Содержание материала

 

 

43. СОВЕТСКАЯ ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА

Ленин отвергал социологию, потому что она занималась индивидуальными случаями, а не классовыми закономерностями, и в свое время ругал народников за то, что они связывали социологию с «теоретически бессодержательными» доводами о роли личности в истории. Но когда члены коммунистической партии заболевали, не выдержав крутых поворотов советского курса, он рекомендовал «внимательно-индивидуализирующее отношение, часто даже прямое своего рода лечение по отношению к представителям так называемой оппозиции, потерпевшими психологический кризис в связи с неудачами в их советской или партийной карьере. Надо постараться успокоить их, объяснить им дело товарищески, подыскать им… подходящую к их психологическим особенностям работу». Проект ленинского постановления о психотерапии был принят на заседании Политбюро 26 октября 1920 года1. Когда политическое положение позволяло, Ленин пытался хозяйственно относиться к человеческим ресурсам режима. Уничтожая карьеры многих, он принимал меры, чтобы спасти некоторых.

Как руководителю гигантского предприятия, Ленину приходилось маневрировать. Летом 1920 года он послал Красную Армию в поход против Польши. Но с завоеванием других частей бывшей царской империи он советовал не торопиться. 27 ноября 1920 года Политбюро приняло составленное Лениным постановление: «Принять по отношению к Грузии, Армении, Турции и Персии максимально примирительную политику, т. е. направленную больше всего к тому, чтобы избежать войны». Грузией тогда правили ненавистные меньшевики, опиравшиеся на ненавистных англичан. Армянские националисты создали антикоммунистическое правительство в Ереване. Но Ленин предписал: «Не ставить своей задачей похода ни на Грузию, ни на Армению, ни на Персию». С призывами к такому походу выступали в Москве грузинские и армянские коммунисты. В Азербайджане Ленин советовал проводить «архиосторожную» политику (Красная Армия взяла Баку еще 27 апреля 1920 года). «Главной задачей признать охрану Азербайджана и прочное обладание всем Каспморем… выудить отовсюду максимальное количество мусульман-коммунистов для работы в Азербайджане»2.

В сентябре Зиновьев призывал к священной войне в Средней Азии, в ноябре Ленин советовал вести себя осторожно: государственные деятели не обязаны быть последовательны.

Но условия способствовали кое-каким успехам большевиков на востоке и на западе. Британскую интервенцию в Советской России объясняли по разному. Черчилль хотел свергнуть советы. Бывший вице-король Индии, британский иностранный секретарь лорд Керзон продолжал традиционную политику сдерживания «русского медведя» и сохранения британского влияния в Средней Азии. Советская революция позволила Англии распространить это влияние на Азербайджан и Грузию (позже англичанам осталась одна Грузия, так как советы овладели Баку).

Однако Англии надо было залечивать раны, нанесенные войной. На Керзона оказывали сильное политическое давление, от него требовали эвакуации британских войск из Грузии и Батума. В Англии происходили забастовки, на Парижской мирной конференции господствовало смятение, волнения охватили Индию, Ирландию и Египет. Ллойд Джордж решил сократить всемирные обязательства Британии. В 1919 году начальник генерального штаба сэр Генри Вильсон согласился эвакуировать Сибирь и Северную Россию, но решил «укрепить британские позиции на линии Батум — Баку — Красноводск — Мерв»3, Это была линия Керзона, одна из многих его линий. Со временем и эту линию пришлось сократить. Ллойд Джордж убеждал Италию прийти на смену англичанам в Грузии. Казалось, Рим готов был согласиться. Но этот план вызвал разногласия и способствовал падению кабинета Орландо. «Когда я принял руководство правительством в июне 1919 года, — пишет Франческо Нитти, — готовилась итальянская военная экспедиция в Грузию. Малочисленные английские войска уходили оттуда. С согласия союзников и, отчасти, по собственному желанию, Италия готовилась к большой военной экспедиции… Грузия — страна с необычайными естественными ресурсами», — необычайное преувеличение! — «и считалось, что она сможет предоставить Италии ряд сырьевых материалов, которых у Италии не было». Нитти наложил вето на эту экспедицию4.

2 сентября 1919 года вопрос был поставлен на обсуждение в британском кабинете. Керзон считал, что в Грузии надо оставить одну бригаду английских войск. Мильнер разделял его мнение, но Бонар Лоу, сэр Эдвард Монтэгю, Остин Чемберлен и сэр Генри Вильсон были против5.

Британский гарнизон покинул Батум 7 июля 1920 года, и город перешел к меньшевистской Грузинской республике.

Лишенная военной поддержки англичан, Грузия стала бы легкой добычей для большевиков, если бы Красная Армия не была занята поляками и Врангелем. В начале 1921 года руки у большевиков освободились. Троцкий требовал присоединения Грузии. Его поддерживали Сталин и Орджоникидзе, в которых горячая грузинская кровь и большевистская агрессивность сочетались самым удачным образом. Красная Армия вторглась в Грузию, и в феврале 1921 года меньшевистское правительство было свергнуто большевиками.

События в маленькой Грузии отражали общее положение: эра западной интервенции в Советской России приближалась к концу. Красин вел в Лондоне переговоры о торговле, долгах и кредитах. В Риге Иоффе прилагал усилия, чтобы заключить постоянный мирный договор с Польшей.

Иоффе был недоволен. ЦК каждый раз перебрасывал его с одного поста на другой. Он был устал и раздражен. Он пожаловался Ленину на ЦК в письме от 15 марта 1921 года, в котором явно отождествлял ЦК с Лениным лично. Ленин ответил 17 марта6: «Во-1-х. Вы ошибаетесь, повторяя (неоднократно), что «Цека, это я». Это можно писать только в состоянии большого нервного раздражения и переутомления». Ленин привел пример, когда «старый Цека», в который входил и сам Иоффе, «побил» его «по одному из гигантски важных вопросов». «Зачем же так нервничать, что писать СОВЕРШЕННО НЕВОЗМОЖНУЮ, СОВЕРШЕННО НЕВОЗМОЖНУЮ фразу, будто Цека, это я. Это переутомление.

