо без электрификации поднять промышленность невозможно». Он представил подробный план электрификации, но указал, что это только одна из грандиозных задач, стоящих перед правительством. «Экономических основ для действительного социалистического общества еще нет». Кроме того, наблюдается «возрождение бюрократизма».

У массы рабочих и крестьян нет еще грамотности и культуры для того, чтобы поднять промышленность и уничтожить бюрократию, въевшуюся в партийную и государственную иерархию, признавал Ленин. Военные задачи отвлекали «все лучшее из пролетариата», поэтому в советский аппарат попали «буржуазные элементы» — трусы и бюрократы. По сравнению с десятками миллионов мелких буржуа в городе и деревне «нас мало», жаловался Ленин. Энтузиазм стал падать, появилось желание раздобыть теплое местечко в какой-нибудь канцелярии. Те, кто был достаточно образован для административной работы, не отличались симпатиями к большевизму, а квалифицированных коммунистов и сочувствующих было мало. За прошедшие три года лозунг Ленина о том, что каждая кухарка может управлять государством, успел отмереть.

Бюрократизм был детской болезнью правительства, которое хотело управлять всем — экономикой, политикой, просвещением. По мере того, как росла централизация управления, эта болезнь стала постоянным состоянием государства. Ленин это заметил, уже стоя одной ногой в гробу.

Покамест ему приходилось создавать наново внешнюю и внутреннюю политику, которые являются близнецами во всех странах, в том числе и в коммунистических. Свою речь на собрании секретарей ячеек московской организации РКП(б) 26 ноября 1920 года3 Ленин начал такими словами: «Товарищи, я с большим удовольствием, хотя, признаться, и с удивлением, увидел, что вопрос о концессиях вызывает огромный интерес. Отовсюду раздаются крики, и, главным образом, они идут с низов. Спрашивают, как же это так: своих эксплуататоров прогнали, а чутких зовем?»

Ленин в данном случае подразумевал не только вопрос об иностранных концессиях, но и вопрос о возможной легализации внутреннего капитализма. Гражданская война окончилась поражением барона Врангеля. Теперь советские граждане стали недоумевать, а коммунисты — беспокоиться, какая судьба ждет военный коммунизм. Некоторые считали такой коммунизм воинствующим и хотели сохранить его. Им нравились многие его черты: борьба с буржуазно-капиталистическим большинством путем реквизиций и продразверсток в деревне, направленных против кулаков и середняков, создание совхозов — «сельскохозяйственных заводов», насильственная коллективизация кое-где и первые опыты сельских коммун, запрет частной торговли, государственная монополия на внешнюю торговлю, правительственное управление всем индустриальным производством, горным делом, лесозаготовками, транспортом и т. д., добровольно установленный лимит на заработную плату коммунистов, государственный надзор над искусством, литературой, театром, кино. Все это означало безраздельную власть государства, уничтожающего капитализм, и казалось социализмом. Но Ленин особым декретом от 25 ноября 1920 года предложил иностранным фирмам большие концессии. Что это предвещало?

Выступив в защиту декрета, Ленин обрисовал новые принципы советской внешней политики: политики баланса сил. «Пока мы не завоевали всего мира, пока мы остаемся, с точки зрения экономической и военной, слабее, чем остальной капиталистический мир, до тех пор надо держаться правила: надо уметь использовать противоречия и противоположности между империалистами. Основной опыт мы имели в этом отношении, когда заключали Брестский договор», — напомнил Ленин. Но теперь «с каждым годом западные державы от войны отдыхают». Несмотря на «ядра» Коминтерна во всех странах «быстрота, темп развития резолюции в капиталистических странах гораздо медленнее, чем у нас. Очевидно было, что, когда народы получат мир, неизбежно будет замедление революционного движения. Поэтому, не гадая насчет будущего, мы не можем в настоящее время ставить ставку на то, что темп этого переменится на быстрый. Наша задача решить, как нам быть в настоящее время. Люди живут в государстве, а каждое государство живет в системе государств, которые относительно друг друга находятся в системе известного политического равновесия».

