Содержание материала

 

 

46. БУДУЩЕЕ НАСТУПИЛО

17 декабря 1921 года, вернувшись из отпуска, Ленин начал готовить свой доклад IX Всероссийскому съезду Советов. В ходе этой работы он забрасывал подчиненных запросами: «т. Чичерину (или, если он не может, Литвинову) и т. Радеку» — о положении в Польше и Румынии и о «союзе 4-х держав (Англии, США, Франции и Японии), заключенном на Вашингтонской конференции» в ноябре 1921 г.; «Можно ли рассказать о плане приглашения России и Германии на II конференцию в апреле 1922 года?» «Сколько новых паровозов (и вагонов? и цистерн?) привезено в 1921 г. из-за границы?» Запрос Осинскому — о снабжении крестьян семенами. Вопросы Смилге об угле, нефти, торфе, дровах. Председателю ВСНХ Богданову — о металлургии, о концессии Хаммера, о текстильной промышленности («не более V2—1 страницы по каждому пункту… самые краткие, показательные цифры, кои могли бы в докладе быть названы, чтобы иллюстрировать и всю тяжесть положения и маленькие признаки улучшения»). Данные об электрификации, о просвещении. Записка Троцкому: «Нельзя ли в Ваши тезисы и в Ваш доклад добавить о хозяйственной работе армии?»1 Затем Ленин составил длинный, подробный план своего доклада.

С отчетом ВЦИК и СНК съезду Советов Ленин выступил 23 декабря 1921 года, в середине голодной и холодной зимы, в поистине ужасное время. Ленин хотел вдохнуть надежду в сердца делегатов. Он, предупреждавший других об опасности «комчванства», теперь вынужден был сам предаться ему. Выступая в стране, отрезанной от внешнего мира и от бесцензурной информации о нем, Ленин мог утешать своих слушателей искаженной картиной: «Материально в отношении экономическом и военном мы безмерно слабы, а морально, — не понимая, конечно, эту мысль с точки зрения отвлеченной морали, а понимая ее, как соотношение реальных сил всех классов во всех государствах, — мы сильнее всех». Капиталистические страны отказывали РСФСР в дипломатическом признании, но соглашались торговать, «…заказаны тысячи паровозов, и мы уже получили первые 13 шведских и 37 немецких. Это самое маленькое начало, но все же начало… мы им переплачиваем, но все же они помогают нашему хозяйству… Они объявляют нас преступниками, но все же нам помогают… Выходит так, как я уже говорил Вам, что наш расчет, в большом масштабе взятый, оказывается более правильным, чем их расчет. И не потому, что у них нет людей, которые умеют правильно рассчитывать, — наоборот, у них их больше, чем у нас, — а потому, что нельзя рассчитывать правильно, когда стоишь на пути к гибели». Ввоз и вывоз несколько поднялись, сказал Ленин, «…цифра ничтожная, мизерная, до смешного малая… Но все-таки это начало. И мы, слыхавшие годами угрозы, что сношения с нами, пока мы остаемся тем, что есть, всеми мерами не будут допущены, — мы все-таки видим, что кое-кто оказался сильнее, чем эти угрозы…» «Но мыслима ли, однако, такая вещь вообще, чтобы социалистическая республика существовала в капиталистическом окружении? Это казалось немыслимым ни в политическом, ни в военном отношении. Что это возможно в политическом и в военном отношении, это доказано, это уже факт. А в торговом отношении?..»

Во внутренней политике правительство поставило перед собою задачу установить связь между рабочим классом и крестьянством. «Эта связь есть торговля». В этой смычке пролетариата и крестьянства сущность новой экономической политики, говорил Ленин, «…эту политику мы проводим всерьез и надолго, но, конечно, как правильно уже замечено, не навсегда. Она вызвана нашим состоянием нищеты и разорения и величайшим ослаблением нашей крупной промышленности». В этой области достигнуты некоторые успехи, но дело подвигается медленно: «Вот в какие сроки нам придется добиваться успехов в экономической войне и в обстановке не помощи, а вражды от наших соседей. А дорога наша верная, ибо это — дорога, к которой рано или поздно неминуемо придут и остальные страны». Между тем у Ленина были хорошие практические новости: «Я должен сообщить вам, что последние дни принесли нам все-таки очень порядочный успех в деле борьбы с голодом. Вы читали, наверное, в газетах, что в Америке ассигновано 20 млн. долларов на пользу голодающим России».

Известные успехи, по сравнению с прошедшими годами, наблюдались в деле снабжения семенами голодающих местностей и расширения посевов вообще. Производство топлива тоже увеличилось. Но торговать коммунисты еще не научились, «…этот купец, этот частный предприниматель за сотню процентов прибыли сумеет сделать дело, — скажем приобретет сырье для промышленности, — так, как сплошь и рядом не сумеют этого сделать никакие коммунисты и профсоюзники. И вот тут-то значение новой экономической политики. Учитесь». Резолюции у коммунистов получаются лучше, чем настоящая работа, указывал Ленин. «Извините, пожалуйста. Что называется пролетариатом? Это класс, который занят работой в крупной промышленности. А крупная промышленность где? Какой это пролетариат? Где ваша промышленность? Почему она стоит? Потому, что нет сырья? А вы сумели его собрать? Нет. Напишете резолюцию, чтобы его собрали, — и сядете в лужу…»

Но, в общем, сказал Ленин, нэп идет по верному пути. Соединение рабочих и крестьян — «задача не только русская, но и мировая… задача, которая будет стоять перед всеми социалистами. Капитализм гибнет… Новое общество, которое основано будет на союзе рабочих и крестьян, неминуемо. Рано или поздно, двадцатью годами раньше или двадцатью годами позже, оно придет, и для него, для этого общества, помогаем мы вырабатывать формы союза рабочих и крестьян…»2

Голодающая Россия вела мир к коммунизму, указывая путь всему человечеству тем, что разрешила частную торговлю между крестьянами и спекулянтами. В черной ночи голода и возвращения к капитализму Ленин все еще различал звезду мировой революции.

Чтобы поверить в нэп, крестьянин должен был чувствовать себя в безопасности, он хотел быть уверен, что ему не угрожают продотряды ЧК. Нэпман хотел знать, что его не арестуют и не конфискуют у него товаров и прибыли. Поэтому Ленин сообщил съезду, что деятельность ЧК будет теперь ограничена «сферой чисто политической», — во всяком случае, покуда гидра контрреволюции не подняла опять свою голову. В связи с этим 6 февраля 1922 года Чрезвычайная Комиссия была переименована в Государственное Политическое Управление (ГПУ). Нравы и обычаи этого учреждения не претерпели изменений. «Тов. Петерс! — писал Ленин 1 марта 1922 года члену коллегии ВЧК — Со взяткой и пр. и т. п. Государственное Политическое Управление может и должно бороться и карать расстрелом по суду. ГПУ должно войти в соглашение с Наркомюстом и через Политбюро провести соответствующую директиву и Наркомюсту и всем органам». Наркомюст ведал судами, Наркомюсту инструкции давало Политбюро, а в уши Политбюро нашептывало ГПУ. В судопроизводстве от переименования ЧК мало что изменилось.

В профсоюзной работе в связи с нэпом тоже возникли трудности. Об этом Ленин писал в постановлении ЦК от 12 января 1922 года. Переход к политике хозяйственного расчета на государственных предприятиях, писал Ленин, вызовет трения между рабочими и администрацией. «Поэтому и компартия и Соввласть, как и профсоюзы, должны открыто признать существование экономической борьбы». Профсоюзы должны стать посредником в конфликтах между рабочими и администрацией, а если имеют место «открытые конфликты в виде стачек», то «на государственных предприятиях» задачей профсоюзов является «принятие мер к устранению действительных непорядков», вызвавших стачку, «политическое воздействие на массы и проч.». «Всякое непосредственное вмешательство профсоюзов в управление предприятиями… должно быть признано безусловно вредным и недопустимым»3.

3 февраля 1922 года советские газеты опубликовали известие из Ганновера о том, что Международный союз металлистов принял принципиальную резолюцию об ответе на войну забастовкой. «Предлагаю следующее, — писал Ленин по этому поводу членам Политбюро. — Поместить ряд статей в «Правде» и «Известиях» с напоминанием судьбы Базельского манифеста и с подробным разъяснением всей ребяческой глупости или всего социал-предательства, повторяемых металлистами. Поставить на ближайшем расширенном заседании Исполкома Коминтерна вопрос о борьбе против войны и принять обстоятельные резолюции с разъяснениями, что только заранее подготовленная и испытанная революционная партия, с хорошим нелегальным аппаратом, может успешно провести борьбу против войны, причем средством борьбы является не забастовка против войны, а образование революционных ячеек в воюющих армиях, подготовка их для произведения революции»4.

Это предложение Ленин передал членам Политбюро через секретаря, по телефону. Ему опять нездоровилось. Он был в Горках и оттуда 21 января продиктовал по телефону письмо заместителю председателя Совнаркома А. Д. Цюрупе: «Я не смогу вернуться раньше трех, а может быть, четырех недель»5. В самом деле, 2 февраля Политбюро вынесло решение о продлении отпуска Ленину до XI съезда партии, т. е. до конца марта6.

Отпусков Ленин не любил. Они оскорбляли его чувство долга и, должно быть, озадачивали его. В январе — марте 1922 года, в Горках, он чувствовал себя плохо, страдал бессонницей и желудком. Но мозг его работал энергично, как всегда. Через год, в марте 1923 года, в этом мозгу едва теплилась жизнь, а тело Ленина было наполовину парализовано. В январе 1924 года наступила смерть. Однако в течение года, предшествовавшего умственному изнеможению, которое положило конец карьере Ленина, его интеллектуальная хватка оставалась превосходной, и он в еще большей степени, чем когда-либо, обладал господством в Советской России. Престиж его вырос, выросло его понимание людей и событий. Никто бы в течение тех 12 месяцев с марта 1922 по март 1923 года не заподозрил, что перед ним хвост кометы, а не восходящее солнце. Он мог бы, казалось, прожить еще лет 10–15 в расцвете сил и изменить тем самым всю советскую историю и порядочную часть мировой.

Действительно, последний год Ленина был его величайшим годом. Но, наверное, и самым печальным, ибо нельзя не предположить на основании того, что он говорил и писал в течение этого года, что он ясно сознавал, в чем его неудачи.

В этой высочайшей и последней стадии своей жизни Ленин стоял лицом к лицу с двумя основными вопросами. Эти вопросы были: внешняя политика и бюрократия. К внешней политике относился вопрос о существовании РСФСР во враждебном: окружении, а бюрократия сводилась к вопросу об управлении государством, о функционировании диктатуры. Все было в безраздельном ведении бюрократии: все советские граждане, земледелие и искусство, промышленность и образование, транспорт и информационная служба, издательское дело и строительное, — все, за исключением самых интимных деталей личной жизни.

В течение всего 1922 года Ленин был занят вопросами внешней политики. В начале года представился повод для выговора Чичерину, с которым у Ленина отношения были обычно весьма гладкие. Чичерин, пытаясь наладить отношения с Америкой и зная о том неодобрении, с которым в Америке относились к советскому преследованию религии, предложил Ленину, в двух письмах, от 20 и 22 января, чтобы священнослужителям было предоставлено право участия в выборах. Ленин ощетинился. 23 января, в письме членам Политбюро, цитируемом в поспеловской «Биографии» (2-е изд., с. 585), он писал: «Я сейчас получил два письма от Чичерина… Он ставит вопрос о том, не следует ли за приличную компенсацию согласиться на маленькое изменение нашей конституции, а именно представительство паразитических элементов в Советах. Сделать это в угоду американцам. Это предложение Чичерина показывает, по-моему… что его надо немедленно отправить в санаторию, всякое попустительство в этом отношении… будет, по моему мнению, величайшей угрозой для всех переговоров».

В январе и феврале Ленин работал над планом длинной статьи «Заметки публициста». В этой неоконченной статье, найденной в бумагах Ленина после его смерти, речь шла, в основном, о вопросах внутренних, но были и заметки о Леви и Серрати, двух ренегатах Коминтерна, об Ирландии, о «Едином фронте» западноевропейского пролетариата и выборах в Англии. Есть пометка: «Два всемирных фронта и «середка», «полубольшевики», ср. индуса-толстовца». Ленин имеет в виду, очевидно, фронт, капиталистов и предвидимый им пролетарский фронт, а между ними — «полубольшевиков», вроде индуса-толстовца. Это единственная ссылка Ленина на Ганди, которого он не понимал, потому что махатма хотя был и индусом и толстовцем, но полной противоположностью большевиков. В плане есть и такая пометка: «Вставить в заглавие: О Генуэзской конференции»7.

