Содержание материала

 

 

36. ВЕЧЕР НАКАНУНЕ КАПИТАЛИЗМА

После того, как Ленин был ранен Фанни Каплан, у него в кабинете повесили надпись «Курить воспрещено». Можно было там повесить и другой плакат, с мудрыми словами костромского крестьянина, приехавшего в Москву в декабре 1920 года на VIII съезд Советов. 22 декабря Ленин устроил неофициальное совещание с беспартийными крестьянами. Пока они говорили, что было у них на уме, Ленин делал заметки и позже разослал их членам ЦК и наркомам1. Белорусский земледелец сказал: «Соли, железа и всего, чтобы засеять всю землю. Надо дать. Больше говорить не буду». Тверской: «Крестьянин от коллективных хозяйств ничего не видит». Иваново-вознесенский: «При разверстке одинаково облагается и лодырь, и старательный, что крайне несправедливо». Из Екатеринославской губернии: «Хлеб, железо, уголь — вот что нам нужно. Инвентарь нужен». Из Курской губернии: «Надо, чтобы беднейшие учились у исправных… Исправных надо поддержать». Донбасс: «Просим 35 000 (пудов?) семян. А люди только носят портфель, а ничего не сделали».

Как хороший журналист (он в одной анкете написал «журналист» в графе о профессии), Ленин передает инцидент с крестьянином из Череповецкой губернии, сказавшим: «Бывает, что называют лодырем. А нет на деле и сохи, и бороны. На бедняка нельзя валить и много взыскивать. Отметить в законе, что надо поддержать бедняков. Принуждение необходимо обязательно». Возмущенные слушатели перебили его криками «Довольно!». Эту запись Ленин пометил значком NB. Даже тем избранным представителям крестьянства, которые собрались на съезд Советов, не нравилась ленинская классовая борьба на селе.

Затем выступил крестьянин Костромской губернии, произнесший знаменательные слова: «Заинтересовать надо крестьянина. Иначе не выйдет. Я дрова пилю из-под палки. Но сельское хозяйство из-под палки вести нельзя».

«Курить воспрещено». «Сельское хозяйство из-под палки вести нельзя».

Царский кнут сменился комиссарской палкой.

Коллективисты-большевики относились к деревне, как к коллективу, конфисковали излишки, а иногда и необходимое, оставляя мужика без посевного материала и без той заинтересованности, которая необходима земледельцу. В книге «Между человеком и человеком» Мартин Бубер так описывает различие между коллективом и общиной: «Коллективность не связывает, а заставляет жить вповалку… Общность означает жизнь друг с другом… Коллективность основывается на организованной атрофии личного существования, общность — на его развитии и утверждении в существованиях, направленных одно к другому». Общности коммунисты боялись: авторитет общины конкурировал бы с авторитетом партии. Коллективы раздробили крестьянство. Благодаря советской политике, крестьяне погрузились в атрофированное, атомизированное состояние: их связывали извне и против их воли. Когда это происходило, при Ленине и после него, крестьяне отвечали длительной забастовкой. Бастовали они и в 1920 и в первые месяцы 1921 года.

Было у крестьян одно чаяние, о котором они не рассказали Ленину. Они хотели свободной торговли, а Ленин в ноябре 1920 года заявил прямо: «Мы считаем это дело преступлением»2. Но то требование, которое крестьяне выдвинули, требование отмены реквизиций, равнялось требованию свободной торговли. Крестьянин из Петроградской губернии сказал на совещании с Лениным: «Разверстка: у нас такой нажим был, что револьверы к вискам приставляли. Народ возмущен…» Другой крестьянин, Пермской губернии: «Надо освободить из-под палки, чтобы поднять сельское хозяйство. Палка = продовольственные реквизиции». Если бы не было реквизиций, у крестьян было бы и что есть, и чем сеять, и что продавать.

Большевистскую революцию часто считают приходом коммунизма или социализма. На самом деле, она преследовала националистические интересы тем, что вывела Россию из войны, и даже капиталистические — тем, что помогла крестьянам добыть землю. Но власть и необходимости военного времени пробудили у большевиков аппетит к коллективизму, и они отказали крестьянам в экономической свободе капитализма. Крестьяне сочли это вероломством: Кремль дал им землю, но отобрал ее плоды. Возвращающиеся в деревню ветераны гражданской войны кричали: «За что боролись».

Крестьянское недовольство шло рука об руку с недовольством в среде рабочих. Рабочие, видя, что социализма нет, хотели бы, по вполне понятным причинам, капитализма в сельском хозяйстве, «…в Петрограде рабочие, занимающиеся наиболее тяжелым трудом, железнодорожники, получали всего 700—1000 калорий в день. Петроградские рабочие попытались организовать экспедиции за продовольствием в окрестные села, пренебрегая запретом, наложенным на свободную торговлю. Вмешалось правительство и пресекло эти попытки. В результате недовольство дошло до крайней степени… В феврале 1921 года топливный кризис, из-за которого многие фабрики были вынуждены закрыться, повел к дальнейшему ухудшению положения». Вспыхнули забастовки. «Что забастовщиков и демонстрантов занимал, в первую очередь, вопрос продовольствия, ясно из резолюций, принятых на митингах забастовщиков, в которых единодушно требовалось введение права на свободную торговлю с крестьянами и упразднение карательных отрядов, следивших, чтобы такая торговля не велась нелегально… Стачки и демонстрации… принимали характер всеобщей забастовки». Петроградский комитет РКП во главе с Зиновьевым «быстро и эффективно подавил» забастовки с помощью «политики кнута и пряника». «24 февраля петроградский губком объявил чрезвычайное положение, мобилизовал всех членов партии на борьбу со стачечниками и, среди прочих массовых репрессий, провел аресты всех еще остававшихся на свободе меньшевиков и эсеров». В то же время «были разрешены рабочие экспедиции за продовольствием, и большое количество продуктов было спешно доставлено в Петроград»3.

В большинстве стран политика отстает от нужд дня, потому что правительства слишком тяжелы на подъем и слишком привязаны к тому, что есть, чтобы стремиться к тому, что должно было бы быть. При диктатуре это отставание чувствуется сильнее всего, так как только разумность диктатора может избавить население от тягостей, связанных с проведением вредной, устарелой, догматической политики. В Кремле понимали, что нужно повысить урожаи. Но когда в начале 1920 года Троцкий предложил новую экономическую политику, которая развязала бы руки капитализму в деревне, преданный коммунистической доктрине ЦК отверг его предложение, а потом целый год метался в поисках иных мер поощрения, которые стимулировали бы сельскохозяйственную продукцию. К концу 1920 года эти поиски приняли почти безумный характер. Народ голодал, и его вековое терпение было готово лопнуть.

По подсчету Ленина, в России «единоличный труд крестьянина» господствовал «на 9/10, а вероятнее на 99 процентов»4. «Я знаю, — сказал он на фракции РКП VIII съезда Советов, — что колхозы еще настолько не налажены, в таком плачевном состоянии, что они оправдывают название богаделен… Состояние совхозов сейчас в громадном большинстве случаев ниже среднего. Надо опираться на единоличного крестьянина, он таков и в ближайшее время иным не будет, и мечтать о переходе к социализму и коллективизации не приходится»5.

