Содержание материала

 

 

3. Грабительский мир или революционная война?

23 февраля Германия предъявила правительству Советской России ультиматум, который содержал все требования, какие только можно было выдвинуть. Ультиматум огласил на состоявшемся в тот же день заседании ЦК большевиков Я. М. Свердлов, а выступивший после него В. И. Ленин предложил немедленно принять оглушившие всех присутствовавших условия, заявив, что в противном случае он выходит и из правительства и из ЦК. «Для революционной войны нужна армия, ее нет. Значит, надо принимать условия», — резюмировал он. Л. Д. Троцкий полемизировал с Лениным скорее для сохранения лица, утверждая, что не «подписав ультиматума, мы бы держали весь мир в напряжении», но в конце своего выступления заявил, что он не возьмет на себя ответственность голосовать за войну. Хотя Ленину и удалось в результате ожесточенной полемики с левыми коммунистами добиться принятия германского ультиматума 7 голосами против 4 и 4 воздержавшихся, большевистское руководство оказалось в глубоком расколе, а часть членов ЦК — Бухарин, Ломов, Бубнов, Урицкий и другие — пригрозили покинуть свои посты1.

В ночь на 24 февраля состоялось заседание ЦИК, на котором с докладом о германских условиях выступил Ленин. Повторив прежние доводы за немедленное подписание ультиматума, он впервые столь откровенно признал, что принятая советской стороной на переговорах в Брест-Литовске линия поведения не оправдала себя. «Мы сделали все, что возможно для того, чтобы затянуть переговоры, — говорил он, — мы сделали даже больше, чем возможно, мы сделали то, что после брестских переговоров объявили состояние войны прекращенным, уверенные, как были уверены многие из нас, что состояние Германии не позволит ей зверского и дикого наступления на Россию. На этот раз нам пришлось пережить тяжелое поражение, и поражению надо уметь смотреть прямо в лицо»2. Но с этим не хотели соглашаться левые коммунисты и левые эсеры, продолжавшие отстаивать лозунг революционной войны. Обстановка на этом заседании ЦИК была столь накаленной, что во время выступления Ленина левый эсер Б. Д. Камков предложил лидерам левых коммунистов Н. И. Бухарину и Г. Л. Пятакову образовать в случае отставки Ленина новое правительство во главе с Пятаковым. Хотя, по более позднему свидетельству самого Бухарина, левые коммунисты «отвергнули предложение левых эсеров с негодованием», этот факт был использован И.В. Сталиным в борьбе против оппозиции. «Известно, например, что левые коммунисты, составлявшие тогда отдельную фракцию, — писал генсек в «Правде» 15 декабря 1923 г., — дошли до такого ожесточения, что серьезно поговаривали о смене существовавшего тогда Совнаркома новым Совнаркомом из новых людей, входивших в состав фракции левых коммунистов. Часть нынешних оппозиционеров тт. Преображенский, Пятаков, Стуков и др. входили в состав фракции левых коммунистов». Против такой интерпретации эпизода на памятном всем заседании ЦИК Советов выступили «оппозиционеры», направившие в «Правду» письмо, подписанное Пятаковым, Преображенским, Радеком, Стуковым и др.3 В этом письме, опубликованном «Правдой» 3 января 1924 г., они признавали, что такой разговор между Камковым, с одной стороны, и Бухариным и Пятаковым — с другой, действительно имел место во время выступления Ленина на заседании ЦИК, но этот разговор, настаивали авторы письма, не только не носил характера каких-либо официальных переговоров, но и даже предварительного «нащупывающего» подхода. «Камков, между прочим, — писали они, — полушутя сказал: “Ну, что же вы будете делать, если получите в партии большинство. Ведь Ленин уйдет, и тогда нам с вами придется составлять новый Совнарком. Я думаю, что председателем Совнаркома мы выберем тов. Пятакова”».