Эту статью Ленин так и не кончил, написав всего несколько страниц. Но ряд затронутых в плане вопросов он развил в своих речах, письмах и посланиях, продиктованных по телефону. 1 февраля, например, он продиктовал из Горок по телефону очень длинное письмо Бухарину и Зиновьеву о едином пролетарском фронте. В апреле, в Берлине, должна была собраться конференция Второго, Двухсполовинного и Третьего Интернационалов. Ленин хотел, чтобы делегаты Коминтерна на конференции заявили официально, что «мы рассматриваем 2 и 21/2 Интернационалы не иначе, как непоследовательных и колеблющихся участников в блоке с контрреволюционной всемирной буржуазией, и что мы идем на совещание об едином фронте в интересах достижения возможного практического единства в непосредственном действии масс и в интересах разоблачения политической неправильности всей позиции 2 и 21/2 Интернационалов, точно так же, как эти последние (2 и 21/2) идут на совещание с нами… в интересах политического разоблачения неправильности нашей позиции». На другой день, 2 февраля, Ленин послал Бухарину новую телефонограмму: «Удивлен и возмущен, что от Вас нет ни звука в ответ… Прошу ответа»8.

Примечания:

1 Ленинский сборник. Т. 23. С. 277–280.

2 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 27. С. 113–141.

3 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 27. С. 147–156.

4 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 27. С. 166. Письмо не включено в 33-й том 4-го изд. Сочинений. М., 1950.

5 Ленинский сборник. Т. 36. С. 403.

6 Ленин В. И. Сочинения. 4-е изд. Т. 33. С. 489.

7 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 27. Примеч. на с. 525–526, также: Ленинский сборник. Т. 36. С. 414–418.

8 Ленинский сборник. Т. 36. С. 418–420.

 

Часть первая

ГЕНУЭЗСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

Важнейшим из внешнеполитических вопросов была Генуэзская конференция. Это была первая международная конференция, на которую великие державы пригласили советское правительство. Пригласили они его потому, что надеялись, в связи с новой экономической политикой, достичь экономического сосуществования с Россией путем широкого участия в ее реконструкции, которое дало бы им возможность добиться определенных политико-экономических изменений в ее строе. Ленин настаивал на тщательной подготовке каждого советского делегата. Во главе делегации хотел ехать в Геную он сам. «Мы с самого начала заявляли, что Геную приветствуем и на нее идем; …идем на нее как купцы», — сказал он на заседании коммунистической фракции Всероссийского союза металлистов 6 марта 1922 года. (Официально он был в отпуску в Горках, но это не помешало ему выступить на собрании.) «Мы знаем, что суть» Генуэзской конференции «составляет торговля. Буржуазным странам надо торговать с Россией: они знают, что без тех или иных форм экономических взаимоотношений развал у них будет идти дальше, как он шел до сих пор». В этих словах отражается глубокое убеждение Ленина: капиталистические державы без России обречены на экономический крах, им иначе некуда будет вывозить капитал. Советским представителям придется научиться делу торговли, предупредил Ленин. «Тут нужно и мозги сделать более гибкими, и скинуть всякую коммунистическую или, вернее, русскую обломовщину и многое другое… Был такой тип русской жизни — Обломов. Он все лежал на кровати и составлял планы. С тех пор прошло много времени. Россия проделала три революции, а все же Обломовы остались, так как Обломов был не только помещик, а и крестьянин, и не только крестьянин, а и интеллигент, и не только интеллигент, а и рабочий и коммунист… Для нас необходима торговля с капиталистическими государствами, пока они существуют как таковые». Но если эти государства думают, «как будто они мир хотят удивить тем, что предъявят России новые условия, то позвольте им сказать (я надеюсь, что мне удастся лично это сказать Ллойд-Джорджу в Генуе) — вы этим никого не удивите, господа. Вы — люди торговые и торгуете прекрасно… Я сказал, что рассчитываю лично поговорить с Ллойд-Джорджем в Генуе на эти темы и сказать ему, что пугать нас пустячками не следует, ибо от этого только потеряют престиж те, кто пугает. Я надеюсь, что этому не помешает моя болезнь, которая несколько месяцев не дает мне возможности непосредственно участвовать в политических делах и вовсе не позволяет мне исполнять советскую должность, на которую я поставлен. Я имею основание рассчитывать, что через несколько недель я смогу вернуться к своей непосредственной работе»1.

Поехать в Геную и потолковать с Ллойд-Джорджем с глазу на глаз Ленину не удалось. В его состоянии произошло резкое ухудшение как раз во время конференции, в апреле и мае. Кроме того, существовали опасения, что его за границей могут убить. Сотни советских граждан телеграфировали в Кремль, требуя, чтобы Ленин не уезжал. По тем временам их действия, пожалуй, можно характеризовать как спонтанные. Но основной причиной, заставившей Ленина остаться в Москве, было состояние его здоровья. «Я болен и туп», — писал он Красину 3 марта 1922 года. Он был болен, но вовсе не был туп, а наоборот, хотел намекнуть, что кто-то другой туповат, ибо он в этом же предложении требует, чтобы ему разъяснили «популярно… не более чем в 10 строках разницу между 1) отменой абсолютной монополии внешней торговли с заменой ее режимом торговых концессий и 2) сохранением (не абсолютной) монополии внешней торговли с директивой: частные торговые фирмы вступают в договорные отношения с НКВТ на предмет снабжения их заграничными изделиями? Конкретно? популярно? в чем разница?». Ленин разницы не видел. Разницы и не было. Монополия внешней торговли представляла собой защиту Кремля от предполагаемых махинаций западных держав, которые хотели вернуться на русские рынки со своими экспортами, покупать сырье у частников и таким образом подорвать советские планы индустриализации. Монополия внешней торговли, установленная задолго до Генуи, равнялась стопроцентному протекционному тарифу. Чужакам не под силу было тягаться с советскими предприятиями.

Нарком внешней торговли Красин и нарком финансов Сокольников расходились в вопросе о торговой монополии. 3 марта Ленин обсудил этот вопрос с Каменевым, Зиновьевым и Сталиным и в тот же день послал Каменеву письмо: «Я довольно долго размышлял о нашем разговоре… Мой вывод — безусловно прав Красин. Нельзя нам теперь дальше отступить от монополии внешней торговли… Иностранцы иначе скупят и вывезут все ценное. Сокольников делает… гигантскую ошибку, которая нас погубит наверняка, если ЦеКа вовремя не исправит его линии и не добьется действительного выполнения исправленной линии. Ошибка эта — отвлеченность, увлечение схемой (чем всегда грешил Сокольников, как талантливый журналист и увлекающийся политик)… Величайшая ошибка думать, — писал далее Ленин, — что НЭП положил конец террору. Мы еще вернемся к террору и к террору экономическому. Иностранцы уже теперь взятками скупают наших чиновников и «вывозят остатки России». И вывезут. Монополия есть вежливое предупреждение: милые мои, придет момент, я вас буду за это вешать»2.

Эти замечания, по сути дела, были ленинскими инструкциями Чичерину, главе советской делегации на Генуэзской конференции. Ленин предчувствовал, как видно, что поехать в Геную ему не удастся, так как 25 февраля он продиктовал по телефону записку Сталину и Каменеву, в которой оспаривал предложение Чичерина: «Настаиваю на своем прежнем предложении». Чичерин просил Политбюро назначить президиум из трех человек со всеми правами председателя делегации. Предложение Ленина заключалось в том, что заместитель председателя советской делегации на Генуэзской конференции Чичерин имеет все права председателя делегации и что на случай болезни или отъезда Чичерина его права передаются по очереди одной из двух троек: а) Литвинов, Красин, Раковский; б) Литвинов, Иоффе, Боровский. Политбюро приняло предложение Ленина3.

Чтобы предостеречь советскую делегацию от ошибок, Ленин читал западные газеты и книги и пересылал их членам делегации. 6 марта, например, он послал Чичерину и Литвинову книгу Геста Л. Хэйдна «Борьба за власть в Европе в 1917–1921 гг. Очерк экономического и политического положения государств

Центральной Европы и России», напечатанную в 1921 году в Лондоне. «Если не видали, взгляните, — советует Ленин в сопроводительной записке, — или поручите кому-либо прочесть и сказать Вам. Автор, видимо, опасный мерзавец, подлиннейший рабочий приказчик класса капиталистов» (последние 4 слова написаны Лениным по-английски)4.

Ленин особенно опасался, чтобы западные державы не сочли нэп удобной возможностью восстановить в России капитализм. Отсюда его нажим в речи перед металлистами 6 марта: «Мы… можем сказать с полной твердостью, что отступление, которое мы начали, мы уже можем приостановить и приостанавливаем. Достаточно». А через еще несколько минут Ленин опять повторяет: «Довольно, больше никаких уступок! Если господа капиталисты думают, что можно еще тянуть и чем дальше, тем будет больше уступок, повторяю, им нужно сказать: «Довольно, завтра вы не получите ничего!» Повторенье — мать ученья. Одну и ту же мысль Ленин повторяет еще три раза — и снова и снова напоминает: «На переговоры с ними мы идем как торговцы… Мы, как купцы, завязываем отношения и знаем, что ты должен нам, и что мы тебе, и какая может быть твоя законная и даже повышенная прибыль» 5.

Ленин оставлял дверь открытой. Его речь была напечатана в «Правде» 8 марта, весь мир мог ее прочесть. Прочли ее и советские коммунисты, и некоторые из них обрадовались, что отступлению пришел конец. Так принял Ленина всерьез наркомюст Курский. Он, как известил Ленина Горбунов, отказался выработать декларацию гражданских прав («провозглашение основных имущественных прав»), сославшись на «отмену отступления». Ленин рассердился и написал Курскому: «Я вынужден поставить Вам на вид, что мотивировка такая есть насмешка и что волокита, проявленная и проявляемая Вами, недопустима. Предлагаю Вам в двухдневный срок максимум, т. е. не позже, чем к понедельнику утром, проект декларации гражданских прав представить Цюрупе»6.

Между тем Чичерин с характерной для него аккуратностью готовился к Генуэзской конференции. К 10 марта он сформулировал принципиальную программу и немедленно отослал ее Ленину, который через четыре дня дал исчерпывающий отзыв о ней 7.

«Убедительно прошу Вас прочесть… и дать Ваши указания, — писал Ленину Чичерин— Мы должны выступить с «пацифистской широчайшей программой…однако, ее у нас нет. Есть только отдельные отрывочные моменты в первых директивах ЦК. Я тут впервые пытаюсь подступиться к этой задаче». Ленин отвечал: «тов. Чичерин! Прочел Ваше письмо от 10/3. Мне кажется, пацифистскую программу Вы сами в этом письме изложили прекрасно».

Ни Чичерин, ни Ленин пацифистами не были. 24 января 1918 года Ленин послал Чичерину коротенькую записку: «Податель — пацифист, желающий поговорить о мире. Если найдете свободную минуту, м. б. удовлетворите его просьбу»8. «Желающих поговорить о мире» коммунистические вожди презирали. Но некоторых отказывавшихся от военной службы по религиозным причинам Ленин все-таки пощадил, сделав для них исключение после ходатайства В. Г. Черткова, видного толстовца, лично пришедшего к Ленину в Кремль по этому поводу. В результате их разговора Совнарком 4 января 1919 года выпустил декрет, освобождавший отказывающихся служить по религиозным или по чисто этическим причинам от военной службы, с тем, однако, чтобы они «служили в эпидемических госпиталях или выполняли какую-либо сходную работу, по выбору мобилизуемого»9. В царской России такие люди были освобождены от воинской повинности: целесообразная мера, ибо взятые в армию насильно отказывались от повиновения и вызывали недисциплинированность среди прочих солдат. Ленинский декрет освободил от военной службы «несколько сот человек». При Сталине служить в армии были обязаны все, без изъятия.