Во-2-х. Ни тени ни недовольства Вами, ни недоверия к Вам у меня нет. Нет и у цекистов, насколько я их знаю, говорил с ними, видел их отношение к Вам.

Как же объяснить дело? Тем, что Вас бросала судьба. Я это видел на многих работниках… И Вас, как и довольно многих первейших работников, бросала судьба. Вы из первых и лучших дипломатов… Хладнокровно подумав, Вы увидите, что это правда.

Невыбор во Всецик? Спросите хоть Троцкого, сколько раз колебались принципиальные мнения и решения Цека об этом! Много раз! «Демократизм» заставлял обновлять максимально…

Мое личное мнение, вполне откровенно: 1) отдохнуть Вам надо серьезно… Обдумайте, не лучше ли за границей, в санатории. У нас плохо…

Отдохните. Приезжайте потом в Москву. Поговорим… Ваш Ленин».

С такими проблемами сталкивался не один верховный руководитель. Не были застрахованы от ню£ и большевистское вожди.

Захват Грузии и то смягчение международной обстановки, которое этот захват отражал, дали Москве большую маневренность во внешней политике. Обозревая положение в середине 1921 года Ленин мог отметить «известное равновесие сил… между буржуазным обществом, международной буржуазией в целом, с одной стороны, и Советской Россией — с другой. Но, конечно, равновесие лишь в ограниченном смысле… в отношении военной борьбы… равновесие, — разумеется, весьма неустойчивое». Передышка могла в любой момент прерваться, предупреждал Ленин, выступая с докладом о тактике РКП перед Третьим конгрессом Коминтерна. Усиление Красной Армии остается по-прежнему непосредственной задачей, говорил он. «В отношении же нашей практической политики, тот факт, что в международном положении наступило некоторое равновесие, имеет известное значение, но только в том смысле, что мы должны признать, что революционное движение, правда, подвинулось вперед, но что развитие международной революции не пошло так прямолинейно, как мы этого ожидали. Когда мы начинали, в свое время… мы думали: либо международная революция придет нам на помощь, и тогда наши победы вполне обеспечены, либо мы будем делать нашу скромную революционную работу в сознании, что, в случае поражения, мы все же послужим делу революции, и что наш опыт пойдет на пользу другим революциям… Еще до революции, а также и после нее, мы думали: или сейчас же, или, по крайней мере, очень быстро, наступит революция в остальных странах, в капиталистически более развитых, или, в противном случае, мы должны погибнуть». Эту мысль Ленин три раза повторил почти дословно на протяжении трех минут.

Затем Ленин посоветовал делегатам-коминтерновцам обратить внимание на «полтора или два миллиона… русских эмигрантов, которые рассеялись по всем заграничным странам». «В России нет ни одной деревни, где бы народ, где бы угнетенные не подверглись встряске. Несмотря на это, если мы хладнокровно оценим организованность и политическую ясность взглядов живущей за границей русской контрреволюционной эмиграции, мы убедимся, что классовое сознание буржуазии все еще выше классового сознания эксплуатируемых и угнетенных».

Ленин был пессимистически настроен.

Он не жалел темных красок: «Но кроме этого класса эксплуататоров, почти во всех капиталистических странах, — может быть, за исключением Англии, — существует класс мелких производителей и мелких земледельцев. Главный допрос революции заключается теперь в борьбе против этих двух последних классов… Крупных землевладельцев и капиталистов… мы могли просто экспроприировать и прогнать, — что мы и сделали… Но… в большинстве капиталистических стран эти классы (т. е. мелкие производители и земледельцы) представляют очень сильное меньшинство, приблизительно от 30 до 45 % населения. Если мы присоединим к ним мелкобуржуазный элемент рабочего класса, то выйдет даже больше 50 %. Их нельзя экспроприировать или прогнать…»

Неужели Ленин подвергал ревизии свою концепцию революции, намекая на то, что перспективы ее сужаются из-за роста средних классов и мелкобуржуазной прослойки в рабочем классе? Именно такой вывод Ленин подсказывает в следующем предложении: «Теоретически все марксисты хорошо и легко разрешали этот допрос; но теория и практика — две вещи разные, и разрешать этот вопрос практически или теоретически совсем не одно и то же. Мы определенно знаем, что делали большие ошибки… Во всяком случае, опыт, который мы проделываем, будет полезен для грядущих пролетарских революций, и они сумеют технически лучше подготовиться к разрешению этого вопроса». Как этот вопрос будет решен, Ленин указывать не стал.

Ленин довольно долго говорил об экономических трудностях Советов, о политических изменениях, и сослался на критику русской диктатуры со стороны западных социалистов. «По какому принципу должны мы действовать? — спросил он. — По принципу справедливости или большинства? Нет. Мы должны действовать практично. Мы должны произвести распределение (лишений) таким образом, чтобы сохранить власть пролетариата. Это является нашим единственным принципом».