Отсюда необходимость каких-то мер по отношению к единоличнику. Но каких? О социализме не могло быть речи, как не могло быть ее, во всяком случае официально, о капитализме. Приходилось маневрировать в узком промежутке между двумя. «От общих рассуждений надо перейти к тому, как сделать первый и практический шаг обязательно этой весной и ни в коем случае не позже, и только такая постановка вопроса будет деловая, — говорил Ленин 24 декабря на фракции, — …поэтому нам необходимо начать прежде всего с того, что является абсолютно необходимым, т. е. с сохранения семян… Их съедят. Нужно их спасать. Как в этом случае поступить практичнее? Нужно их взять в общественный амбар, и нужно дать крестьянину обеспечение и уверенность, что эти семена не будут жертвой волокиты и неправильного распределения, но что наша цель состоит в том, чтобы количество семян, необходимое для полного обсеменения, взять под охрану государства».

Этим предложением Ленин и ограничился. В условиях полного развала сельского хозяйства страны и угрожающего мятежа он нашел возможным предложить только это мероприятие: только его можно было втиснуть в узкий промежуток между неколлективизмом и некапитализмом.

Фракция РКП снова собралась через 4 дня, и Ленин снова выступил по крестьянскому вопросу. Его речь, как и предыдущая, была коротка. В ней разбиралась только одна сторона вопроса, и она оставалась неопубликованной до 1959 года6. Ленин говорил о системе премирования для крестьян.

Фракция РКП на съезде Советов приняла поправку к резолюции, которую партия собиралась предложить на рассмотрение съезда. Согласно этой поправке, отменялось индивидуальное премирование крестьян и допускалось только премирование сельских обществ. ЦК нашел эту поправку неразумной и поручил Ленину выступить против нее. ЦК понимает опасения фракции, что премии могут достаться кулакам, сказал Ленин в своей речи, но эта причина не достаточна, чтобы вообще отказываться от премирования отдельных хозяев. «К этому допросу Совнарком, я, по крайней мере, относился таким образом: тут надо взвесить за и против, спросив людей с мест. Действительно, отказываться от премирования отдельного хозяина мне казалось неправильным, но, что на первое место надо поставить сельское общество, — это, может быть, и хорошо, если люди с мест, имеющие практику, подтвердят…» Понятно, продолжал Ленин, что «наилучше поставлено хозяйство у зажиточного крестьянина и кулака, которых, конечно, в деревне осталось сколько угодно», и если не позаботиться, то все премии достанутся кулакам. «Если его (кулака) вознаграждать средствами производства, т. е. тем, что служит для расширения хозяйства, то мы окажемся косвенно, и, пожалуй, даже не совсем косвенно, участниками в развитии кулачества…» Но в России 20 миллионов отдельных крестьянских хозяйств, и если их не вознаграждать для поднятия производительности, «это будет в корне неправильно». «Конечно, было бы желательно, чтобы хозяйства подымались через коллективизм, целыми волостями, обществами и т. д… Если вы, работая на местах… осуществите подъем целого общества или целой волости — отлично… Но есть ли у вас уверенность, что это вам удастся, не есть ли это фантазия, которая в практической работе даст величайшие ошибки?» Поэтому Ленин предложил премировать в первую очередь целые общества, а во вторую очередь — отдельных хозяев, с тем условием, что, если хозяин «допустил кулацкий прием, все равно, в форме ли займа, отработки, спекуляции», то он лишается всякой премии.

Следующий вопрос: что выдавать в качестве премий — орудия и машины для расширения и улучшения хозяйства или «предметы потребления, то, что служит в обиходе как украшение дома, от чего жизнь будет красивее и лучше в домашнем быту?» «Мы говорим: давайте отдельным хозяевам только предметы потребления и домашнего обихода и, конечно, знаки отличия», например, орден Трудового Красного Знамени.

Поправка к резолюции была снята.

Собирать семена и раздавать премии. Такова была политика Ленина.

Хранение семенного фонда в государственных амбарах некоторых крестьян обрекало на голод, а всему крестьянству показывало, что правительство им не доверяет, так что и им нет расчета доверять правительству. Никакая пропаганда не убедила бы крестьян, что правительство, в течение нескольких лет реквизировавшее их зерно, вернет собранные семена. План Ленина не удался.

Политика премирования, одна капля в море забот, которые доставляло крестьянство большевикам, отражает ограниченность компартии, причинившую Советам столько неприятностей. Значительная часть партии вообще была против индивидуального премирования, и потребовался престиж Ленина, чтобы преодолеть их сопротивление. Крестьянин, отсутствующий партнер по «рабоче-крестьянской диктатуре», остался жупелом для марксистов, в особенности когда усердие и предприимчивость завоевывали ему ругательную кличку «кулак». Кулаки получали более обильный урожай, у них были излишки, которые можно было нелегально продавать на рынке («спекуляция»), они давали деньги в рост беднякам и лентяям и принимали отработку в виде платежа, таким образом приобретая в деревне власть, которую использовали в далеко не советских целях. Поэтому правительству приходилось препятствовать деятельности хороших производителей, тем самым сокращая сельскохозяйственную продукцию в голодающей стране. Даже бедняков и середняков разрешалось премировать не средствами производства, т. е. плугами, боронами и т. п., а потребительскими товарами, потому что добавочный инвентарь увеличил бы продукцию и дал им возможность или даже, по сути дела, заставил их заняться «спекуляцией» — куда им иначе было девать излишки? Они превратились бы в кулаков. Если к тому же у крестьянина телилась корова или жеребилась кобыла, то он тоже становился «кулаком» и лишался премии.

Кремль убивал тот дух, который взращивал золотое зерно и мог бы прокормить советские желудки.

В споре Ленин почти всегда оказывался непобедимым. Это свидетельствует о его уме и о месмерическом эффекте верховной власти, который вызывал благоговение даже в Бертране Расселе и Герберте Уэллсе, не говоря уже о простых советских смертных. Кроме того, внимание Ленина всегда было сосредоточено на одном практическом вопросе. В дискуссии о профсоюзах это был вопрос о единстве партии, в дискуссии о крестьянах — вопрос о семенах. Эти вопросы он всегда ставил, как любил выражаться, «в середину угла». Но такой чисто практический угол зрения часто нарушает перспективу и снижает горизонт. Партийное единство приравнивалось к олигархии и, в конечном счете, к «культу личности». Использование семенного запаса в пищу голодными крестьянами было лишь симптомом, а не причиною бедственного положения. Причиняли же все беды именно мероприятия, проводимые из-под палки. Палка и премия — слишком разномастные кони, чтобы на них можно было пахать. Мужик предпочитал одну хорошо накормленную лошадь.

Подход Ленина, ставившего на первое место практические соображения, а идеологические на второе, был хорошим марксистским подходом, ибо марксизм хочет изменить материальные условия или объективные обстоятельства. Изменившиеся объективные условия меняют сознание, а поэтому и идеологию, иногда выворачивая ее наизнанку. Таким образом, деятельность марксистов могла означать гибель самого марксизма как идеологии. В своих крайних проявлениях упор на практические соображения может повести к исключению соображений политического характера, особенно при диктатуре, когда политика, т. е. иными словами — борьба за власть, уходит со сцены, ибо единоличная власть диктатора исключает возможность политической борьбы против него. В дни Ленина этого еще не было, но он проложил своим преемникам путь именно к такому положению вещей. По его инициативе, например, 20 декабря 1920 года ЦК РКП(б) дал директиву «Известиям» и «Правде» «превратиться более в производственные, чем в политические органы и учить тому же все газеты РСФСР». Конечным результатом этой директивы через несколько десятилетий стала невыносимая скучность советской печати. Профессора по приказу партии преподавали философию как средство повышения производительности труда. Производство стали, обуви и белья стало важнее идеологии. Плоская пропаганда, примером которой могут служить передовые статьи «Правды», и повелительные окрики загнали мысль в подполье.