Коммунисты хотели мира, потому что нуждались в нем, но, считая капиталистов и империалистов неисправимыми поджигателями войны, Чичерин и Ленин относились к своей «пацифистской программе» как к чистейшей воды пропаганде. Именно так и говорится в ленинском отзыве на программу Чичерина: «Все искусство в том, чтобы и ее», — т. е. пацифистскую программу, — «и наши купцовские предложения сказать ясно и громко до разгона (если «они» поведут к быстрому разгону). Это искусство у Вас и нашей делегации найдется. По-моему, у Вас вышло уже около 13-ти пунктов…» Эти пункты Ленин перенумеровал в тексте письма Чичерина, подчеркнул некоторые фразы один, два, три и четыре раза, и кое-где пометил на полях: «Правильно!», «Верно», «Именно». Эти 13 пунктов Ленин назвал «превосходными». «Всех заинтригуем, сказав: «мы имеем широчайшую и полную программу»! Если не дадут огласить, напечатаем с протестом».

«Везде «маленькая» оговорка: мы-де, коммунисты, имеем свою коммунистическую программу (III Интернационал), но считаем все же своим долгом как купцы поддержать (пусть 1/10000 шанса) пацифистов в другом, т. е. буржуазном лагере (считая в нем 2 и 21/2 Интернационалы).

«Будет и ядовито и «по-доброму» и поможет разложению врага. При такой тактике мы выиграем и при неудаче Генуи. На сделку, невыгодную нам, не пойдем. С ком. пр. Ваш Ленин».

Ленин был прав, когда предполагал, что «они» могут разогнать Генуэзскую конференцию, как только она начнется. Его подозрения и объясняют поведение советской делегации в Генуе и подписание ею договора с Германией в Рапалло. Конференция была обречена на неудачу с самого начала.

Идея Генуэзской конференции родилась в плодотворном воображении премьер-министра Ллойд Джорджа, чей коалиционный либерально-консервативный кабинет раздирали политические противоречия и личное соперничество. Он не предполагал, что осенью 1922, года консерваторы порвут с ним, кабинет падет, а сам он, 59-летний, находчивый, влиятельный, полный сил, проиграет выборы и доживет до 1945 года, так никогда и не вернувшись на правительственный пост. Этого он предвидеть не мог, но он был политиком, и он чувствовал, что для того, чтобы остаться на Доунинг-стрит 10, несмотря на неприятности в Индии, неприятности с профсоюзами, неприятности в либеральной партии и потерю Ирландии, ему нужна блестящая победа в области международной политики. Главными мировыми проблемами была германская и русская. Он надеялся разрешить обе в Генуе, где, как он говорил, «большие люди встретятся с большими людьми». Поэтому «гражданин Ленин» был лично приглашен участвовать в конференции.

Успех требовал активной помощи со стороны Франции, а также США. Администрация Гардинга — Гувера — Хьюза приняла политику карантина по отношению к России. Кроме помощи голодающим, она не хотела никаких контактов с большевиками. Поэтому Америка воздержалась от участия в Генуэзской конференции.

Французский премьер и министр иностранных дел Аристид Бриан желал плодотворного исхода конференции, чтобы укрепить свое шаткое положение. В январе 1922 года Бриан с Ллойд Джорджем за игрой в гольф в Каннах пришли к предварительному соглашению о Генуэзской конференции. Эти их разговоры, конечно, не записаны. Но известно, что Бриан просил британской гарантии на случай немецкой агрессии взамен той англо-американской гарантии, которую Франция должна была получить, но не получила, так как президент Вильсон не добился согласия Сената на заключение мирного договора. Ллойд Джордж предложил гарантию на случай неожиданного нападения, но не мог пообещать постоянных консультаций между Генеральными штабами обеих держав, которых требовал Раймонд Пуанкаре. Пуанкаре к тому же считал неприемлемым ведение переговоров с Германией о послевоенных репарациях. У него была своя идея, как получить эти репарации: оккупировать Рурскую область (что и произошло в январе 1923 года). В вопросе о России Пуанкаре с Ллойд Джорджем тоже не ладили. И вот, по вызову президента Франции, Бриан должен был прервать игру в гольф и дипломатию в Каннах, вернуться в Париж и передать пост премьера Пуанкаре. Жан-Луи Барту стал министром иностранных дел и председателем французской делегации в Генуе. Это, как и нож, приставленный к горлу Ллойд Джорджа его лондонскими коллегами, предвещало конференции мало хорошего. Поэтому Ленин поручил Чичерину при первой же возможности провозгласить на конференции «пацифистскую программу».

В программе говорилось: «…международные политические и экономические формы в настоящее время служат постоянными фиговыми листками для хищничества империалистов и, в частности, орудием против нас. Лига Наций есть просто орудие Антанты, которая уже использовала ее против нас». «Вы сами указывали, — продолжал Чичерин, обращаясь к Ленину, — что арбитраж невозможен между буржуазными и советскими государствами, однако, арбитраж есть необходимая часть пацифистского арсенала… Мы должны ввести в привычные современные международные формы что-то новое, чтобы помешать превращению этих форм в орудие империализма… В результате мировой войны усилилось освободительное движение всех угнетенных и колониальных народов. Мировые государства начинают трещать по швам. Наша программа должна вводить в международную схему все угнетенные колониальные народы. За всеми народами должно признаваться право на отделение или на гомрули… Новизна нашей международной схемы должна заключаться в том, чтобы негритянские, как и другие колониальные народы, участвовали на равной ноге с европейскими народами в конференциях и комиссиях и имели право не допускать вмешательства в свою внутреннюю жизнь. Другое новшество должно заключаться в обязательном участии рабочих организаций» в международных конференциях. Третьим новшеством Чичерина было предложение об экономической помощи сильных стран слабым. «Одновременно мы предложим всеобщее сокращение вооружений… дополнение правил войны разными запрещениями: упразднение подводных лодок, химических газов, минометов, пламенеметов и воздушной вооруженной борьбы… Мы предложим капиталу передовых стран построить сверхмагистраль Лондон — Москва — Владивосток (Пекин), и мы объясним, что этим откроются для всеобщего пользования неисчислимые богатства Сибири… мы предложим распределить планомерно золото, лежащее в настоящее время втуне, в кладовых американских банков. Это планомерное распределение золота по всем странам должно сочетаться с планомерным распределением заказов, торговли, продовольствия, топлива и товаров.

В приписке к своему одобрительному отзыву о программе Чичерина Ленин добавляет: «Почему нам не съядовитничать (и «по-доброму») еще дополнительно: мы предлагаем отмену всех военных долгов и пересмотр версальского и всех военных договоров… Осрамим и оплюем их «по-доброму…» Предложил Ленин и компенсировать, в виде исключения, мелких держателей русских займов, поскольку удастся доказать точно, что это… мелкие, трудовые держатели».

Ленин явно предчувствовал, что Россия в Генуе не сможет выиграть ничего, и поэтому ничего не потеряет, если Чичерин огласит свою «пацифистскую программу». С такими предписаниям главные советские делегаты — Чичерин, Литвинов, Красин, Иоффе, Раковский, Рудзутак, Преображенский, Сапронов и Боровский — прибыли в марте 1922 года в Берлин, по пути в Италию.

Большевистские делегаты, особенно Чичерин, питали сильнейшее отвращение к Лиге Наций и к двум великим западным державам (Англии и Франции), так что они немедленно вступили в оживленные переговоры с немцами, имея в виду заключение негласного союза с Германией. Эти парии Европы, проигравшая войну Германия и московские революционеры, готовились сплотиться против денежного мешка западных завоевателей. Восточная, прорусская школа политиков, традиционно могущественная еще при кайзере, теперь еще усилилась, благодаря разгрому Германии на западе. Чичерин был в своей стихии.

Вскоре текст условий, превратившихся впоследствии в Рапалльский мирный договор, был составлен. Чичерин советовал приступить к подписанию. Ратенау, германский министр иностранных дел, западник, философ, автор, либерал и бывший директор немецкой Всеобщей электрической компании, колебался. Он все еще надеялся, что в Генуе будет улажен болезненный для Германии вопрос репараций, и верил в создание «Международного консорциума», предложенного Францией для восстановления России. После того, как

Америка отказалась к нему присоединиться, «Международный консорциум» стал «Европейским». У англичан были свои расчеты. Лесли Уркарт, пытавшийся получить концессию на экспроприированные у него сибирские рудники, стал членом британской делегации в Генуе. Группа «Ройал-Датч Шелл» ожидала нефтяных концессий на Кавказе. Англия предпочитала не смешивать своих экономических усилий и экспортно-импортных предприятий с затеями других иностранцев. Но Ратенау все-таки думал, что идея консорциума может победить. Его надежду разделяли председатели нескольких больших германских банков. Но в первую очередь Германия просто хотела вернуться на международную сцену, и Ратенау опасался, со всеми на то основаниями, что подписание договора с Советами накануне конференции поведет к исключению Германии из ее состава.

Итак, немцы и русские отправились в Геную с проектом неподписанного Рапалльского договора в портфелях.

Впервые перед международным форумом выступал большевик. 10 октября 1922 года Чичерин с трибуны провозгласил свою «пацифистскую программу». Он говорил на безукоризненном французском языке, а затем сам себя переводил на английский10. Тон его речи был более умеренным, нежели тон представленной им Ленину программы. Чичерин приветствовал заявление премьер-министра Италии Факта о том, «что здесь нет ни победителей, ни побежденных», и премьер-министра Великобритании — о том, что «мы все находимся здесь на основе полного равенства». «Оставаясь на точке зрения принципов коммунизма, — заявил Чичерин, — Российская делегация признает, что в нынешнюю историческую эпоху, делающую возможным параллельное существование старого и нарождающегося нового социального строя, экономическое сотрудничество между государствами… является повелительно необходимым для всеобщего экономического восстановления… Российская делегация явилась сюда не для того, чтобы пропагандировать свои собственные теоретические воззрения, а ради вступления в деловые отношения с правительствами и торгово-промышленными кругами всех стран на основе взаимности, равноправия и полного и безоговорочного признания… Российское правительство… готово открыть свои границы для международных транзитных путей, предоставить под обработку миллионы десятин плодороднейшей земли, богатейшие лесные, каменноугольные и рудные концессии, особенно в Сибири… Однако дело хозяйственного восстановления России и с ним попытки положить конец экономическому хаосу в Европе будет направлено на ложную и гибельную дорогу, если экономически более сильные нации, вместо того чтобы создать условия для экономического возрождения России… обременят ее непосильными требованиями, оставшимися от ненавистного ей прошлого». Чичерин имел в виду выплату царских долгов. Советское правительство, сказал он, приняло новое законодательство, соответствующее новой экономической политике и предоставляющее юридические гарантии, «необходимые для экономического сотрудничества с Советской Россией государств, базирующихся на частной собственности».

Однако, продолжал Чичерин, все усилия, направленные к восстановление мирового хозяйства, будут тщетны, пока угроза войны висит над миром. «Российская делегация намерена в течение дальнейших работ конференции предложить всеобщее сокращение вооружений и поддержать все предложения, имеющие целью облегчить бремя милитаризма, при условии сокращения армий всех государств и дополнения правил войны полным запрещением ее наиболее варварских форм, как ядовитых газов, воздушной войны и других, в особенности же применения средств разрушения, направленных против мирного населения». (Подводные лодки, на сей раз, упомянуты не были.)

Приветствуя созыв первой европейской конференции, советская делегация сочла нужным указать на необходимость расширения таких конференций «включением в число их участников представителей всех народов». Затем Чичерин призвал к созыву Всемирного конгресса «на основе равенства всех народов и признания за всеми народами права распоряжаться своей собственной судьбой… Мы считаем настоятельно необходимым участие рабочих организаций в этих конгрессах… Всемирный конгресс… должен будет назначить технические комиссии, которые наметят и разработают программу экономического восстановления всего мира». Одним из средств международного сотрудничества, сказал Чичерин, «могло бы явиться перераспределение существующих золотых запасов между всеми странами в довоенной пропорции в форме долгосрочных ссуд без нанесения фактического ущерба тем странам, которые в настоящее время являются обладателями этого золота. Это перераспределение золота должно было бы сочетаться с планомерным распределением продуктов производства и торговой деятельности, планомерным распределением топлива (нефти, угля и т. д.)».

С ответным выступлением взял слово Барту. Неоспоримое право всех делегатов, сказал он, рассматривать любые вопросы, внесенные в программу, «но русский делегат внес в свою речь и заявил о своем намерении внести в прения вопросы, которые Каннская конференция обошла молчанием или которые она добровольно и решительно устранила». Именно таким вопросом являлся вопрос о всемирном съезде или о разоружении: он не стоит в повестке дня, сказал Барту. «В тот час, когда, например, Российская делегация предложит первой комиссии рассмотреть этот вопрос, она встретит со стороны Французской делегации не только сдержанность, не только протест, но точный и категорический, окончательный и решительный отказ».