От этого Ленин перешел к вопросу о концессиях. «Мы совершенно открыто признаем, мы не скрываем, что концессии в системе государственного капитализма означают дань капитализму. Но мы выигрываем время», чтобы провести электрификацию. «В германском плену крестьянин увидел и узнал, в чем реальная основа жизни, культурной жизни. 12 тысяч киловатт — очень скромное начало». Развитие тяжелой индустрии — единственный путь к сельскохозяйственному изобилию. Советская пропаганда воспринималась крестьянами очень легко. «Это является доказательством того, что широкие массы — как и в наиболее передовых странах — гораздо легче учатся на собственном опыте, чем из книг». В дни Кронштадтского восстания: «Брожение в крестьянстве шло очень сильное, среди рабочих также господствовало недовольство. Они были утомлены и изнурены. Ведь существуют же границы для человеческих сил. Три года они голодали, но нельзя голодать четыре или пять лет». Меньшевики и эсеры попытались нажить на этом положении политический капитал. Их лозунг был: «Советы без большевиков». «Мы должны продолжать беспощадную борьбу против этих элементов, — заявил Ленин. — Диктатура есть состояние обостренной войны. Мы находимся именно в таком состоянии… И мы говорим: «На войне мы поступаем по-военному: мы не обещаем никакой свободы и никакой демократии…» Вот, — сказал он в заключение, — то, что я хотел сказать товарищам о нашей тактике, о тактике Российской Коммунистической Партии»7.

Усталость, начало болезни, отсрочка мировой революции — все это обострило восприятия Ленина, он яснее увидел действительность, и решил дать Коминтерну урок превосходства практики над теорией. Он хотел, чтобы они поняли вопросы, стоявшие перед Россией, и ее отклонения от того курса, которого революционеры-догматики могли бы ожидать от революционной страны. Он знал, что в будущем коминтерновцам придется оправдывать и защищать множество отвратительных поступков Советского Союза во внутренних и международных делах. Он объяснял им, что управление государством требует жестокости и что никакие доктрины в этом отношении не помогут.

Согласно первоначальной идее III Интернационала, он должен был служить московской электростанцией, которая снабжала бы током сеть европейского и мирового коммунистического движения. От искры Коминтерна должна была загореться мировая революция. Но скоро большевики поняли, что Россия осталась одна. Призрак революции, витавший над обоими полушариями, рассеялся. От первоначальной идеи Коминтерна остались только литургия и ритуал. Но энтузиазм коммунистов искал себе выхода. Он вылился в создание мощных политических организаций. Советское правительство считало, что обладает полезными агентами. Но очень часто иностранные компартии были для Советов стеснительным обстоятельством: их повсюду обвиняли в подрывной деятельности. С другой стороны, Кремль служил помехой иностранным партиям: за преданность отдаленной стране, действия которой они восхваляли до небес, иностранных коммунистов называли орудием Москвы, пассивным инструментом, политическими глупцами. Но они нуждались в материальной и моральной поддержке Москвы, а Москва нуждалась в них, чтобы не утратить старой, обманчивой мечты о мировой революции, а также для того, чтобы создать за границей разведывательную сеть. Коминтерн позволял советскому правительству чувствовать себя проводником мессианской идеи, освящавшей самые гнусные преступления. Поэтому, несмотря на все неудобства и стеснения, о разводе между советским государством и Коминтерном не могло быть и речи. Они были несчастливы вдвоем, но жить врозь не могли. Впоследствии на смену Коминтерну пришла империя.

После 5 июля Ленин больше не выступал перед Коминтерном, но 11 июля он выступил с речью на совещании членов немецкой, польской, чехословацкой, венгерской и итальянской делегаций Третьего конгресса. К этой речи он подготовился хорошо, составив подробный план (12 пунктов), итоги (4 пункта), а потом еще один план — краткий (7 пунктов). Все эти материалы и стенограмма речи не предавались оглашению до 1959 года.

Мартовский мятеж в Германии в 1921 году оказался комическим фиаско с трагическими результатами. Брошюра Леви «Наш Путь. Против путчизма», разоблачившая эту дурацкую авантюру, была очень болезненным ударом для Кремля. Ленин, втайне понимая правоту Леви, хотел избежать повторения преждевременных переворотов, не обескуражив в то же время европейских коммунистов окончательно.

Три сообщения, сказал Ленин, подают надежду на скорое «генеральное наступление»: забастовка берлинских муниципальных рабочих, забастовка текстильных рабочих в Лилле и — «третий факт является наиболее важным: в Риме происходил митинг для организации борьбы против фашистов, в котором участвовало 50000 рабочих — представителей всех партий — коммунистов, социалистов, а также республиканцев. На него пришли 5000 участников войны в военной форме… Это доказывает, что в Европе имеется горючего материала больше, чем мы думали… Европа беременна революцией…»

«…но составить заранее календарь революции невозможно. Мы в России выдержим не только пять лет, но и больше», — т. е. дело не к спеху. «Не бояться сказать, что мы все вернулись из Москвы (после Третьего конгресса Коммунистического Интернационала) осторожнее, умнее, благоразумнее, «правее». Это стратегически правильно. Чем правее сейчас, тем вернее завтра: il faut reculer, pour mieux sauter. «Uber Nacht» moglich, aber auch 2–3 Jahre moglich. He нервничать… Наша единственная стратегия теперь — это стать сильнее, а потому умнее, благоразумнее, «оппортунистичнее», и это мы должны сказать массам. Но после того, как мы завоюем массы благодаря нашему благоразумию, мы затем применим тактику наступления…»

Итог: «Не нервничать, не бояться «опоздать»… Можно «тормозить» насчет «акции» в тот или иной момент, НО НЕПРИМИРИМЫМ надо быть в революционной пропаганде»8.

Какие именно мысли породила речь Ленина в смущенных умах делегатов? Ясно было одно: он приказывал «отступать», чтобы когда-нибудь, в неопределенном будущем, «лучше прыгнуть». Покамест Ленин советовал научиться оппортунизму. В будущем этот оппортунизм дал Коминтерну возможность одобрить все зигзаги советской внешней политики.

Выступая перед коминтерновцами в июле 1921 года, Ленин, конечно, не мог иметь в виду событие, происшедшее в январе 1923 года, но он, очевидно, предвидел именно такие события. А. А. Иоффе, советский дипломатический «застрельщик» сначала в Германии, а потом в Риге, в 1922 году был послан в Китай. В январе 1923 года, в Шанхае, он встретился с китайским президентом д-ром Сун Ят-сеном. Их совместное коммюнике было выпущено 26 января. Д-р Сун заявлял во всеуслышание, что советская система в Китае введена не будет, «ибо тут не существует условий для успешного установления коммунизма или социализма. Г-н Иоффе совершенно согласен с этим взглядом»9. Иоффе, разумеется, действовал с одобрения Кремля, т. е., как следует предполагать, с одобрения Ленина.