На самом деле обстановка на заседании ЦИК в ночь на 24 февраля 1918 г. была столь накаленной, что было не до шуток — ведь решался вопрос: кто кого? Победи левые коммунисты, и им неизбежно пришлось бы в союзе с левыми эсерами и составлять новый Совнарком с новым председателем. Но в результате поименного голосования Ленину и его сторонникам с большим трудом удалось провести резолюцию, одобряющую подписание мира: 116 голосов за и 85 против при 26 воздержавшихся; против голосовали меньшевики, правые и левые эсеры, анархисты-коммунисты, а большинство левых коммунистов не приняло участия в голосовании. Утром 24 февраля Совнарком известил германское правительство о принятии условий и об отправке в Брест-Литовск полномочной делегации. Подписывать «похабный мир» никто не хотел, и с большим трудом удалось составить делегацию во главе с Г. Я. Сокольниковым, которая в ночь на 25 февраля выехала в Брест-Литовск.

Одержав трудную победу в верхах большевистской партии, Ленин в эти критические дни стремится убедить в правильности своей линии и партийные низы, а также подготовить общественное мнение к тяжелым условиям мира. 25 февраля 1918 г. он публикует в «Правде» статью «Тяжелый, но необходимый урок», в которой были подвергнуты ожесточенной критике левые коммунисты. Ленин обвинил их открыто в том, что они «приняли начало массовых стачек в Австрии и Германии за революцию», пребывая в шапко-закидательских настроениях: «Где уж им, германским империалистам, — мы вместе с Либкнехтом спихнем их сразу!». Он осуждал разгул революционной фразы, в то время как Совнарком получал «мучительно-позорные сообщения об отказе полков сохранять позиции, об отказе защищать даже нарвскую линию, о неисполнении приказа уничтожать все и вся при отступлении; не говоря уже о бегстве, хаосе, безрукости, беспомощности и разгильдяйстве». Призывая сознательных рабочих сделать выводы из горьких и тяжелых уроков, данных германским империализмом, он делал особый упор на отношении к защите отечества, к обороноспособности страны, к революционной, социалистической войне. «Мы — оборонцы теперь, с 25 октября 1917 г.,— подчеркивал Ленин, — мы — за защиту отечества с этого дня»4. Призыв к защите отечества и укреплению обороноспособности страны был более чем своевременен: в связи с продолжавшимся наступлением немецких войск на заседании Совнаркома 26 февраля 1918 г. обсуждался вопрос об эвакуации правительства и правительственных учреждений из Петрограда в Москву. В подготовленном Лениным и принятым Совнаркомом постановлении говорилось: «1. Выбрать местом нахождения Москву. 2. Эвакуировать каждому ведомству только минимальное количество руководителей центрального административного аппарата, не более 2-3 десятков человек (плюс семьи). 3. Во что бы то ни стало и немедленно вывезти Государственный банк, золото и Экспедицию заготовления государственных бумаг. 4. Начать разгрузку ценностей Москвы»5.

28 февраля 1918 г. советская делегация, преодолев на своем пути немало препятствий, прибыла в Брест-Литовск и сразу же потребовала от немцев прекращения их наступления, но получила решительный отказ. 1 марта мирные переговоры возобновились, и полномочный представитель Германии фон Розенберг, которому было поручено подписать мирный договор, предложил советской делегации обсудить его проект. Г. Я. Сокольников попросил зачитать весь проект, а после его оглашения заявил, что отказывается «от всякого его обсуждения как совершенно бесполезного при создавшихся условиях», тем более, что уже грядет мировая пролетарская революция6. 2 марта секретарь советской делегации Л. М. Карахан направил в Петроград следующую телеграмму: «Как и предполагали, обсуждение условий мира совершенно бесполезно, ибо они ухудшены сравнительно с ультиматумом 21 февраля и носят ультимативный характер. Ввиду этого, а также вследствие отказа немцев прекратить до подписания договора военные действия мы решили подписать договор, не входя в его обсуждение и по подписании выехать»7. 3 марта 1918 г. состоялось официальное подписание мирного договора между Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией, с одной стороны, и Советской Россией — с другой. В оглашенной с советской стороны декларации отмечалось: «Этот мир продиктован с оружием в руках. Это — мир, который, стиснув зубы, вынуждена принять революционная Россия. Это — мир, который, под предлогом освобождения российских окраин, на деле превращает их в немецкие провинции...». Глава советской делегации Сокольников после подписания не удержался от пророчества: «Мы ни на минуту не сомневаемся, что это торжество империализма и милитаризма над международной пролетарской революцией окажется временным и преходящим». После этих слов генерал Гофман в возмущении воскликнул: «Опять те же бредни!»8. Драматическая история переговоров в Брест-Литовске, на мой взгляд, не дает оснований считать, что большевистское правительство было послушным исполнителем воли Германии. Советская делегация и прежде всего Троцкий переоценили свои возможности затягивания переговоров в надежде на помощь международного пролетариата. В решающий момент переговоров они ничего не смогли противопоставить дипломатии с позиции силы, за которой стояла еще относительно боеспособная немецкая армия.