Чичерин вскочил с места. «В порядке дня в Генуе уже значатся вопросы, не обсуждавшиеся в Каннах, — воскликнул он. — Нам известен только предварительный, а не окончательный порядок дня в Генуе. Но ввиду того, что мы пришли сюда в целях примирения, мы готовы склониться перед… решением конференции… Что касается вопроса о разоружении… французскую точку зрения мы знаем лишь по декларации, сделанной г. Брианом в Вашингтоне, в которой говорится, что причиной, по которой Франция отказывается от разоружения, является вооружение России. Поэтому мы предполагали, что, если Россия согласится на разоружение, причина, указанная г. Брианом, окажется устраненной».

Франко-советская дуэль угрожала сорвать конференцию, и Ллойд Джордж попытался успокоить спорщиков. «Что касается трех пунктов в речи г. Чичерина, на которые возражал г. Барту, — сказал он, — я не считаю, что г. Чичерин придавал им характер условий, но скорее общих замечаний, которые сами по себе очень полезны, хотя и немного опасны… Я прошу г. Чичерина не настаивать на том, чтобы Генуэзская конференция отступила от имеющейся программы и расплылась в нечто всемирное, эфирное, благородное, возвышенное, но крайне затяжное. Мы все попали бы в царство, — где, я надеюсь, не будет больше ни войн, ни конференций, — раньше, чем нам удалось бы провести в жизнь это благое начинание». Что же до идеи разоружения, то Ллойд Джордж, в общем, ее поддерживал.

Это удовлетворило Барту, который не хотел конгрессов и разоружений, и Чичерина, который их не ожидал. Но, в результате, первое заседание в Генуе показало, что от конференции не стоило ожидать многого. Поэтому Ллойд Джордж пригласил русских к себе на виллу Альбертис, у самого синего моря, для частных и тайных переговоров.

Речь шла о западных претензиях к России и о советских претензиях к Западу, о старых долгах и новых кредитах. Ни к каким результатам переговоры не привели, но их косвенным следствием был Рапалльский договор.

Пока Франция, Бельгия и Италия, вместе с Англией, вели переговоры на вилле Альбертис, немцы чувствовали себя обойденными. На переговоры их не пригласили. Попытки личного контакта с Ллойд Джорджем окончились неудачей. У них создалось впечатление, что Запад готов вот-вот прийти к торговому и финансовому соглашению с Россией за счет Германии.

Что переговоры на вилле Ллойд Джорджа зашли в тупик, — об этом немцы не знали. При встрече с немецкими делегатами в генуэзском кафе советские дипломаты не подавали виду, что у них затруднения. Наоборот, распространялся слух, что союзники готовы вот-вот заключить соглашение с Советами.

Был субботний вечер, в отеле «Эдем», где располагалась германская делегация, атмосфера была далеко не райская. Немцы легли спать рано. В час ночи (была как раз Пасха) барона Аго фон Мальтцана разбудил телефонный звонок. Говорил Иоффе. Он приглашал германских делегатов приехать к русским, в отель «Санта Маргарита», для подписания Рапалльского договора, составленного в Берлине еще в марте. «А как с переговорами на вилле Альбертис?» — осведомился Мальтцан. «Они идут прекрасно», — ответил Иоффе, объяснив, что в связи с Пасхой назначен перерыв в заседаниях.

Мальтцан сейчас же разбудил остальных немцев, и они, в пижамах и в халатах, начали совещаться между собою После некоторых колебаний было решено подписать договор, и он был подписан в воскресение 16 апреля 1922 года в 6 часов 30 минут утра11.

Спустя два дня Ленин продиктовал по телефону записку Сталину, Каменеву и Троцкому, спрашивая, целесообразно ли печатать в газетах о соглашении с Германией немедленно или отложить до того, как станет ясно, «неизбежен ли разрыв в Генуе». Политбюро постановило печатать12.

Советские дипломаты в Рапалло уловкой заставили немцев подписать договор. Но они могли бы достигнуть этого и не прибегая к хитрости, потому что ни русским, ни немцам Генуя все равно не дала ничего-им не оставалось бы ничего другого, как прийти к соглашению между собою.

Тут Ленин решил, что Ллойд Джордж их надувает. 19 апреля, через два дня после того как был опубликован в советской печати Рапалльский договор, он снова продиктовал по телефону записку Сталину, Каменеву и Троцкому, предлагая послать следующую телеграмму в Геную Чичерину и журналисту Сосновскому (и сообщить в редакции «Правды» и «Известий» «как директиву печати»): «Вся информация из Генуи показывает, что мы поддаемся обману. Ллойд-Джордж, который шумит против Франции, прикрывает этим свое главное стремление — принудить нас платить долги вообще и бывшим собственникам особенно. Пора начать систематические разоблачения и в нашей и в заграничной прессе. Ленин».

Одновременно Ленин послал телефонограмму Сталину с предложением текста телеграммы Чичерину, «если со стороны членов Политбюро нет к тому возражений». Телеграмма гласила: «Я никогда не сомневался, что Ллойд-Джордж действует под давлением английских акул и что Англия не останется без Франции, но думаю, что это ни капли не должно изменить нашей политики и что мы не должны бояться срыва конференции. На признание частных долгов идти ни в коем случае нельзя. Думаю, что настоящую ситуацию я знаю. Ленин»13.

«Настоящая ситуация» заключалась в англо-французских разногласиях. Ленин не только не боялся срыва конференции, он намекал, что, поскольку Рапалльский договор подписан, имеет смысл, пожалуй, спровоцировать такой срыв. Рудзутак прислал из Генуи телеграмму Политбюро с протестом против действий Чичерина. В ответ на телеграмму Рудзутака Ленин отправил письмо «тов. Сталину для Политбюро». Чичерин делает ошибку, писал он. «Ошибка в том, что Чичерин, ничего практического не достигая, может лишить нас единственного, вполне выгодного, принципиально важного и дающего в дальнейшем верный выигрыш объяснения разрыва: именно разрыва из-за несогласия восстановить частную собственность иностранных капиталистов. Поэтому предлагаю опросить сегодня же по телефону членов Политбюро и послать от моего имени следующую телеграмму: «Чичерину для всех членов делегации. Считаю мнение Рудзутака… вполне правильным. Считаем очень опасной ошибкой всякий шаг и всякую фразу, способные отнять у нас единственный выгодный предлог разрыва… именно тот предлог, что мы, безусловно, не согласны восстановить частную собственность заграничных капиталистов». Это, обещал Ленин, обеспечит «нашу полную дипломатическую и коммерческую победу в самом недалеком будущем». «Повторяю еще раз, что мы сообщили Вам совершенно точный текст наших предельных уступок, от которых не отступим ни на йоту. Как только выяснится полностью, что на этих уступках соглашение невозможно, уполномочиваем Вас рвать, сохраняя для агитации и для дальнейшего дипломатического наступления 2 козыря: 1) Принципиальное значение русско-германского договора. 2) Наше расхождение по вопросу о восстановлении собственности капиталистов»14.

На основе предложения Ленина Политбюро 25 апреля утвердило текст телеграммы Чичерину.

Зайдя в тупик в переговорах по основному вопросу, ни Чичерин, ни другие члены делегации не спровоцировали срыва конференции. Она все еще тянулась в мае, а потом на смену ей пришла конференция в Гааге, в июне и в июле, тоже ни к чему не приведшая. Старых долгов Россия не уплатила никогда.

В Горках больной Ленин получал всю необходимую информацию, и все важные решения по международным вопросам исходили от него. Он никогда не нарушал раз навсегда принятого делопроизводства: ему не приходилось нарушать его. Он все подавал на утверждение Политбюро, и Политбюро все утверждало. В советской политике Ленин все еще главенствовал.

Примечания:

1 Ленинский сборник. Т. 36. С. 442–443.

2 Ленинский сборник. Т. 36. С. 443–446.

3 Там же. С. 434.

4 Ленинский сборник. Т. 36. С. 447.

5 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 27. С. 168–179.

6 Ленинский сборник. Т. 36. С. 462–463.

7 Ленинский сборник. Т. 36. С. 451–455.

8 Там же. Т. 21. С. 240. Личность подателя записки осталась невыясненной, пишут редакторы сборника. По-видимому, ни Ленин, ни Чичерин его не приняли.

9 Эти сведения сообщил из Москвы в июле 1963 г. В. В. Чертков, сын В. Г. Черткова, проживающей в Женеве О. П. Бирюковой, дочери другого известного толстовца, П И. Бирюкова. О. П. Бирюкова любезно поделилась ими со мною.

10 Русский текст речи приводится по официальному переводу, опубликованному в издании: Документы внешней политики СССР. М., 1961. Т. 5. С. 191–195.

11 Подробнее о Генуэзской конференции и о Рапалльском договоре см. у Л. Фишера в книге «Советы в международной политике»

12 Ленинский сборник Т 36 С 473

13 Ленинский сборник. Т. 36. С. 474.

14 Ленинский сборник. Т. 36. С. 475–476.

 

Часть вторая

БОЛОТО БЮРОКРАТИИ

Население Советской России в 1922 году составляло 145 миллионов. Около 18 процентов населения жило в городах, остальная часть — в деревнях. Править такой страною, с редкой железнодорожной сетью, плохими дорогами, почти полным отсутствием шоссе (в России было менее десятка шоссейных дорог короткого протяжения), мало развитой телефонной связью и радиосвязью, находившейся в колыбели, — править такой страной было бы задачей колоссальной трудности, даже если бы в России существовало хорошо развитое и нестесненное местное управление. Осуществлять задачи управления из Кремля было задачей непосильной. Слово Ленина было законом только там, где было достаточно коммунистов и сотрудников ГПУ, чтобы следить за его выполнением. На всю территорию и всех обитателей обширной страны слово его не распространялось. По временам приходил в деревню агент по сбору налога, — вот и все, что миллионы крестьян видели от советского режима в те дни. Газеты редко доходили до крестьян, да крестьяне ими и не интересовались. При таких условиях, чтобы справиться успешно со своею задачей, правительству потребовался бы целый легион сверхчеловеков, способных не захлебнуться в бездонном болоте бюрократизма. На самом же деле таких советских сверхчеловеков можно было сосчитать на пальцах одной руки, их было, может быть, четверо — Ленин, Троцкий, Каменев да Дзержинский, а окружены они были многими тысячами пигмеев, прекраснодушных обломовых, волокитчиков и бездельников. Они и правили несчастной Россией.

24 января 1922 года Ленин писал своему заместителю по СНК Цюрупе: «Нас затягивает поганое бюрократическое болото… Умные саботажники умышленно нас затягивают в это бумажное болото. Большинство наркомов и прочих сановников «лезет в петлю» сознательно… Центром тяжести Вашей работы должна быть именно эта переделка нашей отвратительно бюрократической работы, борьба с бюрократизмом и волокитой, проверка исполнения… Бороться с безобразным обилием комиссий… Вы должны таким образом освободить себя от суматохи и сутолоки, кои всех нас губят, обеспечить себе возможность спокойно подумать над работой в целом… Прошу Вас обдумать весь этот вопрос и написать мне. С коммунистическим приветом Ленин».

Второе письмо Ленина к Цюрупе, от 20 февраля: «Еще на тему о работе по новому… вдесятеро подтянуть СНК и СТО в смысле том, чтобы наркомы не смели тащить в них мелочь, а решали ее сами и сами за нее отвечали… Изучать людей, искать умелых работников. В этом суть теперь; все приказы и постановления — грязные бумажки без этого. Ответьте мне. Обдумаем…»

Цюрупа ответил немедленно, но ответ его, очевидно, Ленину не понравился, потому что 21 февраля он пишет Цюрупе: «Главное, по-моему, перенести центр тяжести с писания декретов и приказов (глупим мы тут до идиотства) на выбор людей и проверку исполнения. В этом гвоздь… Вам и Рыкову надо 9/10 ремени уделить на это (от Рабкрина и управдела смешно ждать большего, чем исполнение простых поручений). Все у нас потонули в паршивом бюрократическом болоте «ведомств»… Ведомства — говно; декреты — говно. Искать людей, проверять работу — в этом все»1.