Таким образом, Ленин провозгласил, что государство, будь оно капиталистическое или коммунистическое, остается государством и должно жить по государственным правилам. Если оно не хочет нарушить равновесие сил войной или вывозом революции, то оно должно подчиниться принципу такого равновесия. Предположение, что социалистическая страна не может быть империалистической, кажется весьма вероятным, и социалистическое государство, наверное, доказало бы его справедливость социалистической же внешней политикой. Но когда страна, как бы она себя ни называла, усваивает политику описанного Лениным «равновесия сил», столь характерную для девятнадцатого века, не приходится удивляться, если она унаследует и все грехи капиталистической страны девятнадцатого века.

Далее Ленин отметил, что «капиталистами на всей земле закуплено громадное большинство сильнейших источников сырого материала, или, если не закуплено, то политически захвачено». «Надо уметь с этим считаться, надо уметь это использовать. Вести войну против современной Антанты мы не можем… Политически мы должны использовать разногласия между противниками, объясняемые глубочайшими экономическими причинами. Если мы попытаемся использовать разногласия мелкие, случайные, мы попадем в положение мелкого политикана и дешевенького дипломата». Советы хотели играть на большие ставки используя «коренные противоположности в современном капиталистическом мире». «Первая, ближайшая к нам, это — отношения Японии и Америки. Война готовится между ними… Что война готовится, что она неизбежна, это несомненно». «Но при таком положении можем ли мы остаться равнодушными и только сказать, как коммунисты: «Мы будем пропагандировать коммунизм внутри этих стран». Это правильно, но это не все. Практическая задача коммунистической политики есть задача использования этой вражды, стравливая их друг с другом». Ленин рассуждал так: В Японии 50 миллионов населения, в США 110 миллионов, и они гораздо богаче, чем Япония. «Япония захватила Китай, где 400 миллионов населения и запасы угля, богатейшие в мире… Смешно думать, что капитализм более крепкий не отнимет у капитализма более слабого всего награбленного последним… Тут получается новая обстановка. Если возьмете две империалистические страны: Японию и Америку — они хотят воевать, они будут воевать за первенство в мире, за право грабить», потому что у Америки «нет никаких колоний». Кроме того, «Америка неизбежно стоит в противоречии с колониями, а если она попробует глубже тронуть, она вдесятеро поможет нам. В колониях возмущение кипит и, когда тронешь их, то хочешь ты или не хочешь, богат ты или не богат, — а чем богаче, тем лучше, но ты поможешь нам, и господа Вандерлиппы полетят». Ленин был уверен, что конфликт между Японией и Америкой из-за колоний неизбежен. В этой войне «мы, коммунисты, должны использовать одну страну против другой. Не совершаем ли мы преступления против коммунизма? Нет, потому что мы делаем это, как социалистическое государство, ведущее коммунистическую пропаганду и вынужденное использовать каждый час, дарованный ему обстоятельствами, чтобы окрепнуть с максимальной быстротой. Мы начали крепнуть, но крепнем очень медленно. Америка и другие капиталистические страны растут в своей экономической и военной мощи дьявольски быстро. Как бы мы ни собирали свои силы, мы будем расти несравненно медленнее. Мы должны использовать создавшееся положение: в этом вся суть концессий Камчатки». Камчатские концессии приблизили бы час войны между Японией и Америкой.

«К нам приезжал Вандерлипп, — сказал Ленин, — дальний родственник известного миллиардера, если ему верить, но так как наша контрразведка в ВЧК, поставленная превосходно, еще не захватила Северных Штатов Америки4, мы пока еще не установили сами родства этих Вандерлиппов. Некоторые говорят, что никакого родства даже и нет. Я не берусь об этом судить: мои знания ограничиваются только тем, что я читал книжку Вандерлиппа». В примечании сказано, что книга называлась «Что случилось с Европой».

Ленин перепутал двух Вандерлипов. Упомянутая книга, вышедшая в Нью-Йорке в 1919 году, принадлежала перу Франка А. Вандерлипа, президента нью-йоркского «Национального городского банка» в 1909–1919 гг., в 1935 году напечатавшего еще одну книгу, «От мальчика с фермы до финансиста», и «не занимавшимся никакими совместными предприятиями, связанными с горным делом, со своим дальним родственником, которого он едва знал»5. Этот дальний родственник, Вашингтон Бэйкер Вандерлип Младший, посетивший Ленина в связи с камчатскими концессиями, тоже написал книгу. Она называется «В поисках сибирского Клондайка». Он исследовал Нигерию, Филиппины и Центральную Аляску. «Когда богатые запасы золотоносного песка были найдены на реке Юкон, а затем в окрестностях мыса Номе», говорится в генеалогии Вандерлипов, «он был нанят русской фирмой для проведения геологической разведки на территории к северу от Охотского моря и по берегам Берингова моря. Его путешествия в этих районах летом 1898–1899 гг. очень интересно описаны» в книге о «сибирском Клондайке». Через 21 год после того, как он искал золото на берегах Берингова моря, Вандерлип — с той же целью — пришел на разведку к Ленину.