Потому что право принимать решения принадлежало ему, Ленин не мог посвятить себя лишь профсоюзным или крестьянским вопросам. Другие дела, иногда большие, но чаще всего маленькие, требовали его внимания. В последний день 1920 года, в ответ на просьбу о мануфактуре, пришедшую из Азербайджана (в обмен на мануфактуру Азербайджан, конечно, мог бы поставлять нефть), он поручил Рыкову и Сталину встретиться с главой Азербайджанской республики Наримановым для предварительного совещания7.

Примерно в то же время мелкий партийный служащий по имени Залыгин, заведующий уездным наробразом в Волхове, прислал Ленину телеграмму из тюрьмы, жалуясь на то, что его несправедливо арестовали. Председатель уездного комитета партии, писал Залыгин, женился «церковным браком на дочери заложника-капиталиста», и Залыгин предложил общему собранию коммунистов исключить председателя из партии. Предложение было принято большинством голосов, но меньшинство обратилось к уполномоченному губкома, который аннулировал постановление и посадил Залыгина в тюрьму за то, что он такое предложение внес. Ленин приказал немедленно освободить арестованного Залыгина и представить в ЦК все материалы об этом деле8.

Ленин любил словари. В конце 1920 года он попросил секретаршу достать для него французско-немецкий, немецко-французский, итальянско-немецкий, немецко-русский и два англо-немецких словаря, выписав их из Германии. Эти словари были для Ленина снотворным, он читал их в бессонные ночи, чтобы успокоить нервы, а потом спал допоздна. Как-то один из наркомов попросил назначить ему свидание на утро. Ленин ответил: «Раньше 111/2 не смогу, в 111/2 до 12 постараюсь, если не просплю»9.

Шведский Красный Крест обратился с просьбой разрешить физиологу и лауреату Нобелевской премии И. П. Павлову (1849–1936) выезд в Швецию для научной работы. 6 января 1921 года Ленин поручил управделами СНК составить проект ответа Красному Кресту, в котором указывалось бы, что Павлов не просился уезжать («Верно ли, — спрашивает Ленин в записке, — что он не хотел бы уехать?») и «что ему были даны льготы такие-то». «Ввиду того, что мое письмо (шведы) могут опубликовать, желательно очень добавить это»10. По-видимому, Павлову приходилось туго и приглашение Шведского Красного Креста было устроено, чтобы ему помочь, потому что «в январе 1921 года за подписью Ленина был издан декрет, специально посвященный обеспечению работ Павлова и его школы, изданию его трудов, а также созданию личных условий для Павлова и его семьи»11.

После издания этого декрета к Павлову в Петроград приехал представитель Наркомпроса Ф. Н. Петров. Павлов встретил его сурово и недоверчиво. «Как же русская наука будет дальше развиваться, — воскликнул он — Собаки дохнут, кормить нечем, камеры для опытов развалились, опыты производить я не могу, как же быть?»

Петров сообщил ему, что Ленин «дал указание полностью осуществить декрет Совнаркома о создании условий для его работы», и спросил, сколько ему нужно денег.

«А разве вы можете дать деньги, ведь нужно золото, нужно закупать приборы за границей».

Петров ответил, что «Советская власть для науки золота не пожалеет». Павлов сел и составил «скромный список приборов для закупки за границей на 1000 рублей золотом». Советское правительство предоставило ему эту сумму.

10 января брат Ленина Д. И. Ульянов, служивший начальником Курортного управления, телеграфировал наркомздраву Семашко (копия телеграммы — Ленину), что местные крымские власти мешают его деятельности, ставя местные интересы выше интересов федеративной республики. Ленин запросил у Семашко копию его ответа. 13 января Семашко телеграфировал в Крымревком и областной комитет партии: «Прошу строжайше предложить заведующему здравотделом помогать Управлению курортами по подготовке приема, размещению, лечению прибывающих больных рабочих Москвы и Петрограда. Необходимо принять самые срочные меры, ибо больные прибудут 20 января. Нужно обеспечить автотранспортом, помещением, продовольствием, топливом согласно декрета СНК. Если заведующий здравотделом не понимает этих основных общегосударственных обязанностей перед трудящимся Республики, очень прошу назначить другого». Одновременно Ленин телеграфировал брату: «Получил копию твоей телеграммы Семашко и копию его ответа тебе. Прошу сообщить, заметно ли улучшение. Ленин»12. Телеграмма чисто деловая, ничего личного.

24 января 1921 года Совет Труда и Обороны (СТО, нечто вроде внутреннего кабинета министров) обсуждал топливный вопрос. Сохранились заметки, сделанные Лениным на заседании: «Добывают дрянь, породу, а не уголь. Браковки нет. Дают дрянь железным дорогам, берут себе хорошее. Мешочничество с углем…»13

Умирал князь Петр Кропотник, воспитанник Пажеского корпуса, знаменитый русский географ и анархист. Семашко просил разрешить специальный поезд для врачей, ехавших на консилиум к Кропоткину. Распоряжение Ленина от 5 февраля 1921: «Поезд Кропоткину разрешить»14. Старый мятежник умер 8 февраля и был похоронен в Москве. Он вернулся на родину еще в июне 1917 года и не покинул Россию, хотя великий дух его был надломлен развитием большевизма и преследованиями, которые выпали на долю участников анархического движения.

Несмотря на множество других дел, занимавших Ленина, его статьи и речи за январь 1921 года, посвященные вопросу о профсоюзах, составили бы довольно толстую книгу. Это был наболевший вопрос. Но, выступая 4 февраля на широкой беспартийной конференции рабочих металлистов Московского района, он нашел, что делегатов беспокоит совсем другой вопрос, а именно продовольственный. Целых два дня, 2 и 3 февраля, 850 делегатов конференции обсуждали доклад представителя Наркомпрода А. Я. Вышинского, давнего меньшевика, вступившего в партию большевиков в 1920 году и позже выполнявшего обязанности прокурора во время Московских процессов, а еще позже ставшего министром иностранных дел СССР. Ему досталось от делегатов. «Ораторы резко выступали против продовольственной политики, критиковали аппарат Народного комиссара продовольствия и требовали отмены всех привилегированных пайков, вплоть до совнаркомовских, и уравнительности в распределении продовольствия. Выслушав заключительное слово А. Я. Вышинского, рабочие потребовали доклад Ленина, заявив, что доклад представителя Народного комиссариата продовольствия их не удовлетворил. Присутствовавшие на конференции меньшевики и эсеры использовали настроение делегатов и развили на конференции усиленную антисоветскую агитацию, о чем свидетельствуют записки, поданные в президиум во время доклада А. Я. Вышинского и речи Л. Б. Каменева. В этих записках выдвигались такие, например, требования, как созыв Учредительного собрания, организация Всероссийского крестьянского союза и т. п…делегаты конференции выступали против декрета о посевкомах, а некоторые из них — отстаивали брошенную эсерами идею создания профессионального союза крестьян… В результате горячих прений конференция приняла по продовольственному вопросу резолюцию, требовавшую отмены всех видов привилегированных продовольственных пайков, отмены выдачи рабочим продуктов собственного производства, улучшения питания в столовых и др.»15.