Итак, Брест-Литовский мир был подписан, но он мог вступить в силу только после его ратификации партийными съездами, съездом Советов и германским рейхстагом. По условиям договора это должно было произойти в течение двух недель. Если иметь в виду, что условия мира были не только унизительными, но и действительно грабительскими и кабальными, то это была непростая задача. Поэтому вряд ли стоит удивляться тому, что собравшиеся 6 марта 1918 г. в Таврическом дворце для утверждения Брестского мира делегаты Седьмого экстренного съезда РКП (б) не были даже ознакомлены с текстом договора. Ленину было что скрывать: ведь на отторгнутых территориях общей площадью 780 тыс. кв. км с населением в 56 млн человек находилось более четверти всех железных дорог, третья часть текстильной промышленности, выплавлялось почти три четверти металла, добывалось почти 90% каменного угля. Россия теряла более четверти своих сельскохозяйственных угодий. Чтобы добиться одобрения такого мира, Ленину в своем докладе пришлось фактически согласиться с левыми коммунистами по основным положениям, прежде всего по вопросу о необходимости революционной войны во имя победы мировой революции, и даже признать, что война с Германией неизбежна. «Некоторые, определенно, как дети, думают: подписал договор, значит продался сатане, пошел в ад», — убеждал он. Гениальный тактик Ленин говорил в докладе не о мире, а о мирной передышке, и в очередной раз победил своих оппонентов — левых коммунистов. Один из противников Брестского мира К. Радек был вынужден сказать на съезде: «Ни тени предательства, ни позора нет, потому что ясно, что вы отступили перед военной подавляющей силой». Предложенная Лениным резолюция, получившая большинство делегатов съезда, даже не упоминала о мире, констатировала передышку для подготовки к революционной войне. Чтобы не вызвать негодование немцев, Ленин настоял, чтобы съезд принял поправку о том, что резолюция не будет опубликована, а будет только сообщение о ратификации договора. А для того, чтобы предотвратить утечку информации со съезда, он даже потребовал «взять на этот счет личную подписку с каждого находящегося в зале» по причине «государственной важности вопроса»9.

Но требование Ленина к делегатам съезда вернуть текст резолюции о мире в целях «сохранения военной тайны» (!) было отвергнуто. Съезд также принял вопреки Ленину предложенную Н. Н. Крестинским резолюцию о том, что «тактика неподписания мира в Бресте была совершенно правильной тактикой, так как она наглядно показала самому отсталому отряду международного пролетариата полную независимость рабоче-крестьянского правительства России от германского империализма и разбойнический характер последнего»10.