Эти письма к Цюрупе были критикой Рабкрина. За бюрократией следил нарком Рабкрина Сталин. Деятельность Рабкрина шла так, что истребления взяточничества, беспомощности и волокиты Ленин от него уже не ожидал, а ожидал «исполнения простых поручений». По-видимому, Ленин готовил Цюрупу в Рабкрин на смену Сталину.

Многие бюрократические явления беспокоили Ленина. В ночь на 1 декабря 1921 года покончил с собой главный инженер московского водопровода, член Моссовета В. В. Ольденборгер. «Правда» сообщила о его самоубийстве лишь 3 января 1922, и то с «полной недостаточностью», как отметил Ленин. Ленин потребовал тщательно расследовать это дело. Суд установил, что Ольденборгер, служивший на московском водопроводе с 1894 года, стал жертвой травли со стороны «нескольких причастных к московскому водопроводу лиц (среди которых были коммунисты)». «Обо всех случаях убийства инженеров (и спецов) на советских предприятиях докладывать в Политбюро», — распорядился Ленин2.

Ленин видел, в чем заключалась угроза, и обрушился на коммунистов. «Следующая чистка пойдет на коммунистов, мнящих себя администраторами», — пригрозил Ленин, выступая 6 марта 1922 года перед фракцией металлистов. «У нас сплошь и рядом во главе учреждения ставится коммунист — человек заведомо добросовестный, испытанный в борьбе за коммунизм, человек, прошедший тюрьму, но такой, который торговать не умеет, и по этому случаю он поставлен во главе гостреста… Самый худший у нас внутренний враг — это коммунист, который сидит на ответственном (а затем и на неответственном) советском посту и который пользуется всеобщим уважением, как человек добросовестный. Он немножко дерет, но зато в рот хмельного не берет. Он не научился бороться с волокитой, он не умеет бороться с ней, он ее прикрывает. От этого врага мы должны очиститься…»

Мысль, что коммунисты злоупотребляют своим членством в партии, причиняя вред беспартийным специалистам и эффективной администрации, как видно, неотвязно беспокоила Ленина. На эту тему он пишет даже в такой своей работе, как приветствие новому философскому журналу «Под знаменем марксизма». «Об общих задачах журнала, — пишет Ленин в начале статьи, — тов. Троцкий в № 1–2 сказал уже все существенное и сказал прекрасно». Он, Ленин, хотел подчеркнуть, что не все объединившиеся вокруг этого журнала, — коммунисты, но все последовательные марксисты. Это Ленин считал правильным. «Одной из самых больших и опасных ошибок коммунистов (как и вообще революционеров, успешно проделавших начало великой революции) является представление, будто бы революцию можно совершить руками одних революционеров… Без союза с некоммунистами в самых различных областях деятельности ни о каком успешном коммунистическом строительстве не может быть и речи».

Новый журнал, прибавил Ленин, «должен быть органом воинствующего атеизма. У нас есть ведомства или, по крайней мере, государственные учреждения, которые этой работой ведают. Но ведется эта работа крайне вяло, крайне неудовлетворительно, испытывая, видимо, на себе гнет общих условий нашего истинно русского (хотя и советского) бюрократизма»3.

Бюрократизм тоже относился к «тяжелому наследию царского режима».

«Я смертельно боюсь переорганизаций, — признавался Ленин наркомфину Сокольникову. — Мы все время переорганизуем, а практического дела не делаем. Попомните мое слово: если есть злой враг Комфина, то это — увлечение переорганизациями и слабость практического дела». Сокольников хотел реорганизовать Гос. хранилище ценностей РСФСР в «золотое-валютное управление» своего комиссариата. «Пусть под общим надзором и нажимом Троцкого хранят, берегут, воюют с воровством и реализуют, — писал Ленин. — Этого довольно. Это очень много… Не могу согласиться с Вами, что в центре работы — перестройка бюджета. В центре — торговля и восстановление рубля»4. В РСФСР была инфляция.

Замечал Ленин расхлябанность и в работе ВЦИКа и его Президиума. «Это не удивительно, — философски заметил Ленин, — ибо все члены его завалены 20 делами, как водится в нашей «обломовской» республике. Следите, чтобы не было обычного хаоса…»5

Накануне XI партсъезда по постановлению ЦК была проведена перепись членов РКП, которых насчитывалось более полумиллиона. В феврале 1922 года получил свой опросный листок и сам Ленин, по этому поводу обратившийся в секретариат ЦК, к Молотову: «Либо статистикой у Вас заведует дурак, либо где-то в этих «отделах» (ежели так называются сии учреждения при ЦК) на важных постах сидят дураки и педанты, а присмотреть Вам, очевидно, некогда. 1. Надо прогнать заведующего Статистическим отделом. 2. Надо перетряхнуть этот и учетно-распределительный отдел основательно. Иначе мы сами («борясь с бюрократизмом»…) плодим под носом у себя позорнейший бюрократизм и глупейший… Все переписи закончить в 1 месяц… Потом разогнать 9/10 статистического и столько же уч. — распред. отдела ЦК и начать строить их заново. Вам надо избавить себя от мелочей… Черкните мне или позвоните, и мы побеседуем об этом поподробнее» 6.

Бюрократов Ленин преследовал беспощадно, потому что бюрократия была государством, а государство для Ленина было всё. Заведующему Госпланом Кржижановскому Ленин сообщал: «Т. Троцкий в одном из писем в ЦК пишет о банкротстве наших плановых органов. Это верно постольку, поскольку, например, в Госплане административная сторона работы, несомненно, не поставлена. Не установлена личная ответственность каждого члена Госплана за такие-то (важнейшие) функции. Не распределена между членами Госплана та работа «общего наблюдения» за выполнением плана, без коей все = 0». Ленин предлагал вынести постановление о личной ответственности административной части Госплана7.

Ленин всегда критиковал отдельные проявления бюрократии — неумелость служащих, некультурность, ошибки в секретариате, неполадки в Госплане, в Рабкрине и т. д. Все сводилось, по мнению Ленина, к личному фактору: Троцкий, скажем, справился, а Молотов недосмотрел. Правильность самой системы он не подвергал сомнению. А ведь бюрократия в РСФСР осложнялась тем, что существовало две бюрократии: партийная и правительственная. Партийная состояла из одних коммунистов, правительственная — по преимуществу из коммунистов. Правительственный аппарат действовал только тогда, когда его подключали к партийному: без исходящего от партии импульса правительство само ничего не предпринимало. В спорах между могущественными и невежественными партийцами, с одной стороны, и не имеющими никакой власти спецами, с другой, победа всегда оставалась за первыми, если только не вмешивался Ленин или какой-нибудь другой из вождей. В партийной же бюрократии страх перед ошибками и перед превосходящим все пропорции наказанием был так велик, что ответственность за решения передвигалась все выше и выше, пока принятие решений не стало монополией ЦК или Политбюро, а эти органы, зная о страхе и трепете в низших слоях аппарата, брали инициативу так часто, что все прочие члены партии потеряли к ответственности всякий вкус и только рады были, что им не приходится принимать решений.

В ответ на упреки партийный работник мог ответить: «Я не виноват. Обратитесь к вышестоящим». Правительственный служащий, не без тайного удовлетворения, говорил просителю: «Это не в моем ведении. Обратитесь в партийный комитет». Это умывание рук во всероссийском масштабе стало самым угрожающим политическим явлением в России накануне XI партсъезда. Дискуссия о бюрократии затмила собою вопрос об экономическом планировании. Планирование не могло иметь реального значения, пока не было надежных данных о сырьевых запасах, о резервах квалифицированных рабочих рук, о техническом персонале. В «Правде» от 22 февраля 1922 года Ленин указал, что единственным реальным планом был созданный настоящими специалистами план электрификации России: «Никакого другого единого хозяйственного плана, кроме выработанного уже «Гоэлро», нет и быть не может». Ленин знал, что в условиях голода, обесцененного рубля и парализованной промышленности отдаленное планирование было бы фантазией. Он концентрировался на строительстве двух или трех небольших электростанций, которое уже началось. А в прочем, на партсъезде и на заседаниях, в статьях и письмах он атаковал змею бюрократизма, душившую в своих кольцах партию и советское государство.

Перед съездом собрался пленум ЦК. Ленин просил, чтобы его освободили от участия в пленуме по болезни («и заседания на пленуме и доклада на съезде я не осилю»), но продиктовал подробный план своего доклада и представил его на одобрение ЦК, которое не заставило себя ждать8.

Партийный съезд представлял собою высшую политическую власть в России, если только кто-нибудь не узурпировал этой власти. Ленину ее узурпировать не приходилось, он сам был ее воплощением, авторитет его в партии был непререкаем. Сочетание авторитета и власти делало его всемогущим. Он верил во всемогущество государства. Вот какие инструкции дал он наркомюсту Курскому по поводу гражданского кодекса: «Не идти слепо за Наркоматом иностранных дел. Не угождать Европе… не выпустить из своих рук ни малейшей возможности расширить вмешательство государства в «гражданские» отношения»9. Но Ленин обладал не только властью и авторитетом. Во многих сердцах он пробуждал и привязанность. Окруженный этой привязанностью, в зените своей власти и авторитета, Ленин выступал на XI съезде РКП, заседавшем с 27 марта по 2 апреля 1922 года. Это был последний партсъезд, на котором ему довелось присутствовать.

На съезде участвовало 687 делегатов, из них 522 — с решающим и 165 — с совещательным голосом. Они представляли 532000 членов партии. Во второй половине 1921 года 169748 человек, или 24,8 % всех, членов, было вычищено из партии за идеологические ошибки, взяточничество, бытовое разложение и прочие грехи10.

В то время партсъезды еще не превратились в массовые сборища, какими они были в дни Сталина и Хрущева, и обсуждения и дискуссии были еще возможны. В президиум съезда были избраны — в том порядке, в котором они были выдвинуты, следующие лица: Ленин, Троцкий, Зиновьев, Каменев, Сталин, Молотов, Томский — и еще 12 человек. В секретари съезда были избраны Енукидзе, Микоян и Киров. После разных формальностей и краткого спора о повестке дня с докладом от ЦК выступил Ленин. Он выступал на съезде уже раньше, когда открывал его от имени ЦК. В той первой двухминутной речи он сказал: «Первый год мы имеем возможность посвятить свои силы настоящим, главным, основным задачам социалистического строительства». Несмотря на голод и разорение, сказал он, если партия сохранит единство, то она все трудности преодолеет. «Во всем мире коммунистическое движение растет, если далеко не так быстро, как обкидали те из нас, которые мерили его темпом времени войны и времени ее окончания, то во всяком случае солидно, прочно, широко, глубоко. И если мы в сотрудничестве с коммунистическими партиями, которые теперь имеются уже во всех или, за ничтожным изъятием, во всех странах мира, если мы сумеем трезво оценить свое положение и не побоимся сознать свои ошибки, то из всех этих трудностей мы выйдем победителями».

Это было, так сказать, предисловие. Перед тем как прочесть большой доклад, Ленин вынул из жилетного кармана часы, поглядел на них, намотал их цепочку на палец и только тогда начал говорить — начал он с замечаний о еще не открывшейся Генуэзской конференции, за успех которой не ручался, что, впрочем, его не печалило: «Через Геную, если достаточно сообразительны и не слишком упрямы будут наши тамошние собеседники, мимо Генуи, — если им вздумается упрямиться. Но цели мы достигнем!» «Ведь самые неотложные, насущные, практические и резко обнаружившиеся за последние годы интересы всех капиталистических держав требуют развития, упорядочения и расширения торговли с Россией».

Затем он перешел к обзору внутреннего положения. «Главным вопросом является, конечно, новая экономическая политика». Эта политика служит испытанием смычки между городом и деревней. Этой смычки раньше не было. «Есть ли она теперь? Еще нет». «Мы без предрассудков, трезвыми глазами подходим к нашей величайшей в мире задаче… Мы строим свою экономику с крестьянством. Мы должны ее переделывать неоднократно и устроить так, чтобы была смычка между нашей социалистической работой по крупной промышленности и сельскому хозяйству и той работой, которой занят каждый крестьянин… Наша цель… — доказать, что мы ему умеем помочь… Либо мы это докажем, либо он нас пошлет ко всем чертям. Это совершенно неминуемо… Крестьянин в своей массе живет, соглашаясь: «ну, если вы не умеете, мы подождем, может быть, вы и научитесь». «Но этот кредит, — предостерегал Ленин, — не может быть неисчерпаемым». Приближается момент, когда крестьяне «спросят наличными». Движение вперед будет «неизмеримо, бесконечно медленнее, чем мы мечтали».