Декларация Сун Ят-сена — Иоффе была чистой правдой, хоть Москва и стеснялась ее впоследствии. Коммунистическая революция в Китае была бы преждевременной. Но вопросом о правде в международной политике мало кто озабочен. Иоффе сказал правду, чтобы облегчить установление нормальных отношений с китайским правительством. Революционное первородство было продано за чечевичную похлебку дипломатии; впоследствии Кремль поддерживал Сун Ят-сена и Чан Кай-ши, в первую очередь, с тем, чтобы приостановить проникновение Японии в Китай и укрепить советское влияние в Китае (за счет западного влияния). Там, где была возможность установить Советскую власть безнаказанно, не боясь репрессий со стороны сильных держав, Ленин так и поступал. В конце 1921 года части Красной Армии вступили в изолированную и беззащитную Внешнюю Монголию, отколовшуюся от Китая. Был подписан договор с монгольскими марионетками, и в Монголии была установлена Советская власть. Не собиралась Москва отдавать Китаю и Китайскую военную железную дорогу (КВЖД), построенную в Маньчжурии царским правительством. Эта политика империализма со стороны Кремля, сочетавшаяся с большой умеренностью в деле помощи китайской резолюции, посеяла семена раздора между красной Россией и красным Китаем.

Как автор известной книги об империализме, Ленин представлялся всему свету непреклонным антиимпериалистом. Но, хотя антиимпериализм и самоопределение — две стороны одной и той же медали, Кремль всегда умел интерпретировать принцип самоопределения на территории бывшей Российской империи таким образом, что никакого самоопределения не оставалось, а оставалась ничем не прикрытая аннексия, как в случае, например, меньшевистской Грузии. Ранние антиимпериалистические настроения Советов объяснялись, таким образом, частью идеологической, а частью практической необходимостью: слабая страна не может позволить себе роскоши империализма, если ей противостоят сильные державы. Эту слабость Ленин превратил в силу. Он драматическим жестом отказался от империалистических притязаний царизма. В то же время он проявлял живейший интерес к территориям, некогда входившим в состав царской империи.

Чичерин писал: «Первые три месяца его существования были тем периодом революционного политического наступления, когда советское правительство свободно бросало трудящимся массам всего мира свои революционные лозунги… Этому первому периоду опьяняющих побед не суждено было продолжаться»10. Пришла Брест-Литовская мирная конференция, германское наступление на восточном фронте, поражение Германии в мировой войне. Немедленно были предприняты действия по отношению к Эстонии, Латвии и Литве. Как только пало правительство кайзера, в этих бывших владениях Российской империи была провозглашена Советская власть. Советское правительство Эстонии провозгласило свой приход к власти в манифесте, помеченном 29 ноября 1918 года, без указания места: «Твердо и неизбежно растет всемирная революция!»11 17 декабря 1918 года (место на манифесте не указано), «именем мировой революции», объявило о своем существовании советское правительство Латвии12. За день до того с очень похожим манифестом (место написания не обозначено) выступило «Временное Революционное Рабочее Правительство Литвы»13. 24 декабря 1918 года советское правительство России объявило о своей готовности «оказать всю необходимую помощь и поддержку балтийским советам»14, а I съезд Советов Литвы, собравшийся в необозначенном месте между 17 и 21 февраля 1919 года, постановил произвести «слияние» Литвы с советской Белоруссией и «немедленно же вступить в переговоры с Рабоче-Крестьянскими Правительствами РСФСР, Латвии, Украины и Эстляндии на предмет создания из всех этих республик одной Федеративной Социалистической Советской Республики»15. Но у РСФСР руки были еще коротки, обстоятельства не благоприятствовали, и получилось так, что в Балтийских странах взяли верх несоветские правительства и независимость этих стран Москва вынуждена была признать. Москве приходилось терпеть существование независимых Балтийских государств до самой их аннексии в 1940 году по условиям советско-германского пакта о ненападении.

Трудно сказать, вызывалась ли неудачная попытка советизации Балтийских государств в 1918–1919 гг. побуждениями националистического или интернационалистического характера. Тот факт, что Сталин аннексировал Балтийские страны при первой к тому возможности, не представляет собой достаточно убедительного свидетельства в пользу предположения об империалистических притязаниях Москвы в 1918 году. Хаос, последовавший за поражением Германии в 1918 году, предоставил советскому правительству возможность, которой оно давно ожидало и о которой не переставало говорить. Ленин в те опьяняющие дни наверное думал, что революционный прорыв в Европу начался. Объективно говоря, политику Ленина в Прибалтике в 1918–1919 году можно истолковать и так и этак — и как попытку революционной экспансии, и как стремление овладеть всей территорией Российской империи.

В Центральной Азии, в районе исторического соперничества между британским львом и русским медведем, советская политика, прикрывавшаяся антиимпериалистической и революционной фразеологией, осталась направленной против Англии. Чичерин, исполнитель воли Ленина, а иногда и ментор его в области международной политики, был настроен очень антибритански. В частных разговорах он не раз предсказывал конец Британской империи. Доминионы Англии, говорил он в 20-х годах, — Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южно-Африканский Союз, — покинут ее на произвол судьбы, и она станет крошечной второстепенной державой. Он надеялся, что Россия внесет свой вклад в уничтожение Англии, подорвав британское владычество в областях, лежащих меж Британской Индией и советскими территориями в Средней Азии и на Кавказе, главным ж образом, — в Афганистане и в Персии.