«Так вот этот Вандерлипп, — продолжал Ленин, — привез с собой письмо Совету Народных Комиссаров. Это письмо очень интересно, ибо он с чрезвычайной откровенностью, цинизмом и грубостью американского кулака говорит: «Мы очень сильны в 1920 году; наш флот будет в 1923 году еще сильнее, однако, нашей силе мешает Япония, и нам с ней придется воевать, а воевать нельзя без керосина и без нефти. Если вы нам продадите Камчатку, то я вам ручаюсь, что энтузиазм американского народа будет так велик, что мы вас признаем. Выборы нового президента в марте дадут нашей (т. е. республиканской) партии победу. Если же вы не дадите Камчатки в аренду, то я заявляю, что тогда такого энтузиазма не будет». Это почти дословное содержание его письма».

Кто был автором этого письма? Ленин умалчивает. Шла ли речь о «продаже Камчатки» или об «аренде»? Перефразируя письмо, Ленин упоминает и ту, и другую возможность. В его передаче письмо звучит довольно глупо. Но, говорит Ленин, «когда было такое письмо получено, мы себе сказали: тут надо уцепиться обеими руками… Если мы Камчатку, которая юридически принадлежит нам, а фактически захвачена Японией, отдадим Америке, ясно, что мы выиграем. Вот основа моего политического рассуждения, и, опираясь на него, мы сразу решили немедленно договор с Америкой заключить. Конечно, при этом надо торговаться, так как никакой купец не будет нас уважать, если мы не будем торговаться. Но когда дело дошло до подписи, то мы заявили: все знают кто мы такие, а кто вы такой?»

Казалось бы, с такого вопроса надо было начинать, прежде чем «уцепиться за предложение обеими руками». «Оказалось, — прибавил Ленин, — что Вандерлипп не может дать гарантии, тогда мы сказали, что мы уступчивы. Ведь это только проект, а вы сами сказали, что он вступит в силу, когда ваша партия возьмет верх, а верх она еще не взяла, и поэтому мы подождем».

Вся затея была любительская.

«Кто такой Вандерлипп? — снова и снова спрашивает Ленин. — Мы не установили кто… он пожелал иметь свидание со мною… Вандерлипп приходит, мы беседуем обо всех этих делах, причем, когда он стал рассказывать, что он был в Сибири, что он знает Сибирь, что он родом из рабочих, как большинство американских миллиардеров и пр., что они ценят только практическое, что они, когда посмотрят, только тогда ценят, — я ему и отвечал: «Вот вы, люди практические, посмотрите, что такое советская система, и введете ее у себя». Он посмотрел на меня, удивляясь этому обороту разговора, и говорит мне по-русски (весь разговор шел по-английски): «Может быть». Я спрашиваю с удивлением, откуда это знание русского языка. «Как же, я большую долю сибирских областей объехал верхом на лошади в течение 25 лет». Когда мы стали прощаться, он говорит: «Я должен буду в Америке сказать, что у мистера Ленина (мистер по-русски — господин), что у господина Ленина рогов нет…» Мы простились весьма любезно. Я выразил надежду, что на почве дружественных отношений между двумя государствами будет не только заключена концессия, но взаимная экономическая помощь будет развиваться нормально. Все в этом тоне. А потом пошли телеграммы о рассказах приехавшего из-за границы Вандерлиппа. Вандерлипп сравнивал Ленина с Вашингтоном и Линкольном, — сообщает Ленин. — Вандерлипп просил у меня портрет с надписью. Я отклонил, потому что, когда даешь портрет, пишешь: «Товарищу такому-то», а написать «товарищу Вандерлиппу» нельзя. И тем не менее такого рода телеграммы пришли: отсюда ясно, что в империалистической политике вся эта история сыграла известную роль». Как и почему она сыграла роль, совсем не ясно.