Разумеется, сохранить в тайне документ такого масштаба, как Брест-Литовский мирный договор, было невозможно, и очень скоро политические противники большевиков знали даже о том, что для «надежности» немцы заставили представителя советской делегации подписать целых пять экземпляров договора, в которых обнаружились разночтения11. При Совете съездов представителей промышленности и торговли в Петрограде была образована специальная комиссия по Брест-Литовскому миру во главе с известным специалистом в области международного права, профессором Петербургского университета Б. Э. Нольде. В работе этой комиссии принимали участие видные старые дипломаты и бюрократы, в том числе бывший министр иностранных дел Н. Н. Покровский. Анализируя содержание Брест-Литовского мира, Нольде не мог не отметить «варварского отношения к делу большевистских дипломатов, которые не сумели оговорить интересы России даже в тех узких рамках, в которых немцы это допускали»12. Вместе с тем он не мог скрыть и определенного оптимизма: «Нет контрибуции, как в русско-японскую войну!». Но здесь ему возражали другие члены комиссии, указывая на «скрытую контрибуцию» — возмещение убытков, которые потерпели германские подданные при ограничительном законодательстве 1914-1917 гг., свободный вывоз сырья в Германию, гарантия наибольшего благоприятствования и др. Некоторые даже считали, что, если принять во внимание, что большевики обязались восстановить экономическое положение германских подданных и аннулировать ограничительное законодательство против немцев, а также явное стремление Германии сделать из России экономическую базу, то Брест-Литовский мир «положил бы начало немецкому игу, более тяжелому, чем татарское»13. (Спустя несколько месяцев это «иго» явится в виде дополнительных соглашений к Брест-Литовскому договору от 27 августа 1918 г.) Выступивший после всех Н. Н. Покровский призывал не переоценивать силу Германии. «Разве сильная Германия могла бы потерпеть в России большевизм, при котором ни политические, ни экономические русско-немецкие отношения не смогут наладиться? Сам союз монархической Германии с большевизмом указывает на безвыходность военного положения Германии, — говорил он. — Я уверен в победе союзников над Германией, но я не уверен в их отношении к нам»14.

Германская сторона была в курсе тех трудностей, которые испытывал Ленин при ратификации Брестского мира, и потому не торопилась трубить о своей победе. Когда 7 марта 1918 г. министр финансов Редерн сообщил находившемуся в Бухаресте статс-секретарю иностранных дел Кюльману о том, что он «желает дополнить свои последние требования по кредитам, которые он представит в рейхстаг на следующей неделе, несколькими замечаниями о внешней политике, чтобы немного разрядить атмосферу»15, последний был очень осторожен. «Общая ситуация настолько неопределенна, что я советовал бы воздержаться от каких бы то ни было комментариев по поводу внешней политики без крайней на то нужды, — телеграфировал Кюльман в Берлин 11 марта 1918 г. — В связи с последними сообщениями из России и ввиду существующего здесь сопротивления ратификации наших договоров я бы особенно рекомендовал крайнюю сдержанность в оценке позитивных результатов, достигнутых в Бресте. Можно, вероятно, сказать, что с восточной стороны небосклона появляются просветы, но лучше пока не утверждать, что перевод войны с двух фронтов на один гарантирован»16. Что же касается германского генералитета, то он и в это время продолжал уповать на дипломатию силы. Сомневаясь в том, что Брестский мир будет ратифицирован Советской Россией, генерал Гофман писал в своем дневнике 14 марта 1918 г.: «...В таком случае мы, конечно, должны будем взять Петербург...»17. Но дело до этого не дошло: именно 14 марта 1918 г. в Москве, куда к этому времени переехало советское правительство, открылся Четвертый Чрезвычайный съезд Советов, созванный для ратификации Брестского мира.

15 марта 1918 г. Ленин одержал на Чрезвычайном съезде Советов окончательную победу над противниками заключения Брестского мира, который был ратифицирован большинством в 784 голоса против 261 при 115 воздержавшихся18. В результате представители партии левых эсеров вышли из Совнаркома. Ушел с поста наркома иностранных дел и Троцкий, позиция которого — «ни мира, ни войны» — не устояла под натиском ленинской мирной передышки, толкуемой каждый раз сообразно политическому моменту. Наконец, 22 марта 1918 г. Брестский мир был ратифицирован и германским рейхстагом. Однако и при своем вступлении в силу этот мир не принес ни окончания военных действий, ни удовлетворения обеим сторонам. Вместе с тем следует подчеркнуть, что Брест-Литовский мир все же укрепил положение большевистского правительства внутри страны. Как справедливо писал бывший посол Германии в Советской России К. Гельферих, «уже самый факт заключения мира и возобновления дипломатических отношений с большевиками был воспринят в кругах небольшевистской России как моральная поддержка большевистского режима со стороны Германии»19.