В феврале 1919 года «пал от руки неизвестного злодея» эмир Хабибулла, король Афганистана. Ему наследовал его третий сын, Аманулла-хан, коронованный 21 февраля. Во время войны Аманулла симпатизировал антианглийскому и пронемецкому младоафганистанскому движению, за что и был приговорен своим отцом к смерти. Скрывшись, принц избежал казни и дождался смерти эмира Хабибулла.

7 апреля 1919 года король Аманулла обратился с посланием к «Его Величеству Президенту Великого Российского государства», т. е. к бывшему Тверской губернии крестьянину М. И. Калинину, извещая его о своем вступлении на престол и в весьма лестной и витиеватой форме предлагая установить дипломатические отношения. («Так как Вы, Ваше Величество, мой великий и любезный друг — Президент Великого Российского государства, вместе с другими своими товарищами — друзьями человечества взяли на себя почетную и благородную задачу заботиться о мире и благе людей и провозгласили принцип свободы и равноправия стран и народов всего мира…»)

В ответном послании от 27 мая «друзья человечества» Калинин и Ленин поздравили нового монарха и многозначительно прибавили: «Стремление афганского народа последовать русскому примеру да будет лучшей гарантией крепости и независимости Афганского государства… Установлением постоянных дипломатических сношений между двумя великими народами откроется широкая возможность взаимной помощи против всякого посягательства со стороны иностранных хищников» — читай, Англии, — «на чужую свободу и чужое достояние»16.

14 октября 1919 года, в 7 часов вечера, Ленин принял афганского посла, встретив его следующими словами: «Я очень рад видеть в красной столице Рабоче-Крестьянского правительства представителя дружественного нам афганского народа, который страдает и борется против империалистического ига». На это посол ответил: «Я протягиваю Вам дружескую руку и надеюсь, что Вы поможете освободиться от гнета европейского империализма всему Востоку»17.

В цветистых выражениях афганцев и в советских антиимпериалистических лозунгах слышались отзвуки все того же старого англо-русского соперничества.

18 августа 1907 года по старому стилю царское правительство, еще не совсем оправившееся от поражения, нанесенного ему Японией, подписало Англо-Русскую конвенцию, согласно которой Афганистан оставался вне русской сферы влияния, то есть, по крайней мере в принципе, в британской сфере. Обе договаривающиеся страны провозгласили принцип невмешательства по отношению к Тибету. Персию зато они разделили между собою. Север стал русской сферой влияния, юг — английской, а промежуточная зона — ничьей.

14 января 1918 года наркоминдел Троцкий сообщил посланнику Персии, что Советская Россия считает англо-русское соглашение 1907 года «раз и навсегда расторгнутым». Тегеран официально подтвердил получение ноты Троцкого. В Персии стояли английские войска18.

Уход Советов из Персии создал военно-политический вакуум. Персия, по словам официального биографа лорда Керзона, «оказалась со всех сторон окруженной британскими пикетами»19. Из Персии английские войска шли на Кавказ и в русский Туркестан. Но с поражением Деникина на суше и на Каспийском море большевики продвинулись до персидского порта Энзели (ныне Пехлеви). Англичане отступили. Позже части Красной Армии, принимавшие приказы от грузинских коммунистов, в частности, от Сталина, закрепились на севере Персии и основали так называемую Гилянскую советскую республику, которую Ленин и Чичерин впоследствии отдали на слом, утверждая, что лишенная пролетариата Персия еще не созрела для коммунистической революции.

Военный министр Риза-хан Пехлеви, позже провозгласивший себя шахом и основавший новую, Пехлевийскую династию, произвел 21 февраля 1921 года государственный переворот и сформировал новый кабинет, который немедленно расторг англо-персидское соглашение от августа 1919 года. 26 февраля был подписан договор между РСФСР и Персией. Советское правительство по договору отказывалось от всех конвенций и соглашений, «заключенных бывшим правительством России с третьими державами во вред Персии и относительно ее». Однако в статье 6-й договора предусматривалось, что, если со стороны третьих стран будет иметь место вооруженное вмешательство в Персии с целью поставить под угрозу границы РСФСР или ее союзников и «если Персидское Правительство после предупреждения со стороны Российского Советского Правительства само не окажется в силе отвратить эту опасность, Российское Советское Правительство будет иметь право ввести свои войска на территорию Персии, чтобы, в интересах самообороны, принять необходимые военные меры»20. Это значило: если британская армия вернется в Персию, большевистские войска тоже придут.

Риза не был ни революционером, ни реформистом. Он принадлежал к типу правителей, и он понимал, что, чтобы править, он должен избавить Персию от господства двух иностранных держав. Аманулла воображал себя Петром Великим Средней Азии. Он мечтал о модернизации Афганистана, хотел снять с женщин чадру и ограничить власть мусульманского духовенства. Но он был слаб, а его реформы — преждевременны, и консервативные силы свергли его с престола и отправили в хорошо оплаченное и удобное изгнание в Италию. Совсем другим человеком был Кемаль-паша Ататюрк — правитель, революционный преобразователь, сильная личность, диктатор, обладавший колоссальной энергией, профессиональный солдат и политический целитель. В 1853 году Николай Первый назвал Турцию больным человеком Европы. В этом прозвище было много правды, хоть оно и отражает имперские притязания своего автора. Турция стала терять свою мощь, а потому и свои владения еще до мировой войны. Поражение в мировой войне оставило Турции одну только Анатолию. Кемаль-паша, одержавший во время войны несколько побед над англичанами, на свежем воздухе Анатолии, среди песка и скал ветреного плато начал лечить своего больного. Он перенес столицу из азиатского Константинополя (Стамбула), расположенного на европейской стороне Босфора, в новый европейский город Анкару, построенный в Азии. Он изгнал султана, отменил халифат и превратил Турцию в секулярное государство. Чадра, гарем и изоляция женщин были запрещены, латинский алфавит заменил курсивный арабский шрифт, столь способствовавший неграмотности. Муэдзины по приказу Кемаля стали призывать правоверных в мечеть уже не на арабском языке, а на турецком. Феску Кемаль запретил, заменив ее западным головным убором. Самая популярная фотография Ататюрка, воспроизводимая и на турецких банкнотах, изображает его во фраке и в белом галстуке, — нельзя представить себе ничего более отдаленного от традиционной карикатуры на Турцию в виде человека в феске с кисточкой, шароварах и восточных туфлях с загнутыми носами.