«Второй… урок» нэпа, указывал Ленин, «это — проверка соревнованием государственных и капиталистических предприятий». Дореволюционный капиталист, нехотя признал Ленин, «умел снабжать». «Он это делал плохо, он это делал грабительски, он нас оскорблял, он нас грабил. Это знают простые рабочие и крестьяне, которые не рассуждают о коммунизме, потому что не знают, что это за штука такая. «Но ведь капиталисты все же умели снабжать, а вы умеете? Вы не умеете». Ведь вот какие голоса в прошлом году весною… слышались… Мы хозяйничать не умеем. Это за год доказано. Я бы очень хотел взять пример нескольких гострестов (если выражаться этим прекрасным русским языком, который так хвалил Тургенев) и показать, как мы умеем хозяйничать. К сожалению, по ряду причин, в значительной степени по болезни, этой части доклада я не мог разработать и только должен ограничиться выражением своего убеждения, основанного на наблюдении того, что происходит. За этот год мы доказали с полной ясностью, что хозяйничать мы не умеем… Либо в ближайший год мы докажем обратное, либо Советская власть существовать не может. И самая большая опасность — что не все это сознают… Но вот вещь, которую приходится нам проделывать в экономике: теперь выдержать соревнование с простым приказчиком, с простым капиталистом, купцом, который к крестьянину пойдет и не будет спорить о коммунизме — представьте себе: не станет спорить о коммунизме, — а станет спорить: что ежели нужно достать, правильно сторговать, суметь построить, то я-то построю дорого, а, может быть, коммунисты построят дороже, если не в десять раз дорожке. Вот какая агитация представляет теперь суть дела, вот в чем корень экономики… коммунист, революционер, сделавший величайшую в мире революцию, он, на которого смотрят если не сорок пирамид, то сорок европейских стран, с надеждой на избавление от капитализма, — он должен учиться от рядового приказчика…»

Третьим вопросом был вопрос о государственном капитализме. «Жаль, что на съезде нет тов. Бухарина, — заметил Ленин (Бухарин был за границей), — хотелось бы мне с ним немного поспорить, но лучше отложу до следующего съезда. По вопросу о государственном капитализме, думается мне, вообще наша пресса и вообще наша партия делают ту ошибку, что мы впадаем в интеллигентщину, в либерализм, мудрим насчет того, как понимать государственный капитализм, и заглядываем в старые книги. А там написано совершенно не про то: там написано про тот государственный капитализм, который бывает при капитализме, но ни одной книги нет, которая была бы написана про государственный капитализм при коммунизме. Даже Маркс не догадался написать ни одного слова по этому поводу и умер, не оставив ни одной точной цитаты и неопровержимых указаний. Поэтому нам сейчас приходится выкарабкиваться самим». Без готовой цитаты из Маркса Ленин чувствовал себя потерянным, но зато он был свободен, он мог говорить, что государственный капитализм при коммунизме не похож на государственный капитализм при капитализме. В России «государство — это рабочие, это — передовая часть рабочих, это — авангард, это — мы». В других же странах государство это — капиталисты.

Но Ленин тут же вынужден противоречить самому себе: «А вот мы год пережили, государство в наших руках, — а в новой экономической политике оно в этот год действовало себя по-нашему? Нет… А как оно действовало? Вырывается машина из рук: как будто бы сидит человек, который ею правит, а машина едет не туда, куда ее направляют, а туда, куда направляет кто-то, не то нелегально, не то беззаконное, не то бог знает откуда взятое, не то спекулянты, не то частнохозяйственные капиталисты, или те и другие, — но машина едет не совсем так, а очень часто совсем» не так, как воображает тот, кто сидит у руля этой машины».

Государство сидело за рулем, но не правило. Правил частный капиталист. Государственный капитализм остается капитализмом даже без частного предпринимательства, а в дни Ленина, когда капиталисты правили исподтишка государственной машиной, он и подавно был таковым. У Маркса Ленин не нашел «неопровержимых указаний» по вопросу о государственном капитализме при коммунизме. Зато Маркс оставил анализ капитализма и нашел, что заработная плата, деньги, рыночное хозяйство суть характерные признаки капитализма. Термины «социализм», «коммунизм» трудно определить, экономически они ничего не значат. Рабочий на советском заводе и рабочий на капиталистическом заводе оба работают за плату и приобретают товары на заработанные деньги, причем в передовой западной стране рабочий может купить больше, потому что стоимость советской государственно-бюрократической машины превышает стоимость буржуазного государства и капиталистический барыш вместе взятые, а главное потому, что отсталая советская экономика, ориентирующаяся на продукцию, тратит на капиталовложения более высокий процент национального продукта, чем развитые капиталистические системы, ориентирующиеся на потребителя. Когда-нибудь отсутствие равновесия между капиталовложениями и потреблением в Советском Союзе изменится, определенные изменения в этой области уже наблюдаются, но все-таки решающую роль играет рынок, а рыночное хозяйство остается капиталистическим хозяйством, независимо от того, какая доля промышленности принадлежит государству. Ленин же совершенно бездоказательно утверждал, что с природой государства изменяется природа государственного капитализма.

«Теперь я перейду к вопросу об остановке отступления, — продолжал Ленин свой доклад —…Мы должны теперь сказать от имени партии: — достаточно! Та цель, которая отступлением преследовалась, достигнута… Отступление штука трудная, особенно для тех революционеров, которые привыкли наступать… особенно, если они окружены революционерами других стран, только и мечтающими о том, чтобы начать наступление. Видя, что мы отступаем, некоторые из них даже непозволительным образом и по-детски расплакались, как это произошло на последнем расширенном Исполкоме Коминтерна… Самая опасная штука при отступлении — это паника… Когда происходит такое отступление с настоящей армией, ставят пулеметы, и тогда, когда правильное отступление переходит в беспорядочное, командуют: «Стреляй!» И правильно». В этой связи Ленин напомнил о рабочей оппозиции. «Перестаньте умничать, — посоветовал он, — рассуждать о нэпе, стихи пускай себе поэты пишут, на то они и поэты». (Некоторые поэты жаловались на то, что восстановлена торговля.) «Но, экономисты, не рассуждайте о нэпе, а увеличивайте число этих (смешанных) обществ…» Таких обществ, где партнерами были советское государство и свои или иностранные капиталисты, основано уже восемнадцать, заявил Ленин, но всему мешают бесконечные обсуждения и комитеты. «Из сотни комитетов нашей партии и пять комитетов не сумеют показать практические свои результаты». Тут Ленин рассказал притчу о французских консервах.

«МПО нужно было закупить консервы. Явился для этого французский гражданин. Не знаю, делал ли он это в интересах международной политики и с ведома руководителей Антанты, или вследствие апробации Пуанкаре и других врагов Советской власти (я думаю, наши историки разберутся в этом после Генуэзской конференции), но факт, что французская буржуазия принимала участие не только теоретически, но и практически, так как представитель французской буржуазии оказался в Москве и продавал консервы. Москва голодает, летом будет голодать еще больше, мяса не привезли и — по всем известным качествам нашего

Наркомпути — наверное не привезут. Продают мясные консервы (но если они не совсем сгнили, конечно, — это покажет еще будущее расследование) на советские деньги. Чего же проще?» (Зачем французу потребовались советские деньги — 160 миллиардов рублей, — Ленин не объясняет. Может быть, он хотел приобрести советское сырье.)

Несмотря на голод и на то, что француз назначил приемлемую цену, нарком внешней торговли Красин не решился заключить сделку, не посоветовавшись с Каменевым, который поставил вопрос о ней на заседании Политбюро. «Конечно, — съехидничал Ленин, — без Политбюро ЦК РКП как же это русские граждане могут такой вопрос решить! Представьте себе: как это могли бы 4700 ответственных работников (это только по переписи) без Политбюро ЦК решить вопрос о закупке предметов продовольствия за границей. Это, конечно, представление сверхъестественное… Когда я впервые об этом услышал, я написал письменное предложение в ЦК: по-моему, всех, кроме членов ВЦИК, которые, вы знаете, неприкосновенны, всех, кроме членов ВЦИК, из московских учреждений посадить в худшую московскую тюрьму на 6 часов, а из Внешторга — на 36 часов…Просто обычное русское интеллигентское неумение практически дела делать — бестолковщина и безалаберщина… Это дело типичное. И отнюдь не только в столичном городе Москве… Любой приказчик, выдержавший школу крупного капиталистического предприятия, этакую вещь делать умеет, а 99 сотых ответственных коммунистов не умеют…»

Потом Ленин рассказал о случае на Украине, в Донбассе. Возникли трения между «Кимкой» — комиссией по использованию мелких копей — и между ЦККП — Центральным правлением каменноугольной промышленности. Кремлевский ЦК решил «не убирать руководящих кругов» Донбасса, а если будут трения, то затребовать все факты, чтобы их расследовали в Москве. «Украина — независимая республика, это очень хорошо, но в партийном отношении она иногда берет — как бы повежливее выразиться? — обход… Кончилось тем, что на Украине был партийный съезд… Видимо, там была интрига и всяческая каша, и Истпарт не разберется даже и через 10 лет, если этим займется. Но получилось фактически, что, вопреки единогласным директивам ЦК, эта группа» донецких руководителей «оказалась смененной другой группой…»

Мораль притчи о консервах была: побольше инициативы. Мораль басни об угле: поменьше инициативы.

Выхода из этой дилеммы, как признавался Ленин, не было, потому что правительственная партия была одна и никто не мог помешать члену ее жаловаться в Политбюро или обращаться в Политбюро с мельчайшими вопросами.

На самом деле, Политбюро во время болезни Ленина намеренно игнорировало или отменяло решения Совнаркома. Все больше и больше вопросов переходило в ведение Политбюро. Впоследствии это облегчило монополизацию власти одним из членов Политбюро — И. В. Сталиным.

Чтобы предотвратить полную утрату полномочий правительством, Ленин предложил съезду, чтобы все вопросы. в первую очередь поступали в Совнарком, где заместители Ленина, Рыков и Цюрупа, постараются «подтянуть» работу наркоматов. Впрочем, Ленин тут же обмолвкой намекнул, что дело не выйдет: «У нас 18 наркоматов, из них не менее 15-ти — никуда не годны». Раз 15 наркоматов никуда не годны, решения за них придется принимать Политбюро. Но, может быть, именно гегемония Политбюро была одною из причин негодности наркоматов? Над этой дилеммой Ленин не задумывался, хотя и сказал в заключение: «Надо сознать и не бояться сознать, что ответственные коммунисты в 99 случаях из 100 не на то приставлены, к чему они сейчас пригодны, не умеют вести свое дело и должны сейчас учиться. Если это будет признано, и раз есть у нас достаточная к этому возможность, — а, судя по общему международному положению, у нас хватит времени на то, чтобы успеть выучиться, — это надо сделать во что бы то ни стало».

Бурные аплодисменты.

Председатель объявляет заседание закрытым и назначает новое на 6 часов вечера.

Тех, кто знакомы с протоколами партийных съездов в дни Сталина и Хрущева, не может не удивить резкая критика, которой делегаты XI съезда подвергли доклад Ленина. Выступающим в прениях по регламенту предоставлялось 15 минут. Первым выступил Н. А. Скрыпник, член партии с 1897 года, виднейший руководитель КП(б)У и член советского правительства Украины (ликвидированный в 1933 году и позже реабилитированный). К сожалению, сказал он съезду, Ленин в своем докладе вовсе не затронул вопроса об отношении более развитых капиталистических стран к отсталым. «А сказать необходимо… что партия остается представителем освобождения всех трудящихся масс на всем земном шаре, что она является искрой, бросаемой в пороховой погреб порабощенного Востока, всех колониальных стран. Но, проводя эту линию вне советской территории, мы эту свою работу можем выполнить только в том случае, если мы полностью будем проводить эту политику и внутри советской территории». Мимоходом брошенное замечание Ленина «Украина — независимая республика, это очень хорошо, но…» шокировало Скрыпника. Он напомнил съезду о старом лозунге «единой и неделимой России».

Тут Соломон Лозовский воскликнул с места, перебив Скрыпника: «Единая неделимая РКП».