Стоя на трибуне перед озлобленными металлистами 4 февраля, Ленин, должно быть, понимал, что, если большевистский переворот удался из-за грехов царского и Временного правительств, то и его, Ленина, можно считать ответственным за дурное настроение делегатов и их восприимчивость к меньшевистским и эсеровским предложениям: недаром Керенский говорил, что царский режим покончил самоубийством. Громкие свистки, раздававшиеся в зале, указывали, что пар уже вырывается наружу из перегретого котла и что машина готова взорваться. Как Ленину было справиться с нарастающим возмущением делегатов? Обиженное крестьянство, стремившееся к капитализму, нашло союзников в рабочих, которые составляли становой хребет «социалистической» диктатуры. Дело было не только в том, что рабочему нужен был крестьянский урожай. Большая часть рабочих была наполовину крестьянами: они либо всего одно-два поколения как переехали в город, либо все еще имели земельные интересы в деревне — сами или через родственников. «Сознательных» пролетариев, ненавидящих капиталистические инстинкты мужика, было мало.

«Из слов говоривших товарищей я узнал, что вас очень интересует посевная кампания, — начал Ленин свою речь. — Очень многие думают, что в политике Советской власти в отношении к крестьянам есть какая-то хитрость. Политика, которую мы ведем в этой области, такова, что мы всегда открыто излагаем ее перед глазами всей массы. Коренной вопрос Советской власти в том, что после наших побед мы еще не имеем побед в других странах. Если внимательно прочесть нашу конституцию, вы увидите, что мы не обещаем турусы на колесах, а говорим о необходимости диктатуры, ибо против нас стоит весь буржуазный мир… Военная сила у капиталистов сильнее нашей, но они сорвались, и мы говорим: самое тяжелое позади, но враг еще сделает свои попытки. Ни один из европейцев, посетивших нашу страну, не говорит, что они обошлись бы без оборванных и «хвостов», что и Англия после шестилетней войны была бы в таком же положении».

Ленин повторял свои старые пропагандные рефрены: другим тоже плохо, мы не одни, даже европейцы не смогли бы лучше нас управиться, виноваты не мы, виновата отсрочка мировой революции, нужно быть настороже против зарубежного врага, а, впрочем, уже достигнуты значительные улучшения.

Затем он перешел ближе к делу: «Нам говорят: крестьяне не находятся в равных условиях с рабочими, вы здесь хитрите, но эту же хитрость мы открыто объявляем… Крестьяне — это другой класс; социализм будет тогда, когда не будет классов, когда все орудия производства будут в руках трудящихся. У нас еще остались классы, уничтожение их потребует долгих, долгих лет и кто это обещает сделать скоро — шарлатан. Крестьянин живет отдельно, и сидит он, как хозяин, по одиночке, и хлеб у него: этим он может закабалить всех». Ленин явно хотел разъединить рабочих и крестьян. Продолжал он в том же духе:

«Мы не обещаем равенства, его у нас нет. Его не может быть, пока один имеет хлеба вдоволь, а у другого нет ничего… У нас диктатура пролетариата, это слово пугает крестьян, но это единственное средство объединить крестьян и заставить их идти под руководством рабочих…

Какую политику ведут капиталисты в Америке? Они бесплатно раздают землю, и крестьяне идут за ними, а они успокаивают их словами о равенстве. Либо идти за этим обманом, либо понять его и объединиться с рабочими и прогнать капиталистов.

Вот наша политика, и вы ее найдете в нашей конституции… Мы не обещали никому равенства: хочешь быть с рабочими — иди с нами, перейди к социалистам, не хочешь — иди к белым… Мы не обещаем молочных рек…

Нам говорят: пересмотреть посевную кампанию. Я говорю: никто так не страдал, как рабочий. Крестьянин за это время получил землю и мог забирать хлеб. Крестьяне попали в эту зиму в безвыходное положение, и их недовольство понятно.

…В чем основная задача посевной кампании? — в том, чтобы засеять всю площадь земли, иначе нам — гибель неминуемая. Вы знаете, сколько у них отобрали хлеба в этом году? Около трехсот миллионов (пудов), а иначе, что бы сделал рабочий класс? И так он жил, голодая!.. Мы не можем обещать крестьянам сразу вытащить их из нужды, для этого надо на фабриках производить в сто раз больше. Если бы рабочих не поддержали даже этим скудным пайком, мы бы остановили всю промышленность… Но вы помогите нам провести посевную кампанию, засеять все поля, тогда мы сможем выйти из затруднения»16. В заключение речи Ленин просил «указывать все ошибки и вносить поправки» в проведение кампании.

Между тем Ленин уже слышал советы раньше, а потом услышал их из уст «ходоков». Ходоки, или ходатаи, были старой мужицкой традицией. В царские времена, когда какая-нибудь деревня или крестьянское общество чувствовало себя несправедливо ущемленным, в столицу посылали ходока с жалобой к высокопоставленному чиновнику. Бородатый и длинноволосый, одетый обычно в дурно пахнущий овечий тулуп мехом внутрь и длиной по колено, в овечьей шапке, ходок брел по снегу за сотни верст с прошением в кошельке, висевшем у него на шее, под домотканым армяком. Как приходил он в губернский город, и, если там не находил отзывчивой помощи, то шел дальше, ночуя на полу или на печи в кабаках, или на постоялых дворах, или в избе гостеприимного селянина, пока не приходил в Санкт-Петербург. Там он располагался у парадного подъезда какого-нибудь бюрократа или министра, который либо выгонял его в шею, либо награждал рублем денег и караваем черного хлеба и обещал расследовать жалобу, причем обещания обыкновенно не выполнял. Многие сотни таких ходоков ходили вдоль и поперек по русским равнинам в первые годы Советской власти. Их можно было видеть на улицах Москвы. У председателя ВЦИК Свердлова, а после его смерти — у Калинина, были для ходоков особые приемные часы. Иногда, после предварительного телефонного разговора, их соглашался принять сам Ленин. Они приносили с собой в его чистенький кремлевский кабинет высокое небо деревни, вкусный народный говорок, тяжелый запах и рассказы о тяжелой жизни. Ленин был хорошим слушателем. «В январе и феврале 1921 года Ленин принимал крестьян Тверской, Тамбовской и Владимирской губерний, Сибири и других мест — и почти все они высказывали ему свое твердое убеждение в необходимости отмены разверстки, чтобы увеличить материальную заинтересованность крестьян в подъеме хозяйства. Беседуя с ходоками, Ленин делал выводы о положении на местах, о настроениях крестьян»17.

Ленину не надо было ходоков, чтобы открыть ему глаза. С октября 1920 года в Тамбовской губернии свирепствовало крестьянское восстание, к которому присоединялись все более широкие массы населения18. 21 октября 1920 года Ленин послал записку в Наркомпрод: «Ставропольские крестьяне (привезшие хлеб детям) жалуются, что не дают из кооперативов колесную мазь (есть на складе), спички и другие товары. Селедки погноили, а не дали. Недовольство страшное. Губпродкомиссар ссылается на то, что кончите всю разверстку и только тогда дадим… Разверстка 27 миллионов пудов — чрезмерна, и берут семена. Будет, де, обязательно недосев»19. Ленин продолжал торопить Наркомзем с производством нескольких электроплугов для глубокой пахоты. Наркомзем пообещал внести в эксплуатацию 50 к ноябрю 1920 года, если ВСНХ поторопится с производством. Но миллионы крестьян добились бы большего с помощью своих деревянных сох, если бы только их освободили от разверстки и издевательств. Советское сельское хозяйство тормозила не технология, а политика.