Кемаль сочетал в себе Париж и Анатолию, джентльмена я Тамерлана. Он предавался то порывам творческого труда, в который вкладывал свой энтузиазм пророка и преобразователя, то длительным оргиям, во время которых он целые дни проводил, играя в карты, пьянствуя и развратничая. Кемаль на коне въехал в сердце своего народа, сохранившего достаточно первобытных черт, чтобы преклоняться перед его грубой, выносливой мужественностью. С одинаковой легкостью Кемаль разбивал головы и прецеденты. Наделенный чертами героя, Кемаль возвратил своему народу чувство эпического. Бедная, маленькая, отсталая Турция почувствовала себя омоложенной.

Кемаль предпочитал свой собственный революционный национализм, свою однопартийную систему ленинским. Он запретил коммунистическую деятельность и преследовал подозреваемых в коммунизме. Но антикоммунизм Кемаля не препятствовал военному, экономическому и политическому сотрудничеству между Турцией и Советской Россией. Борьба с западным влиянием была в интересах обеих стран.

С 1677 по 1917 год Россия и Турция воевали между собою 13 раз. Вырос миф о неискоренимой вражде. Неискоренимой вражды не существует. Народы слишком практичны, чтобы руководствоваться историей. Пока у России и Турции были территориальные притязания друг к другу, они враждовали. Когда обе потеряли свои империи и от слабости утратили аппетит к захватам, они стали друзьями.

26 апреля 1920 года Кемаль обратился к советскому правительству с посланием, в котором подчеркивал готовность Турции «участвовать в борьбе против иностранного империализма, угрожающего обеим странам», и предлагал военный и политический союз21. Чичерин ответил холодно, предлагая нормальные дипломатические отношения. Кемаль настаивал на своем. В ноте Чичерину от 29 ноября 1920 года Кемаль говорит о «нашем тесном союзе» и о «трудящихся массах мира», которые, с помощью «порабощенных народов Азии и Африки», положат конец «власти буржуазии» и «международного капитала». Кемаль явно хотел чего-то от Москвы. Но Москва была занята Врангелем, Грузией, экономическими вопросами. А Кемаль становился все настойчивее. 16 ноября 1920 года турецкий министр иностранных дел Бекир Семи приехал в Москву просить о военной помощи. Греческие войска при поддержке Англии вторглись в Анатолию.

«Больше не секрет, — сказал мне Карахан, когда я работал над книгой о советской внешней политике, — что мы оказали Кемалю большую помощь, как вооружением и военными инструкторами, так и деньгами». Лев Карахан, заместитель наркома по иностранным делам, красивый, проницательный армянин, с большим удовольствием передавал мне эту засекреченную информацию. От него я получил и переписку между Чан Кай-ши и Сун Ят-сеном, с одной стороны, и Чичериным, с другой. В личных делах Карахан был человек очень независимый, и, когда он делился секретами, это, как видно, было проявлением чувства личной независимости. За эту независимость он поплатился жизнью: расстрелян 19 декабря 1937 года, не сознавшись в преступлениях, которых не совершал.

Первым советским полпредом в кемалистской Турции был бывший армейский офицер и член Реввоенсовета республики С. И. Аралов. Прежде чем Аралов уехал из Москвы, Чичерин привел его к Ленину.

«Так, батенька, кончили воевать, дипломатом стали, хорошо, — приветствовал его Ленин. — Перековали меч на орало. Нужное, хорошее дело. Садитесь, пожалуйста…»

Ленин перешел к турецким делам: «Конечно, Мустафа Кемаль-паша — не социалист, но, по-видимому, хороший организатор, талантливый полководец, ведет буржуазно-национальную революцию, прогрессивно настроенный человек, умный государственный деятель. Понял значение нашей социалистической революции и относится положительно к Советской России. Он ведет освободительную войну с захватчиками… Говорят, народ ему верит. Надо ему помочь, то есть помочь турецкому народу. Вот ваша работа. Уважайте турецкое правительство, народ, не кичитесь. Не вмешивайтесь в их дела. Англия натравила на них греков… Вам предстоит серьезная работа… Помочь материально Турции мы сможем, хотя и сами бедны. А нужно… Турецкий народ будет чувствовать, что он не одинок».

«Царская Россия столетия воевала с Турцией, — продолжал Ленин, — это наложило, конечно, большой отпечаток в памяти народа… Вы знаете, недоверие проходит медленно. Нужна поэтому большая, терпеливая, осторожная, внимательная работа; нужно умело доказать, объяснить не словами, а делами разницу между старой царской Россией и Россией советской. Это наша задача, и вы, как посол, обязаны быть проводником советской политики невмешательства в их дела, быть поборником искренней дружбы наших народов. Турция — крестьянская, мелкобуржуазная страна. Промышленности мало, и та, что есть, — в руках европейских капиталистов. Рабочих немного. Это надо иметь в виду». Иными словами, пролетарская революция невозможна.

Москва поможет кемалистской Турции, сказал Ленин Аралову. «Какая помощь будет, сообщим; вероятнее всего, поможем оружием, понадобится — дадим и другую».

«Учитесь языку, общайтесь с простыми людьми, общественными деятелями, не отгораживайтесь заборами, крепостными стенами от трудящихся, как это делали послы самодержавного царя… Вы едете с детьми? Это отлично, детей научите турецкому языку, да и самому необходимо подучиться. Это очень важно»22.