«Благодарю за разъяснение, — ответил Скрыпник, — но мы имеем перед собою вполне определенное явление как в отношении Украины, так и других советских республик. Имеется тенденция к ликвидации той государственности рабочих и крестьян, которая добыта силою рабочих и крестьян этой страны. Вопрос о ликвидации рабоче-крестьянской государственности Украины также ставится здесь отдельными сторонниками сменовеховцев…» Скрыпник просил разъяснения от ЦК. Он видел нарождающийся конфликт между русским централизмом, выдававшим себя за федерализм, и стремлением национальных меньшинств к большей автономии в своих внутренних делах, таких, например, как вопрос о Донецких копях, в которых добывался уголь, необходимый для всероссийской экономики.

«В своем докладе т. Ленин уделил, кажется, слишком мало места оценке международных отношений», — заметил следующий участник прений, старый член партии и участник штурма Зимнего В. А. Антонов-Овсеенко. Он подверг сомнению слова Ленина о том, что капиталистическим странам необходимо торговать с Россией. «Эта перспектива слишком оптимистически нарисована… мы находимся, и на долгое время, до развития мировой революции, несомненно долженствующей иметь место, будем находиться в положении осажденной крепости, ни в коем случае не возлагая сколько-нибудь серьезных надежд на существенную помощь заграничного капитала». Эти слова оказались гораздо более реалистическими, чем ленинский прогноз.

Антонов-Овсеенко затронул и крестьянский вопрос: «В деревне растет кулацкое засилье, кулаки начинают скупать земли у беднейших крестьян». Он привел слова Энгельса относительно крестьянских войн в Германии: «Чрезвычайное горе тому вождю, который приходит к власти в ту пору, когда классовые и материальные условия движения не подготовлены к тому, чтобы обеспечить в должной мере эту власть. Тогда этому вождю приходится проводить в жизнь не идеи своего класса… а то, к чему материальные условия подготовили, т. е. проводить в жизнь желания и линию классовую, с которой он расходится…» Антонов позже стал троцкистом, а еще позже, работая в Наркоминделе, попал во время гражданской войны в Испанию. В 1939 году его постигла судьба большинства советских работников, вернувшихся из Испании: расстрел. Последние его слова на XI съезде были: «…подтянуть животы, напрячь мускулы, чтобы выйти из тяжелого положения, опираясь на собственные силы и ресурсы, не ожидая от смычки с капитализмом каких-нибудь реальных результатов».

Затем слово было предоставлено Д. Б. Рязанову. Делегаты ожидали фейерверка. Он заведовал Институтом Маркса-Энгельса и был авторитетом по социалистическим отцам церкви, но, будучи оппозиционером par excellence, подвергал Ленина почтительной, но от этого не менее суровой критике. Все, которым приходится выступать с критикой ЦК, сказал он (заметив в скобках: «Я, боже сохрани, далек от оппозиции»), попадают в затруднительное положение. «Наш ЦК совершенно особое учреждение. Говорят, что английский парламент все может; он не может только превратить мужчину в женщину. Наш ЦК куда сильнее: он уже не одного очень революционного мужчину превратил в бабу, и число таких баб невероятно размножается…

Тов. Ленин пришел к одному заключению: Коммунистическая партия для всего того нового положения, в котором приходится работать, абсолютно не годится». В чем же дело? — спрашивает Рязанов — и отвечает: ЦК нарушил все начала партийной демократии. «Пока партия и ее члены не будут принимать участия в коллективном обсуждении всех этих мер, которые проводятся от ее имени, пока эти мероприятия будут падать, как снег, на голову членов партии, до тех пор у нас будет создаваться то, что т. Ленин назвал паническим настроением… Тов. Ленин сегодня сказал, что мы ставим точку этому отступлению. Я слышал об этой точке, но я не знаю, где поставили эту точку…Перестали отступать, — где мы перестали?.. Это надо сказать, а это не было сказано». Рязанов попрекал Ленина еще и тем, что тот чересчур ругает пролетариат: «если этот пролетариат все еще состоит в значительной части из шкурников… то является вопрос: на что мы будем опираться?» Он высказал надежду, что все рабочие, «которые остались еще у нас на крупных предприятиях», войдут в компартию. За этими его словами последовали аплодисменты.

Не понравилось Рязанову и то, что Ленин сказал о международных делах. Ленин говорил, что слишком много внимания уделяется в прессе Генуэзской конференции. Наоборот, возразил Рязанов, «надо поступать, так, как поступал Ллойд-Джордж, как поступает Пуанкаре…» Они, утверждал Рязанов, создают у себя в тылу «армию» общественного мнения, «опираясь на которую они станут делать как можно меньше уступок». Рязанов предложил поднять агитацию на всех заводах и фабриках России с такой же целью.

Во время прений Ленин, сидя в президиуме, или с краю сцены, на ступеньках, делал заметки. Прения продолжались весь день 27 марта и возобновились 28-го. Некоторые выступления отличались удивительной прямотой. Украинский делегат Мануильский, позже, на посту секретаря ИККИ, ставший примером ортодоксального служаки, сказал по поводу Донецкой истории: «Тов. Ленин недостаточно информирован». С. П. Медведев из Рабочей оппозиции сказал: «Лучшие партийные работники, подавая в коммунистические ячейки заявления о выходе, заявляют, что они чувствуют себя в нашей партии на положении голосующей куклы». Ленин, прибавил он, занят крестьянством, пытается выиграть на свою сторону крестьянство, а о рабочем классе забывает. Профсоюзный работник В. В. Косиор сказал, что Политбюро само — «тянет к себе много из тех вопросов, которыми ему заниматься незачем». «Я знаю из опыта своей работы в Москве, как Политбюро, по собственной инициативе, все время тащило к себе вопросы, вроде того, кому быть заместителем в том или другом отделе ВЦСПС». Политбюро вовсе не вынуждено заниматься покупкой консервов, прибавил он. Оно само настаивает на том, чтобы заниматься такими мелкими вопросами.

Затем в защиту Ленина выступил Троцкий. Некоторые из ошибок и трудностей, сказал он, объясняются тем, что русская революция — первая социалистическая революция в мире. «Если бы мы выступили на арену социальной революции не как первая страна, а как вторая, если бы в Германии или, скажем, во Франции пролетариат сейчас был у власти, если бы нам не грозили удары со стороны империализма, — какова бы была наша хозяйственная политика?.. Мы конфисковали бы только те предприятия, которые могли бы при данном положении наших организационных средств и сил организовать… Мы оставляли бы до поры до времени в средних предприятиях частный капитал». Но «мы были окружены врагами. Чем были капиталисты и директора на каждой фабрике и на каждом заводе? Это были ячейки мировой контрреволюции».

Троцкий вспомнил, как в начале революции являлись делегации с уральских заводов. «У меня щемило сердце: «Что мы сделаем? — Взять-то мы возьмем, а что мы сделаем?» Но из бесед с этими делегациями выяснилось, что меры военные абсолютно необходимы». Иначе правление предприятий превратилось бы в «ячейку контрреволюции». «С точки зрения отвлеченно-хозяйственной можно сказать, что та наша политика была ошибочна… с точки зрения политической и военной в широком смысле слова она была абсолютно необходимой».

Для Троцкого военный коммунизм был не попыткой ввести социализм, а военной необходимостью. У большевиков просто не было иного выхода, и нет смысла оправдывать ужасы военного коммунизма тем, что он был якобы попыткою социализма. Но с того момента, как гражданская война кончилась, Троцкий предложил отменить военный коммунизм. Ленин и другие дали ему отпор. Из тщеславия — или из чувства неуверенности в себе, — но Троцкий теперь напомнил съезду о том, что он когда-то внес верное предложение и предложение это не было принято: «Где же может начинаться ошибка? Тут были разногласия, возвращаться к которым нет никакого смысла. Когда можно было перейти к продовольственному налогу — на 6 месяцев раньше или на год раньше?» Троцкий намекал, что целый год был потерян, потому что его не послушали вовремя.

Шляпников во время дискуссии спросил, не является ли нэп маневром. Троцкий согласился: «Отступление — это маневр. Отменяет он программу? Не отменяет. Вносит изменения в методы? Да, глубочайшие изменения вносит».

Шляпников обратился с жалобой в Коминтерн. «Шляпников, безусловно, вправе был это сделать», — отметил Троцкий. Но этим шагом он поставил себя по отношению к партии в положение «мы» и «они», «как если бы у вас была какая-либо другая партия в запасе!..» Шляпников ушел в оппозицию, и теперь, как возмущенно указывал Троцкий, его цитируют эмигрантские публицисты.

«Во время перерыва ко мне подошел товарищ, которого я знаю давно, по разным фронтам, как одного из лучших наших работников, и сообщил, что у него на Волге умерли с голода мать и сестра. Такие случаи вряд ли редки!..Я спрашиваю его: «Как же так, товарищ, — неужели вы не нашли пути оказать им помощь?» А он отвечает: «Я и сам не знал». Вот факт. Факт, конечно, глубоко трагичный. Да, тут наша коснорукость, неуменье, наша проклятая почта…» «Но поставьте себя в положение «мы» и «они», — добавил Троцкий, — с одной стороны, дескать, ЦК, а с другой стороны — вот какие факты происходят. Это уже будет значить — бедственное положение страны эксплуатировать для знамени, которое может стать знаменем Кронштадта — только Кронштадта!»

Эту демагогию Троцкого слушатели вознаградили аплодисментами. Время его истекло, и председательствующий Томский попросил у съезда разрешения продлить время оратору. Раздались голоса: «Просим! Просим!» Троцкому было дано еще четверть часа.

«Основой успехов в мирное время является «специализация, — подчеркнул Троцкий, — специализация, которая состоит из обучения деталям и мелочам определенной профессии… Это есть основа всего!.. Ясное дело, что партия… не может решать всех вопросов. Каждый хозяйственный вопрос сложен. Но сплошь и рядом считают, что если этот сложный вопрос внести в Губком, или в Оргбюро, или в Политбюро" ЦК, он сразу станет простым. Считается, что тот самый хозяйственник, который не справлялся со своей хозяйственной работой, когда заведовал губсовнархозом, в случае его назначения секретарем губкома получает помазание благодати… В результате такого отношения к хозяйственным вопросам губком становится недифференцированным, нерасчлененным, неспециализированным аппаратом, вечно спешащим, торопливым советским аппаратом. При этом то, что есть худшего в бюрократизме, т. е. отношение к делу без знания существа дела, а подход с точки зрения только формы дела, неизбежно просачивается в партийный аппарат… Одновременно обезличиваются и советские органы. Ни один работник ни на одном посту не считает, что он отвечает за это… Более упрямый, более твердый работник на своем посту знает, что губком сейчас же этот практический вопрос перерешит, и — у него опускаются руки».

Это был проницательный анализ как существовавшей тогда ситуации, так и почти неискоренимого свойства системы, при которой одна политическая партия вынуждена решать все, даже самые мелкие экономические и иные вопросы. «Партия правящая, — говорил Троцкий, — не значит вовсе партия непосредственно управляющая всеми деталями дела!»

Ленин разделял эти взгляды, но он с Троцким создали такое партийное государство, что были не в состоянии предотвратить вмешательство партии во все дела — от консервов до угля или детских колясок. После съезда роль партии в хозяйственных делах только усилилась.

Относительно необходимости уступок крестьянству между Троцким и Лениным разногласий тоже не было. «Подавляющая часть наших красноармейцев — в жизни заурядные крестьяне, — утверждал Троцкий, — и они говорят: «Дайте нам свободный рынок»… Но… если на нас снова будет наступать вся европейская или мировая буржуазия, мы опять введем, может быть, военный коммунизм, как мы его привыкли называть, — и более беспощадный, чем во время минувшей гражданской войны. Но это будет уже в результате полного срыва нынешней нашей линии хозяйства, которая рассчитана на долгий период мирного существования, мирного делового сотрудничества с буржуазными странами».

Такова была советская линия после установления нэпа.