30 ноября 1920 года Ленин составил для Совнаркома проект постановления о необходимости и течение одной недели «подготовить и провести единовременно как отмену денежных налогов, так и превращение продразверстки в натуральный налог»20. Продразверстка, размеры которой зависели исключительно от решения сборщика и от револьверов сопровождавших его чекистов, собиралась после жатвы, и поэтому крестьянину было выгоднее сеять меньше. Предполагалось, что натуральный налог будет установлен заранее, еще до сева, и крестьянину будет выгоднее сеять больше.

Неизвестно, справилась ли назначенная Лениным комиссия с рассмотрением вопроса о замене разверстки налогом и каковы были ее выводы. Прошло более двух месяцев. Ленина осаждали ходоки. Настроение металлистов, наверное, тоже произвело на него впечатление. 8 февраля, сидя на заседании Политбюро, он составил «предварительный, черновой набросок тезисов насчет крестьян» и прочел его своим коллегам — Каменеву, Сталину, Троцкому и Зиновьеву: «1. Удовлетворить желание беспартийного крестьянина о замене разверстки (в смысле изъятия излишков) хлебным налогом. 2. Уменьшить размер этого налога по сравнению с прошлогодней разверсткой. 3. Одобрить принцип сообразования размера налога с старательностью земледельца в смысле понижения %-та налога при повышении старательности земледельца. 4. Расширить свободу использования земледельцем его излишков сверх налога в местном хозяйственном обороте, при условии быстрого и полного внесения налога»21.

Удобное иносказание пункта 4 надо было понимать так: разрешается свободная торговля, то самое, что Ленин совсем недавно еще объявил преступлением. Но кто измерит старательность земледельца и каким образом? Все мероприятия проводились мстительными коммунистами и зависели от произвола бюрократов. Что если старательность сделает человека кулаком? Никто никогда не установил, где кончается старательный земледелец и начинается кулак. Эту границу устанавливал чиновник по своему собственному усмотрению.

Черновик пролежал на столе у Ленина целый месяц, пока, наконец, в более полной форме, был представлен X съезду РКП в марте 1921 года. Между тем в южных губерниях приближалось время сева, а крестьяне ожидали спасительного кремлевского указа.

6 февраля Ленин заказал у библиотекаря две книги, полученные из Германии: «Шесть фактов как основа для суждения о нынешней политике силы» профессора Г. Ф. Николаи и «Путешествие по России» Ф. Юнга22. Через три дня он попросил два лондонских издания — «Войну золота и стали» Г. Н. Брэйлефорда и «Жизнь и деятельность Фридриха Энгельса» 3. Каган-Коутса, — а также три тома по-немецки: «Классовая борьба во Франции» Маркса, «Основание империи и коммуна» Маркса и Энгельса и «Фрейлиграт и Маркс в их переписке» Меринга23. А февраль 1921 года был, пожалуй, самым занятым месяцем в жизни Ленина. На его повестке дня были вопросы борьбы с кризисами — продовольственным, топливным, транспортным, создание государственной плановой комиссии, созыв съезда электротехников, координация работы разных хозяйственных ведомств, концессии иностранцам, сырьевой кризис и реорганизация Наркомпроса.

В ленинских директивах ЦК коммунистам-работникам Наркомпроса24 указывалось, что партия понизила возрастную норму для общего и политехнического образования с 17 до 15 лет, исключительно удовлетворяя «временную практическую необходимость, вызванную нищетой и разорением страны под гнетом войн, навязанных нам Антантой». Тем не менее, «осуществление «связи» профессионального образования, для лиц до 15 лет, с «общими политехническими знаниями»… обязательно». «Основным недостатком Наркомпроса является недостаток деловитости и практичности», в частности — неумение привлечь к работе опытных буржуазных учителей с хорошей подготовкой и большим стажем («Разумеется, привлечение спецов должно быть осуществляемо при 2-х непременных условиях: во-1-х, спецы не коммунисты должны работать под контролем коммунистов, во-2-х, содержание обучения, поскольку речь идет об общеобразовательных предметах, в особенности же о философии, общественных науках и коммунистическом воспитании, должно определяться только коммунистами»). Кроме того, Ленин критиковал «распределение» печатных изданий, которое проводилось так неудовлетворительно, что «газету и книгу захватывает тонкий слой советских служащих, и непомерно мало доходит до рабочих и до крестьян». «Необходима коренная реорганизация всего этого дела».

Комментируя свои директивы на страницах «Правды»25, Ленин высмеял дискуссию о «политехническом или монотехническом образовании»: некоторые коммунисты агитировали за чисто профессиональное или техническое обучение, без курсов по общественным наукам, идеологии и философии. «Общие рассуждения с потугами «обосновать» подобное понижение представляют из себя сплошной вздор. Довольно игры в общие рассуждения и якобы теоретизирование!» Опытные в педагогической практике люди, «несомненно, есть. Мы страдаем от неуменья их найти», «…поменьше «руководства», побольше практического дела, то есть поменьше общих рассуждений, побольше фактов и проверенных фактов, показывающих, в чем, при каких условиях, насколько идем мы вперед или стоим на месте или отступаем назад». Подводя итог, Ленин выразил его словами партийной программы: «В данный момент… делаются лишь первые шаги к переходу от капитализма к коммунизму».

На самом деле Советской России вскоре предстояло сделать два шага назад к капитализму. Эти шаги были сделаны в марте, поэтому в феврале Ленин и был так занят. За 32 рабочих дня этого месяца, сообщает его сотрудник, у него было 40 заседаний в Совнаркоме, Политбюро, ЦК, СТО и т. д. За те же 23 дня он принял 68 человек, в том числе нескольких ходоков из деревни, 4 раза выступил публично и написал две статьи — о Наркомпросе и об едином хозяйственном плане. Он успевал прочитывать ежедневно несколько газет и просматривать все выходящие в России и присылаемые из-за границы книжные новинки. «Вместе с тем кроме приведенных выше крупных вопросов, которыми Владимир Ильич занимался постоянно, он был завален кучей мелких дел, которые он стремился — и учил этому других — непременно доводить до конца»26.