Так Ленин напутствовал своего посла.

Россия помогла Турции. (Помогла ей и Франция.) Но перед тем, как Турции была оказана советская помощь, инцидент чуть не испортил советско-турецкие отношения. В феврале 1921 года, когда большевики овладевали Грузией, Кемаль отправил свои войска на Батум. 11 марта турки взяли город. В Батуме тогда кончался единственный нефтепровод России, шедший из Баку. Помимо экономического значения Батумского порта, город имел и политическое значение: грузинские националисты не простили бы большевикам утраты одного из важнейших городов Грузии. Подошедшие части красных были готовы открыть военные действия. Пять дней между советским и турецким командирами шли переговоры. Наконец, Кемаль уступил Батум, а Москва признала переход к Турции Карса и Ардагана.

Ленин знал, что советская внешняя политика тесно связана с внутренней. Приходилось считаться с Грузией и с такими грузинами, которые, как Сталин, ненавидели кемалистскую Турцию. К переговорам между Москвой и Анкарой пришлось привлечь советскую Армению и Азербайджан. Это не уменьшало их зависимости от Кремля, но помогало создать за рубежом, особенно в Азии, впечатление, будто бывшие колонии царизма обрели государственные права. 31 марта 1921 года Ленин одобрил предложение Чичерина о необходимости «соблюдать тактичность при проведении антирелигиозной пропаганды» в областях с мусульманским населением. Ленину было известно о сепаратистских тенденциях среди националистов Украины, Кавказа и Туркестана. Недовольство в этих областях могло вызвать беспорядки и потребовать репрессий. Об этом узнали бы за границей, и репутация Советской России среди зависимых народов была бы испорчена. События в Туркестане послужили хорошим примером в этом отношении.

Когда профсоюзный вождь М. П. Томский не поддержал политики Ленина по вопросу о профсоюзах, Ленин сослал Томского в Туркестан, назначил его председателем Комиссии ВЦИК и СНК РСФСР по делам Туркестана. Там у Томского возникли политические разногласия с членом Туркбюро ЦК РКП(б) Г. И. Сафаровым. Основным пунктом разногласий был вопрос об осуществлении в Туркестане новой экономической политики. Томский настаивал на ее введении, Сафаров же утверждал, что в условиях Туркестана нэп невозможен и надо сохранить военный коммунизм.

Томский написал об этом Ленину. Ленин ответил 7 августа 1921 года: «Конечно, Вы правы, что «9 млн. баранов» нам (Москве) необходимы. Во что бы то ни стало их взять! И тотчас прислать нам в СТО календарную программу их получения…»

«Для попытки уладить Ваши разногласия с т. Сафаровым посылаем т. Иоффе» — ликвидировать неприятности, как всегда, было поручено Иоффе.

Далее Ленин развивал свой план: «Я думаю, можно и должно сочетать обе тенденции. 1) хлеб и мясо Москве в 1-ую голову, 2) ряд уступок (для этого) и премий «купцам», 3) безусловно новая экономическая политика… 4) непременно мусульманские комбеды и 5) внимательное, осторожное, с рядом уступок отношение к мусульманской бедноте».

«Можно и должно сочетать и закрепить линию мудрую, осторожную, соблюдающую интересы нашей «мировой политики» на всем Востоке»23.

Слова «мировая политика» Ленин поставил в кавычки, как бы посмеиваясь над своей напыщенностью. Но уже в следующем письме он эти кавычки снял.

Иоффе, приехав в Туркестан, быстро понял, в чем суть затруднений. 9 ноября он известил Политбюро, что разногласия между Томским и Сафаровым приходят к «разжиганию вражды между русскими и местным населением и между отдельными национальностями».

Сафаров отбирал имущество, скот и инвентарь у так называемых кулаков и делил его между беднотой, т. е. проводил ту же политику классовой борьбы, которая привела к таким катастрофическим результатам в Средней России. Мусульманские жертвы сафаровских беснований во всем винили русских чиновников, своих традиционных притеснителей. Томский, со своей стороны, настаивал на отмене мероприятий военного коммунизма. Но среди кулаков и купцов, которым нэп сулил выгоды, как видно, было много русских, и мусульманская беднота, которую эти русские, наверное, притесняли, не хотела нэпа. Методы Сафарова вызывали ненависть к русским, как и методы Томского. Кроме того, Иоффе ясно говорил, что придется выбирать между Томским и Сафаровым. Нэп оказался несовместимым с комбедами и уступками мусульманской бедноте, вопреки ожиданиям Ленина.

В Москве, как сообщил Ленин Иоффе 13 сентября 1921 года, были «некоторые разногласия по этому вопросу внутри ЦеКа». «Очень важно информироваться точнее, — писал Ленин — Я лично очень подозреваю «линию Томского»… в великорусском шовинизме или правильнее в уклоне «в эту сторону».

«Для всей нашей Weltpolitik» — мировой политики — «дьявольски важно завоевать доверие туземцев; трижды и четырежды завоевать; доказать, что мы не империалисты, что мы уклона в эту сторону не потерпим.

Это мировой вопрос, без преувеличения мировой.

Тут надо быть архистрогим.

Это скажется на Индии, на Востоке, тут шутить нельзя, тут надо быть 1000 раз осторожным.

С к. пр. Ленин»24.

В конце концов именно Сафаров, а не заподозренный Лениным в великорусском шовинизме Томский, был отозван из Туркестана и назначен консультантом по восточным вопросам в Коминтерне. Материалы о его деятельности рассматривались в ЦКК (Центральной контрольной комиссии). В связи с этим расследованием Сафаров подал заявление в ЦК партии о том, что устраняется от всякой ответственной работы. Ленин ответил ему: «Не нервничайте, это недопустимо и позорно, не барышня 14 лет». Сафарову Ленин доверительно писал, что считает начатое против него дело «вздорным», а между тем отправлял в Туркестан для расследований такого важного большевика, как Г. Я. Сокольников25.