На этом заканчивается рассказ о неосуществившейся концессии. Концессии не было. Дипломатического признания не было до 1933 года. Войны между Америкой и Японией не было до самого 1941 года, а когда она началась, то это была совсем не та война, которую предсказывал Ленин.

В той же речи Ленин указал еще одно «империалистическое противоречие», кроме противоречия между Америкой и Японией, «которое мы обязаны использовать»: это противоречие «между Америкой и всем остальным капиталистическим миром». Америку теперь повсюду ненавидят, сказал Ленин, «а в Америке растут голоса за вступление в соглашение с Россией». «Америка не может помириться с остальной Европой, — это факт, доказанный историей… Поэтому все вопросы о концессиях мы будем рассматривать под этим углом зрения». Итак, Ленин ожидал, что Америка заключит мир с Россией. Между тем в Лондоне шли переговоры о торговом соглашении с Англией (оно было подписано 16 марта 1921 года). В письме Чичерину от 19 ноября 1920 года Ленин сообщал, что, по имеющимся у него сведениям, «Америка примкнет тотчас (к торговому соглашению России с Англией)»6. «Железная» логика Ленина требовала, чтобы желающая торговать Америка, отвергнутая Европой и взволнованная поведением Японии, связала свои судьбы с Советской Россией.

«И третью рознь мы имеем между Антантой и Германией, — продолжал Ленин. — …Германия… Версальского договора не может вынести, и Германия должна искать союзника против всемирного империализма…» Это был намек на то, что таким союзником может стать Советская Россия.

«Вот три переплета, которые и путают безысходно всю игру империалистов. Вот в чем вся соль. И вот почему с политической точки зрения надо всей душой, — или не нужно души, — а всем расчетом надо быть за концессии». Мировое хозяйство можно было восстановить только с помощью русского сырья. «И вот Россия выступает теперь на весь мир, она заявляет: мы беремся восстанавливать международное хозяйство — вот наш план. Это экономически правильно… мы говорим хозяевам: «Вы никуда не годны, господа капиталисты; пока вы разоряетесь, мы по-своему строим, не пора ли поэтому, господа, с нами согласиться». На что все капиталисты всего мира должны отвечать, хотя и почесываясь: «А, пожалуй, пора, давайте подписывать торговый договор». Таков еще один пример ленинского русоцентризма и извращенного экономического детерминизма.

Из трех пророчеств Ленина сбылось, в лучшем случае, одно: в 1922 году Германия заключила с Советской Россией договор в Рапалло. Все, что он говорил об Америке и Японии, об Америке и Европе, о начинающемся экономическом сотрудничестве между США и Россией, было вилами по воде писано.

В заключительной части своей речи Ленин оставил действительность совсем далеко за собой. Он предложил «использовать все сырье, где бы оно ни было», «для восстановления экономических сил мира». Идея сама по себе отличная, но, исходя от Ленина, она погубила бы тех, кто на нее согласится, чего и хотелось ее автору. Ленин говорил: «Мы выступаем как представители 70 % населения земли», — подразумевая население всех «угнетенных», колониальных и полуколониальных стран (Китая, Персии и т. д.). На это Ленин мог претендовать, потому что вовсе не заботился о том, уполномочил ли кто-либо большевиков представлять все эти народы. «Нам важно, чтобы голода нигде не было, — утверждал Ленин. — Вы, капиталисты, устранить его не умеете, а мы умеем». Всего через несколько месяцев он просил от капиталистической Америки помощи для миллионов голодающих в Поволжье и на Украине.

Несмотря на все факты, Ленин продолжал верить, что иностранный пролетариат избавит Россию от необходимости решать стоявшие перед нею насущные проблемы, свергнув капитализм, в то время как пролетарская Россия будет решать насущные проблемы, стоящие перед капиталистическим миром. Конечно, могло случиться только одно из двух. В результате, не случилось ни то, ни другое.

Примечания:

1 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 473.

2 Там же. С. 483–484.

3 Ленин В. И Сочинения. 2-е изд. Т. 25. С. 498–513.

4 Эта речь была впервые опубликована в 1924 г., после смерти Ленина.

5 Из письма, полученного мною в 1963 году от вдовы Франка Вандерлипа. От г-жи Вандерлип я получил также их семейную генеалогию.

6 Ленинский сборник Т 36 С 143