Ленину не хватало редчайшего товара — времени. В России любят говорить много. Я один раз слышал четырехчасовую речь Зиновьева, произнесенную тонким, высоким голосом. Но Ленин ценил время. Он приходил точно перед началом заседания и председательствовал, положив перед собою часы с секундомером. Регламент для выступлений в ЦК и СТО был 3–5 минут, его придерживался и сам Ленин. Если говоривший выходил из положенных пределов, Ленин показывал на часы. Особенно мучительно для его коллег было то, что курить в его присутствии воспрещалось, а русские, особенно в моменты напряжения, редко обходятся без папиросы. Поэтому курильщики уходили в залу и слушали выступления оттуда. «В этих случаях Ленин ворчал и требовал возвращения курильщиков на места». А. А. Андреев, член ЦК и член СТО в 1920–1921 гг., которому мы обязаны этими сведениями27, пишет также, что, «председательствуя на заседаниях, Ленин никогда не претендовал на то, чтобы его мнение считалось последним словом. При малейшем оттенке разногласия во мнениях и предложениях голосование было правилом на всех заседаниях ЦК и СТО… Я никогда не видел его на заседаниях хмурым или даже суровым… Но он буквально свирепел, когда узнавал о невыполнении решений, о недобросовестном отношении к делу или о нарушении партийной или государственной дисциплины. Тут уж он разносил такого работника вовсю и требовал самых суровых мер взыскания… Он терпеть не мог общих рассуждений… и в таких случаях даже обрывал говорившего, требуя точности и действительно деловых предложений. Но в то же время Ленин, как никто, умел слушать даже тогда, когда у него уже определилось отношение к вопросу; он только, прищурив слегка один глаз, хитровато поглядывая, улыбался». Однако, «без ЦК, без обсуждения в ЦК он никогда не решал важных вопросов. Ленин строго соблюдал коллективность в руководстве, как в работе ЦК, так и Совнаркома»28.

Большая часть заседаний происходила в комнате, смежной с кабинетом Ленина. В той же комнате он принимал некоторых посетителей: так ему было легче прекратить слишком затянувшийся разговор под предлогом, что в кабинете звонит телефон и он должен вернуться к письменному столу. Экономить время и энергию Ленину помогала его секретарь Л. А. Фотиева (р. 1881), член партии с 1904 года, подвергавшаяся арестам за революционную деятельность и работавшая в большевистской эмиграции до революции, а с 1918 года служившая секретарем Совнаркома и СТО и одновременно секретарем Ленина. Ее мемуары, представляющие собой смесь достоверных фактов с восторженными славословиями, проливают свет на личный характер, привычки и методы работы Ленина29. Когда один раз в его кабинете накурили во время заседания, несмотря на распоряжение «Курить воспрещается», висевшее на печке, он приказал секретарю снять надпись, «чтобы не компрометировать распоряжения». Когда какой-нибудь работник не выполнял распоряжения правительства, Ленин тут же приказывал «арестовать виновного на 2 или 3 дня» и при этом прибавлял: «Арестовать по праздникам, а на рабочие дни освобождать, чтобы не страдала работа». Он был строг и с самим собою и не хотел пользоваться личными привилегиями. В 1918–1919 годах у него под письменным столом лежал войлок, чтобы не мерзли ноги. Позже кто-то заменил войлок шкурой белого медведя. Ленин рассердился и сказал, что «это — непомерная роскошь в нашей нищей и разоренной стране и ни к чему не нужная реформа». Он боролся со взяточничеством, которое называл «проклятым наследием царизма, и предлагал внести законопроект, предусматривавший наказания «не ниже десяти лет тюрьмы и, сверх того, десяти лет принудительных работ» за «лихоимство, подкуп, сводку для взятки и пр.». Свои приказы он считал невыполненными, пока не получал доказательств исполнения. Он был аккуратен в мелочах: «Вчера в 8 час. вечера у меня был Осип Петрович Гольденберг, — писал он коменданту Кремля. — Несмотря на предупреждение комендатуры и часовых за полчаса, если не более, он был задержан не внизу в СНК, а вверху… Не заставьте меня прибегать к мерам суровым…» Часто он посылал спешные письма с «самокатчиком» — курьером на велосипеде, неизменно давал секретарю следующие инструкции: «Не посылайте самокатчика к адресату, не узнав раньше, где он сейчас находится (на заседании, в рабочем кабинете, дома и т. д.); узнавши точно, где находится адресат, запечатайте письмо в конверт, если нужно, прошейте его и запечатайте сами сургучом… Вы умеете это делать?» И дальше: «Обязательно напишите «никому другому не вскрывать» и предупредите самокатчика, что адресат должен дать расписку на конверте». Этот конверт с распиской должен был быть показан Ленину. Обнаружив как-то задержку с отправкой его письма, он послал гневное письмо в Управление делами СНК: «Вчера мной обнаружено, что данный мною Фотиевой срочный документ… оказалось пошел «обычным», т. е. идиотским путем и опоздал на долгие часы, а без моего вмешательства второй раз опоздал бы на дни… если еще хоть раз обнаружится подобная типичнейшая волокита и порча работы, я прибегну к строгим взысканиям и смене персонала». «Владимир Ильич был очень вежлив и приветлив со всеми и очень прост в обращении. Никогда не забывал он поблагодарить за услугу, даже самую незначительную, например, когда он просил принести ему газету». Ленин предписал «о всех жалобах, поступающих в письменном виде, докладывать ему в течение 24 часов, а о поступающих в устном виде — в течение 48 часов». «Фамилии опоздавших членов Совнаркома и СТО… отмечались в протоколе, — пишет Фотиева, — с указанием, кто и на сколько минут опоздал». «Люди, которые приходили к нему подавленные, потерявшие веру в себя, уходили от него окрыленные».

К Ленину поступали кипы письменных донесений. «Обычно Владимир Ильич начинал читать бумаги с конца, т. е. с практического предложения, опуская «беллетристику», как говорил он. Если практические предложения были дельные, Владимир Ильич просматривал всю бумагу. Читал Владимир Ильич необыкновенно быстро». У Ленина было сильно развито чувство ответственности. «Ленин говорил, — пишет Фотиева, — что руководитель отвечает не только за то, что делает он сам, но и за то, что делают руководимые им». Отсюда его строгий надзор над тем, что писали, предлагали и делали его соратники и подчиненные. Он принимал во внимание и реакцию других на его поступки. «Надежда Константиновна рассказывала, — вспоминает Фотиева, — что даже при решении сугубо личных вопросов Владимир Ильич спрашивал себя: что скажут об этом рабочие?» Каждый вождь живет на виду и должен думать о своих избирателях, но Ленин, вероятно, просто пытался оправдать ограниченность и бедность своей «сугубо личной» жизни. За исключением периодов болезни, он проводил большую часть времени в кабинете или в зале для конференций, в котором в 1918–1919 гг. каждый день, кроме воскресений, собирался Совнарком, заседая, по слотам Фотиевой, с половины девятого вечера до часа или двух ночи. Позже заседания происходили реже.

Рабочий день Ленин был долог и полон напряженного труда. Его кабинет на третьем этаже был обставлен просто, в соответствии со вкусом обитателя. Вся обстановка, оставшаяся от царского времени, была функциональна, за исключением старых стенных часов, которые отставали на 1 минуту, а иногда и на 15 в сутки. Постоянные починки не помогали, но Ленин не хотел заменить часы другими: «Другие будут такими же», — говорил он. В конце концов они все-таки были заменены.

Фотиева пишет, что, хотя двери и окна в кабинете были без драпировок, Ленин «никогда не позволял спускать штор, как будто ему тесно и душно было в отделенной от внешнего мира спущенными шторами комнате». «Температура в кабинете не должна была превышать 14°. Температуру выше хотя бы на один градус Владимир Ильич переносил плохо…»

У него на небольшом письменном столе (от большого стола он отказался) стояли три телефона, которыми он часто пользовался.