Доказать, что большевики не империалисты, выиграть туземцев Туркестана было для Ленина вопросом мирового значения. Успех в Туркестане вызвал бы отклики в Индии и на всем Востоке. Ленин смотрел на вещи в глобальном масштабе. Туркестан и Кавказ могли стать либо мостами, либо барьерами, Керзон и Черчилль не знали, какое значение Ленин придавал Туркестану. Но они считали его красным воплощением Романовых, комиссаром, севшим на царский трон, царем без короны, зато с очень опасными идеями. Вот как медведь разошелся, думали они. Сомнительно, чтобы Ленин, несмотря на все свои иллюзии о неизбежности мировой революции, разделял их оценку возможностей русской экспансии в Азии. К 1921 году он уже знал, что идеи можно распространять либо мечом, либо деньгами.

Кроме того, для Ленина существовали две Англии: одна, которую он хотел бы унизить в Азии, другая, за которой, как за мировым банкиром, купцом и производителем, он изо всех сил ухаживал в Лондоне. Было, по крайней мере, два Ленина, две души, мирно уживавшиеся в одной груди и верные лишь одному принципу: Советская власть должна уцелеть во что бы то ни стало. Ради этого России надо было торговать с капиталистами, а цитаделью капитализма была Англия, которая тоже нуждалась в торговле, чтобы просуществовать. Но кое-кто в Англии считал, что империя важнее торговли. Ленинизм в Азии и красная пропаганда дома казались опаснее денежного убытка. Но были и такие, которые считали, что коммунистическая опасность не так уж страшна и что ее можно и вовсе свести на нет с помощью нормальных торговых отношений. Большие британские компании надеялись возобновить эксплуатацию предприятий принадлежавших им в России до революции, они просили концессий. Кремль отвечал самым обнадеживающим образом. Некоторые английские деловые люди считали, что торговые отношения должны зависеть от того, признает ли РСФСР за собою долги царской России. То ли в ответ на давление со стороны этих кредиторов, то ли чтобы избежать дальнейших разногласий в уже и без того распадающейся Антанте, Ллойд Джордж запросил Париж об отношении Франции к англо-русскому торговому соглашению, Министр иностранных дел Аристид Бриан ответил 25 ноября 1920 года очень оригинальной нотой26. Французское правительство, говорилось в ней, «не возражает против восстановления торговых сношений между частными лицами». Но поскольку государственная внешнеторговая монополия воспрещает частным лицам в Советской России заниматься торговлей за границей, Бриан говорил, по сути дела, что он возражает против торговли с Советской Россией. Кроме того, он поставил уже знакомое условие: Россия должна заплатить довоенные и военные долги. Однако, относясь с подозрением к платежеспособности большевиков и к их готовности платить старые долги, французы предложили создать особую организацию, которой было бы поручено исполнение платежей по задолженности. «Платеж должен проводиться таким образом, чтобы это способствовало использованию естественных ресурсов страны». Бриан мечтал о превращении Советской России в экономическую колонию Запада.

Большевикам не пришлось отвергнуть план Бриана. Его отвергли англичане, заявившие 24 июня 1921 года, что возобновление торговли с Россией и признание ею своих долгов должны рассматриваться как отдельные вопросы.

16 марта 1921 года был подписан торговый договор между РСФСР и Великобританией. Обе стороны считали, что за этим договором последует мирный договор и возобновление дипломатических отношений. Лед тронулся, блокада была сломлена, началась торговля с большевиками. Теперь между Россией и внешним миром действительно установилось, как говорил Ленин, «известное равновесие сил».

Примечания:

1 Ленинский сборник. Т. 36. С. 137–138.

2 Там же. С. 144.

3 Callwell С К Field-Marshal Sir Henry Wilson Vol. II. P. 188.

4 Nitti Francesco S Peaceless Europe. London, 1922. P. 147.

5 Callwell СК Op. cit. Vol. II. P. 219.

6 Ленинский сборник. Т. 36. С. 208–209.

7 Ленин В. И. Сочинения. 2-е изд. Т. 26. С. 450–465.

8 Ленинский сборник. Т. 36. С. 278–284.

9 Опубликовано в бюллетене советского полпредства в Пекине за 1—15 февраля 1923 г., с которым я ознакомился в архивах Наркоминдела в Москве. Следует отметить, что этот документ не фигурирует в «Документах внешней политики СССР». Т. 6. 20 ноября 1922 — 21 декабря 1923. М., 1962. Коммюнике цитируется в моей книге «Советы в мировой политике».

10 Чичерин Г. Два года внешней политики // Известия, 6—13 ноября 1919 г.

11 Документы внешней политики СССР. Т. 1. С. 587–588.

12 Там же. С. 616–618.

13 Там же. С. 612–616.

14 Там же. С. 627–628.

15 Там же. Т. 2. С. 76–77.

16 Документы внешней политики СССР. Т. 2. С. 174–175.

17 Там же. С. 261–262.

18 Документы внешней политики СССР. Т. 1. С. 90–93.

19 The Earl of Ronaldshay. The Life of Lord Curzon. London, 1928. Vol. III. P. 212.

20 Документы внешней политики СССР. Т. 3. С. 536–544.

21 Фишер Л. Цит. раб. С 286.

22 Аралов С И Воспоминания советского дипломата М., 196 °C 34-37

23 Ленинский сборник. Т. 36. С. 305–306.

24 Ленинский сборник. Т. 36. С. 320–321.

25 Там же. С. 381–382.

26 Correspondence between His Majesty's Government and the French Government respecting the Anglo-Russian Trade Agreement. British White Paper. Russia, № 2 (1921). Cmd. 1456. London, 1921.