По окончании прений с ответом выступил близоруко щурящийся на свои заметки Ленин. Начал он с вопроса о государственном капитализме и ошибок выступавшего незадолго перед этим Преображенского (соавтора — вместе с Бухариным — популярной «Азбуки коммунизма»). «Госкапитализм есть капитализм, — говорил Преображенский, — и только так понимать можно и должно». «Я утверждаю, — отвечал Ленин, — что это есть схоластика… Государственный капитализм, это — капитализм до такой степени неожиданный, никем абсолютно непредвиденный, — ведь никто не мог предвидеть того, что пролетариат достигнет власти в стране из наименее развитых… Капитализм, который мы допустили, необходимо было допустить… Споры, которые в литературе до сих пор поднимались о государственном капитализме, споры эти, в лучшем случае, могут войти в исторический учебник… государственный капитализм у нас теперь не тот, о котором писали немцы. Это — капитализм, допущенный нами. Верно это или нет? Все знают, что это верно!..И тут было верно указано, что мы должны были считаться с крестьянством, как с массой, и дать ему свободную торговлю. Всякий разумный рабочий понимает, что это необходимо для пролетарской диктатуры… Если крестьянину необходима свободная торговля в современных условиях и в известных пределах, то мы должны ее дать, но это не значит, что мы позволим торговать сивухой. За это мы будем карать. Это не значит, что мы разрешим торговать политической литературой, которая называется меньшевистской и эсеровской и которая вся содержится на деньги капиталистов всего мира… Конечно, капитализм мы допускаем… Без этого крестьянин жить и хозяйничать не может…»

Наконец, делегатам стало ясно, что, когда Ленин говорит о государственном капитализме, он имеет в виду частную торговлю. Крестьянка приходит на вокзал с дюжиной яиц в корзинке и находит покупателей. Московский нэпман покупает в деревне поросенка и перепродает его частному мяснику в городе. Все они капиталисты, деятельность которых государство «допускает». Преображенский назвал такое положение вещей капитализмом. Ленин называл такое положение государственным капитализмом, потому что это капитализм, разрешенный государством. Может быть, он употреблял термин «государственный капитализм» по отношению к частному капитализму, чтобы сделать его неприменимым к советской экономической системе, которую он называл «социализмом».

Но что, если яйцами, хлебом, гвоздями или свечами станет торговать само государство? Что, если государство будет производить, скажем, валенки, и будет их отправлять на продажу? Будет ли это государственным капитализмом? Об этом виде экономической деятельности на съезде никто не говорил. Дискуссия велась о крестьянской частной торговле. Ленин ее считал государственным капитализмом. Он назвал ее «капитализмом, который мы допустили». Это был, конечно, капитализм частный. Практический Ленин, повинуясь обстоятельствам, вынужден был разрешить возвращение частного капитализма. Но Ленин — идеолог и пропагандист не хотел предоставить своим оппонентам и всему миру это удовлетворение, признав в дискуссии, что частный капитализм вернулся. Таким образом, Ленин посеял ту путаницу в терминологии, которая господствует и по сей день.

Но еще гораздо раньше, в речи, произнесенной 29 апреля 1918 года, Ленин высказался очень ясно. Тогда он говорил о «государственно-капиталистических предприятиях», которыми управляют буржуазные спецы, работающие под надзором советского правительства. Такой государственный капитализм он назвал шагом вперед. В мае 1918 года опять Ленин подчеркнул различие между частным капитализмом, государственным капитализмом и социализмом, объяснив, что борьба шла не между государственным капитализмом и социализмом, а между мелкой буржуазией и частными капиталистами, с одной стороны, и государственным капитализмом и социализмом, с другой.

Как же тогда мог частно-капиталистический нэп быть государственным капитализмом? Только правительственные, национализованные предприятия можно считать государственно-капиталистическими, а их было очень мало в России в 1922 году, — большая часть заводов стояла.

Дело в том, что продуктивное использование капитала есть капитализм, а две главные его формы это государственная и частная. В большинстве «капиталистических» государств сосуществуют обе формы.

В своем докладе съезду Ленин сказал, что, когда бегство становится беспорядочным, в тылу приходится ставить пулеметы. Во время прений вождь рабочей оппозиции Шляпников пожаловался, что пулеметы наведены на оппозицию. «Бедный Шляпников, — саркастически возразил ему Ленин, — Ленин собрался на него пулеметы наставлять. Речь идет о партийных мерах воздействия, а вовсе не о каких-то пулеметах. О пулеметах речь идет для тех людей, которые у нас теперь называются меньшевиками, эсерами и которые делают выводы о том, что вы, мол, говорите об отступлении к капитализму, и мы говорим то же, мы с вами согласны! Мы это слышим постоянно, и за границей идет гигантская агитация, что большевики хотят меньшевиков и эсеров держать в тюрьмах, а сами допускают капитализм. Конечно, капитализм мы допускаем… Без этого крестьянин жить и хозяйничать не может. А без эсеровской и меньшевистской пропаганды он, русский крестьянин, мы утверждаем, жить может. А кто утверждает обратное, то тому мы говорим, что лучше мы все погибнем до одного, но тебе не уступим! И наши суды должны все это понимать. Когда мы переходим от ВЧК к государственно-политическим судам, то надо сказать на съезде, что мы не признаем судов внеклассовых. У нас должны быть суды выборные, пролетарские, и суды должны знать, что мы допускаем. Члены суда должны твердо знать, что такое государственный капитализм».

Беда с Преображенским, продолжал Ленин, что «он теоретик… пропагандист, который занят разными мерами, направленными к тому, чтобы пропагандировать. Все знают и ценят эту сильную сторону, а, когда он подходит с точки зрения политической и административной, выходит нечто чудовищное». Преображенский предложил создать новый партийный орган, Экономическое бюро, которое функционировало бы наряду с Политбюро, занимавшимся политическими вопросами, и Оргбюро, в ведении которого были вопросы организационные. «Экономбюро создать?! — воскликнул Ленин. — Ведь только что все говорили и согласились, и получилось полное единогласие (а это очень важно: от этого единства и действие зависит), что аппараты партийный и советский следует размежевать».

Единодушие единодушием, а история историей, — история же показывает, что несмотря на единодушие XI партсъезда в марте — апреле 1922 года, партийный и советский аппараты не были размежеваны, а, наоборот, партийный аппарат проглотил правительственный. Ленинское размежевание функций стало фикцией.

Ленин видел, в чем было дело, когда говорил о размежевании партии и правительства: «Сделать это страшно трудно, — людей нет! Вот Преображенский здесь легко бросал, что Сталин в двух комиссариатах. А кто не грешен из нас? Кто не брал несколько обязанностей сразу? Да и как можно делать иначе?…в Наркомнаце… и Преображенский не мог бы назвать другой кандидатуры, кроме товарища Сталина. То же относительно Рабкрина. Дело гигантское. Но для того, чтобы уметь обращаться с проверкой, нужно, чтобы во главе стоял человек с авторитетом, иначе мы погрязнем, потонем в мелких интригах». Таким человеком Ленин считал Сталина.

Через несколько недель Ленин узнал, что Сталин предвидел для себя еще более блестящее будущее.

Возвращаясь к вопросу об Экономбюро, Ленин сказал: «Тов. Преображенский предлагает будто хорошую схему: с одной стороны — Политбюро, затем Экономбюро, Оргбюро. Но гладко это только на бумаге, а в жизни смехотворно! Я решительно не понимаю, как мог человек, у которого есть чутье к живой политике, после пяти лет существования Советской власти вносить и настаивать на таком предложении!.. Любой политический вопрос может быть организационным, и наоборот… Нельзя механически отделить политическое от организационного… Отделять организационные вопросы от политики нельзя. Политика — это концентрированная экономика».

Поэтому вся политическая, экономическая и организационная ответственность была централизована в Политбюро, которое выпускало указы и декреты для наставления послушных правительственных бюрократов. Ленин боролся с бюрократией, а сам не замечал ее под носом. Он хотел разделения между партией и государством, а между тем сосредоточил всю власть в Политбюро ЦК партии, которое позже прибрал к рукам его наследник Сталин.

На слова Косиора о том, что ЦК вмешивается в мелочи и назначает само даже третьеразрядных служащих, Ленин ответил, «что если у ЦК отнимается право распоряжаться распределением людей, то он не сможет направлять политику. Хотя мы и делаем ошибки, перебрасывая тех или иных людей, но все же я позволю себе думать, что Политбюро ЦК за все время его работы сделало минимум ошибок».

Право назначения служащих и в самом деле было ключом к всевластию. Этот ключ был в руках у Политбюро, назначавшего и крупных и мелких чиновников и чинуш — и в правительстве, и даже в профсоюзах. Что же оставалось от разделения партии и государства? Что оставалось от борьбы с бюрократией?

Свою отповедь Ленин окончил призывом к единству. Единство привело их к победе «над армиями всего мира», и в единстве они нуждались, чтобы выиграть сражение с бюрократией.

Больше Ленин на съезде не выступал до самого закрытия. При закрытии, 2 апреля, он произнес заключительную, очень короткую речь: «Товарищи! Мы подошли к концу работ нашего съезда. Первое отличие, которое бросается в глаза при сравнении этого съезда с предыдущим, это — большая сплоченность, большее единодушие, большее организационное единство. Лишь небольшая часть одной части оппозиции прошлого съезда поставила себя вне партии». (Это — намек на исключенных членов бывшей Рабочей оппозиции.) «Революциям пролетариата, которые зреют во всех передовых странах мира, не удастся решить своей задачи без того, чтобы соединить уменье беззаветно бороться и наступать с уменьем отступать в революционном порядке… Теперь мы постановили признать отступление законченным». Рабочие должны теперь двигаться вперед «не иначе как вместе с крестьянством». «Такую задачу при данном международном положении, при данном состоянии производительных сил России, можно решить, лишь решая ее очень медленно, осторожно, деловито, тысячу раз проверяя практически каждый свой шаг. Если найдутся в нашей партии голоса, которые будут против этого архимедленного и архиосторожного движения, эти голоса будут одиноки». Перед партией стоял теперь период учебы, «год учебы», как сказал Троцкий о Красной Армии в 1922 году. Это относилось ко всем членам партии. «Объявляю XI съезд Российской коммунистической партии закрытым».

Спев «Интернационал», делегаты разошлись.

Сталин принялся за работу. На съезде он ни разу не выступил. Но в последний день съезда был избран новый ЦК, который 3 апреля выбрал новое Политбюро — уже не «пятерку», а «семерку», в которую входили Зиновьев, Каменев, Ленин, Рыков, Сталин, Томский, Троцкий; Бухарин, Калинин и Молотов были избраны кандидатами в члены Политбюро. Во время той же сессии ЦК, в присутствии Ленина, был избран Секретариат ЦК: Сталин, Куйбышев и Молотов. Генеральным секретарем ЦК избрали Сталина. Другим кандидатом на пост генсека был друг Троцкого Иван Никитич Смирнов, но Ленин поддержал кандидатуру Сталина. (Смирнов был расстрелян в 1936 году по приказу Сталина.)

Пост Генерального секретаря партии был новым постом. Ленин считал его временным мероприятием, связанным с его собственной болезнью. До 1919 года должности секретаря партии не было вообще. На VIII съезде, в марте 1919 года, секретарем был избран Н. Н. Крестинский, человек скромный, мягкий, без особого влияния, и сторонник Троцкого. На IX съезде в секретариат партии была выбрана тройка: Крестинский, Преображенский, Серебряков, все — друзья Троцкого. Но X съезд их заменил тремя сталинцами, Молотовым, Михайловым и Ярославским. А в апреле 1922 года член Политбюро Сталин согласился стать генсеком, сняв с себя обязанности наркома по делам национальностей и наркома Рабкрина. Сталин знал, что к власти можно прийти в России только через партию. В партии главенствовал Ленин, пока он был здоров, а секретарь поэтому играл второстепенную роль. Но Сталин рассчитывал, что в случае болезни или смерти Ленина генсек может стать хозяином в партии, т. е. диктатором России. Его расчеты оправдались. Сталин безраздельно господствовал в партии в течение 25 лет и истребил миллионы людей.

Примечания:

1 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 27. С. 156–165. В 35 т. 4-го изд. «Сочинений» последнее письмо (от 21 февраля 1922 г.) опущено, как видно, в связи с тем, что оно содержит резкую критику сталинского Рабкрина.

2 Там же. С. 155 и ред. материал на с. 517 и 584. См. также: Ленинский сборник. Т. 36. С. 395–396.

3 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 27. С. 180–190.

4 Ленинский сборник. Т. 36. С. 403–405.

5 Там же. С. 424–425.

6 Там же. С. 425–426.

7 Ленинский сборник. Т. 36. С. 432–433.

8 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 27. С. 207–208.

9 Ленинский сборник. Т. 35. С. 334–335.

10 Эти данные и все цитаты из протоколов съезда приводятся по книге: Одиннадцатый съезд РКП(б), март — апрель 1922 г. Стенографический отчет. М., 1961. Речи Ленина на съезде опубликованы в: Ленин R И. Сочинения. 2-е изд. Т. 27. С. 219–272.