«На столе слева обыкновенно лежали папки с бумагами. На протяжении нескольких лет работы у В. И. я по его указаниям и по своей инициативе пыталась приспособить эти папки наиболее целесообразным для работы В. И. образом, но это мне так и не удалось, — вспоминает Фотиева. — В. И. поручал завести ему папки для бумаг спешных, неспешных, важных, менее важных, просмотренных, непросмотренных и т. д. Эти папки заводились, бумаги в них раскладывались в соответствующем порядке, к каждой бумаге прикреплялась записка с кратким изложением сути дела, в начале каждой папки прилагалась краткая опись бумаг, папки раскладывались на столе в самом «убедительном» порядке и… лежали себе спокойно и мирно, а нужные ему бумаги В. И. загребал на середину стола и, уходя, клал на них большие ножницы. Это означало «трогать не сметь». Или же складывал все нужные ему бумаги в одну совершенно постороннюю папку и уносил с собой. Эта папка жила живой жизнью, над ней работал В. И. Но, наконец, она разбухала, так как все новые бумаги, которые почему-либо обращали на себя его внимание, он складывал в эту папку, и некоторое время их никто, кроме него, не трогал. Получивши разрешение В. И., я разбирала их и раскладывала по соответствующим папкам.

Ящики его стола были всегда заперты, за исключением верхнего левого, в котором он складывал все бумаги со своими распоряжениями. Отсюда мы вынимали их по нескольку раз в день для немедленного исполнения.

Однажды после ухода бухарской делегации, в тот час, когда В. И. обыкновенно уходил домой обедать, дверь в кабинет из залы заседания оказалась запертой изнутри. Предположив, что ее запер сотрудник ВЧК, охранявший другую дверь, и обеспокоенные тем, что поручения В. И. останутся невыполненными, мы подняли отчаянный стук в дверь. Через несколько минут ее открыл улыбающийся В. И. Он был в национальном бухарском халате, который ему подарили бухарцы и который ему вздумалось примерить». (Фотографии Ленина в халате, увы, не существует.)

Мягких кресел Ленин не любил. Он сидел за столом в простом деревянном кресле, с плетеной спинкой и сидением. На столе стояла маленькая электрическая лампа с зеленым стеклянным абажуром. Работая один, он никогда не зажигал люстры и никогда не выходил из кабинета, не выключив свет. У двери, ведущей в коридор, на маленьком столе лежали атласы и карты. Ленин любил их изучать. Фотиева пишет о маленькой карте границ России с Персией и Турцией, собственноручно наклеенной Лениным на кафель голландской печки: «Мне казалось, что она ни к чему не нужна, однако В. И. не разрешал ее снять: он говорил, что привык к тому, что она висит здесь. В. И. вообще любил обстановку привычную, не менявшуюся. Как будто в этом покое комнаты и вещей, которые всегда одни и те же и всегда на старых привычных местах, он находил отдых от богатой разнообразными событиями жизни». Это объяснение звучит правдоподобно. Ленин был разборчив и консервативен.

В кабинете было несколько шведских книжных шкафов и вертящихся этажерок, уставленных и тонкими русскими брошюрами, и толстыми словарями, и справочниками. Книг, по словам Фотиевой, было около 2000, Ленин предупреждал сотрудников, чтобы они следили за книгами, «так как товарищи не считают за большой грех стащить интересующую их книгу». Самые ценные тома он надписывал: «Экземпляр Ленина». Тут же на этажерках лежали комплекты русских и иностранных газет.

«Ни в кабинете В. И., ни в одной из комнат Совнаркома, куда бы мог зайти В. И., не было его портретов. Он их с негодованием убирал, когда они попадались ему на глаза, и только необходимость, а также энергия фотографов заставляли его сниматься». Страна хотела видеть его, а он почти никуда не выезжал. Не любил он и позировать художникам и скульпторам, но позволил лепить себя Натану Альтману, сделавшему его бюст, и Клэйр Шеридан. На полке над диваном у него стоял портрет Маркса и барельеф Халтурина работы Альтмана.

Кабинет был святилищем Ленина, он не разделял его ни с секретарями, ни с помощниками. В этом кабинете и в смежной «зале» для заседаний, он с избранными товарищами работал в феврале 1921 года, в то время как Россия пылала негодованием и мятежами. Перед вождями стояла сложная задача. Им предстояло решить, нужен ли поворот и как повернуть грузную махину государства назад к капитализму, не потеряв при этом власти. Естественно, они откладывали окончательное решение и применяли слабо действующие временные меры, чтобы облегчить положение.

Как сообщил Ленин X съезду РКП, 1 февраля 1921 года СНК решил ввезти из-за границы 300000 тонн угля, заплатив за него золотом. Лучше было бы, сказал он, ввезти оборудование для шахт, но угольный кризис был слишком острым.

9 февраля ВЦИК вынес постановление о немедленном созыве всех местных советов и о полном восстановлении их полномочий. Это только доказало, что со веты мертвы, а русские знали, что большевики не веруют в воскресение мертвых. В деревне происходило что-то очень серьезное, что-то политическое, и это беспокоило Ленина куда больше, чем посевная кампания и недосев. Алексис де Токвиль писал в книге «Старый режим и Французская революция» (1856), что только единовластие в конце концов устраняет все различия и делает каждого представителя нации безразличным к судьбе его соседа. Таков был результат четверти века сталинского деспотизма, но во времена Ленина безразличие еще не успело развиться. Крестьяне были безразличны к судьбе голодающих соседей, но не к поползновениям Кремля. Они стали защищаться. Кулаки, т. е. мужики, обладавшие излишками, не только продавали хлеб из-под полы на черном рынке, но и давали зерно в долг беднякам и середнякам, таким образом приобретая большое влияние в деревне. Дело обстояло так: кулаки или Кремль. Ленин стоял лицом к лицу с голодным и злым мужиком. Гнев сделал всех крестьян братьями. Ленин понял, что политика по принципу «Разделяй и властвуй» ударила другим концом по самим большевикам. «Первые месяцы 1921 года принесли резкое обострение хозяйственных трудностей, — гласит официальная биография Ленина. — …В различных районах страны вспыхнули кулацкие мятежи». Далее следует типичная для коммунистов мягкая формулировка: «В ряде мест кулачеству удалось вовлечь в антисоветские выступления недовольных разверсткой середняков»30.

В Москве, Петрограде и других городах происходили забастовки. Крестьянское восстание охватило Тамбовскую губернию, Тобольскую губернию в Зап. Сибири и восемь губерний на Украине, где «28 партизанских отрядов действовало» против карательных экспедиций правительства. Некоторые из отрядов насчитывали свыше тысячи человек31. Ленин знал, что у него был только один выход — отменить разверстку и восстановить свободную торговлю. Над этим решением вопроса он размышлял еще с ноября. 16 февраля 1921 года Политбюро поставило допрос о дискуссии в «Правде» «О замене разверстки продналогом», а 17 и 26 февраля уже появились статьи Сорокина и Рогова, в которых с помощью статистики доказывалось преимущество налоговой системы. 24 февраля ЦК одобрил замену разверстки натуральным налогом, но Ленин не хотел предавать это решение огласке: «Долой пока (на съезде решим, когда опубликовать. По-моему, публиковать до начала кампании, т. е. тотчас после партсъезда)» 32.

Вскоре ему пришлось передумать. Выступая 28 февраля на пленуме Моссовета, он попытался объяснить продовольственный кризис ошибкой: они не рассчитали запасов зерна, как прежде, во время польской войны, не рассчитали своих боевых сил. «Но все же мы разорены не больше, чем разорены рабочие Вены. Рабочие Вены… умирают, подавляемые капитализмом». В первой половине 1920 года, сказал он, правительство неправильно определило, «сколько нужно… запасов припрятать, чтобы во втором полугодии иметь на черный день». «Революция в известных случаях означает собою чудо, — прибавил он. — Если бы нам в 1917 году сказали, что мы три года выдержим войну со всем миром и в результате войны два миллиона русских помещиков, капиталистов и их детей окажется за границей, а мы окажемся победителями, то никто бы из нас этому не поверил. Вышло чудо… Именно потому, что здесь было чудо, оно и отучило нас рассчитывать надолго. Поэтому мы все очень и очень хромаем».

Ленин еще отказывался признать, что его политика была ошибочна, он признавал только отдельные просчеты. Тем не менее он объявил, что X партсъезд «ускорен» и откроется на следующей неделе. «Но в панику вдаваться нам ни в коем случае нельзя… С точки зрения здорового человека нам хлеба будет мало, но его увеличить сразу нельзя… но если рассчитать правильно, чтобы выдать тому, кому больше всего нужно, и взять с того, кто имеет большие излишки, чем с того, кто последние три года давал, может быть, свой последний кусок», то можно будет создать запас. «Поняли ли этот расчет крестьяне Сибири и Украины? Нет еще… Такой нужды (как крестьяне Средней России), такой нужды и голода ни украинский, ни сибирский крестьянин, ни северо-кавказский крестьянин никогда, никогда не видали. У них сотни пудов обычно было излишков, и они привыкли считать, что за такой излишек отдай им сейчас же товары. Неоткуда их взять, когда стоят фабрики».

Если бы эту речь произнес кто-нибудь другой, нет сомнений, что Ленин назвал бы ее «беллетристикой». Он не упомянул ни о причинах, ни о результатах своей политики, зато сообщил о телеграмме «от помощника главнокомандующего всеми силами республики в Сибири»: «Он телеграфирует, что сообщение восстановлено, и к Москве движутся 7 маршрутов с хлебом. Одно время были волнения и кулацкие восстания» — очевидно, достаточно серьезные, чтобы нарушить железнодорожную связь с Москвой. «Эти восстания обозначают то, что в крестьянской среде есть слои, которые не хотят примириться ни с продовольственной разверсткой, ни с налогом. Здесь один говорил о налоге. Тут много здравого смысла… Когда беспартийный крестьянин говорит нам: «Давайте сообразовать расчет с тем, что мелкому крестьянину нужно; ему нужна уверенность: столько-то я дам, а потом хозяйничаю». Мы говорим: да, это — дело, тут есть здравый смысл… и на съезде партии через неделю вопрос этот поставим, разберем и вынесем решение, которое удовлетворит беспартийного крестьянина, удовлетворит и широкие массы». Ленин заранее знал, что съезд ему подчинится: перед лицом необходимости у съезда не оставалось другого выхода.

Знал Ленин и то, что крестьяне восстают не против «разверстки и налога», а только против разверстки. Крестьяне хотели налога, причем налога, установленного заранее, внеся который, они могли бы «хозяйничать» без помех. Между тем, прибавил Ленин, враги застрелили коммуниста в Москве, а в Петрограде произведены аресты, и, как сообщает Зиновьев, меньшевики там расклеивают листовки, «в которых они призывают к забастовкам». Но, сказал в заключение Ленин, «мы пережили гораздо большие трудности»33.

Мятежи, забастовки и экономическая катастрофа заставили Ленина перейти к Новой Экономической Политике, к так называемому «НЭПу». Крестьяне сеяли, жали и продавали урожай по своему усмотрению. Рабочие, профсоюзы которых были «огосударствлены» по Троцкому и Бухарину, но совершенно лишены власти по Ленину, работали из-под палки, которую держала в руках партийная бюрократия. Таков был нэп.

Примечания:

1 Ленинский сборник. Т. 35. С. 190–193.

2 Ленин В. И. Сочинения. Т. 35. С. 513.

3 Все цитаты в этом параграфе взяты из книги Леонарда Шапиро «Происхождение коммунистического самодержавия. Политическая оппозиция в советском государстве. Первая фаза: 1917–1922». (Leonard Schapiro. The Origin of Communist Autocracy Political Opposition in the Soviet State. First Phase. 1917–1922. London, 1955. P. 296–298.)

4 Ленинский сборник. Т. 36. С. 151.

5 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 26. С. 53–57. Эта речь Ленина не предавалась оглашению и была опубликована лишь в Сочинениях Ленина, вышедших через несколько лет после его смерти. На VIII Всероссийском съезде Советов присутствовало 2537 делегатов, из них 1728 с решающим, остальные с совещательным голосом. Партийный состав съезда: 1614 коммунистов (93 %), 114 беспартийных, 1 бундовец. Из общего числа делегатов с совещательным голосом: 722 коммуниста, 65 беспартийных, 6 бундовцев, 8 меньшевиков (в том числе их лидер, Ф. И. Дан), 3 поалейциониста, 3 эсера, 2 анархиста. Ввиду участия в съезде беспартийных и представителей иных партий большевики образовали отдельную фракцию.

6 Ленинский сборник. Т. 36. С. 149–153.

7 Ленинский сборник. Т. 36. С. 159.

8 Ленинский сборник. Т. 36.160.

9 Там же. Т. 35. С. 201.

10 Там же. С. 205–206.

11 Большая Советская Энциклопедия. 1-е изд. Т. 43. С. 745. 184

12 Ленинский сборник. Т. 35. С. 206–207.

13 Там же. С. 210.

14 Там же. С. 213.

15 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 26. Примеч. на с. 640.

16 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 26. С. 147–149.

17 Поспелов П. Н. и др. Владимир Ильич Ленин. Биография. М., 1960. С. 485–486.

18 Ленинский сборник. Т. 35. С. 158.

19 Там же. С. 159.

20 Ленинский сборник. Т. 35. С. 176–179.

21 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 32. С. 111.

22 Ленинский сборник. Т. 36. С. 189.

23 Там же. Т. 35. С. 214. Фердинанд Фрейлиграт (1810–1876) — немецкий революционный поэт, друг Маркса в 50-е годы, позже, живя в Лондоне, с ним порвавший.

24 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 36. С. 156–159.

25 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 36. С. 160–167.

26 Ленинский сборник. Т. 1. С. 206–207.

27 Воспоминания. Т. 2 С. 7–42.

28 В советском подходе к прошлому всегда отражаются условия настоящего. Книга, содержащая воспоминания Андреева, вышла в свет в 1957 году, когда Сталина посмертно обвиняли в «культе личности». За вышеприведенными словами Андреева идет следующий абзац: «Надо еще сказать о том, что ни на заседаниях, собраниях, съездах, ни в печати Ленин не допускал какого бы то ни было восхваления, возвеличивания его личности и его заслуг, восставал против чуждого марксистам культа личности и всегда искренно негодовал по малейшему для этого поводу». Все это не мешает посмертному возвеличиванию Ленина, отчасти искреннему, а отчасти служащему для того, чтобы корить им Сталина, хорошо это заслужившего.

29 Воспоминания. Т. 2. С. 204–232.

30 Поспелов и др. 1960. С. 485.

31 L. Schapiro. Op. cit. P. 218–219. Подробный отчет о Тамбовском восстании см. в книге: W. К Chamberlm. The Russian Revolution 1917-21. P. 436–441.

32 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 26. Примеч. на с. 652.

33 Ленин В. И. Сочинения. 3-е изд. Т. 26. С. 176–186.