В апреле 1918 г. межлу РСФСР и Германией были установлены дипломатические отношения. Советским полномочным представителем в Берлин был направлен А. А. Иоффе, левый коммунист и противник Брестского мира, но его назначение было условием, на котором большинство ЦК соглашалось 7 апреля 1918 г. на установление дипломатических отношений с империалистической Германией, куда Иоффе ехал для координации усилий по подготовке революции. Германским послом в Москву был назначен граф Мирбах, «аристократ старой школы», который еще до войны был советником германского посольства в Петербурге. 26 апреля он вручил верительные грамоты председателю ЦИК Я. М. Свердлову, отметившему историческое значение этого акта: Мирбах стал первым иностранным послом в Советской России. В своем первом донесении из Москвы рейхсканцлеру Гертлингу от 29 апреля 1918 г. Мирбах писал: «Первое немецкое дипломатическое представительство при Российской Республике встречено широкими массами в общем приветливо и с любопытством, правительственной прессой — выжидательно, а буржуазной прессой и всеми заинтересованными кругами — с самыми большими ожиданиями. Бесчисленные письма и личные посещения немецких соотечественников, а также представителей от всех оккупированных областей и, не в последнюю очередь, русских представителей старого режима говорят о том, что здешней публике нельзя отказать в правильном глазомере относительно тех задач, которые здесь предстоит решать. В этих кругах большей частью господствует представление, будто произведенные за последние годы во всех областях огромные разрушения как бы одним взмахом волшебной палочки могут быть вдруг восстановлены вместе с реставрацией старого режима. Особенно сильное смятение царит в умах буржуазных русских кругов, которые совершенно неправильно понимают характер нашей миссии, большинство из них рассматривает нас как своих союзников в борьбе против большевиков и намеренно злоупотребляет этим. По поводу приема, который был оказан мне в Народном Комиссариате Иностранных дел, у меня ни в каком отношении жалоб нет. Чичерин приветствовал меня в весьма сердечном тоне и совершенно явно стремился с первого же дня установить отношения, основанные на взаимном доверии. Подвергать сомнению его искренность у меня нет абсолютно никаких оснований... Как я уже сообщал в телеграмме, наше наступление на Украине — Финляндия стоит на втором плане— уже через два дня после моего прибытия стало первой причиной осложнений. Чичерин выразил это только намеками и скорее в элегической форме, однако достаточно ясно и понятно... Более сильные личности меньше стеснялись и не пытались скрывать свое неудовольствие: это прежде всего председатель Исполнительного Комитета Свердлов, которому я как раз в этот день вручил свои верительные грамоты. Свердлов — особенно настойчивый и суровый тип пролетария... Вручение моих верительных грамот происходило не только в самой простой, но и в самой холодной обстановке... В своей ответной речи председатель выразил ожидание, что я “сумею устранить препятствия, которые все еще мешают установлению подлинного мира”. В этих словах ясно чувствовалось негодование. По окончании официальной церемонии он не предложил мне присесть и не удостоил меня личной беседы»20.

При назначении на пост посла в Москву Мирбах получил от своего Министерства иностранных дел инструкцию поддерживать сотрудничество с большевистским правительством. Главной же обязанностью Мирбаха, по мнению немецкого историка В. Баумгарта, было собирание информации о большевизме, создание правдивой картины того, что он действительно собой представляет21. В своих донесениях германский посол довольно объективно оценивал внутриполитическое положение Советской России, высказывал рекомендации своему правительству по нейтрализации влияния стран Антанты на большевистское руководство. Обобщая свои наблюдения об обстановке в Москве, в одном из своих донесений Мирбах с удовлетворением сообщал, что «желание внести какой-то порядок распространяется вплоть до низших слоев, а ощущение собственного бессилия заставляет их надеяться, что спасение придет от Германии»22. Во всяком случае так думал не только германский посол, но и некоторые представители московской интеллигенции. Историк С. Б. Веселовский записал в своем дневнике 1 марта 1918 г.: «С кем ни говоришь, всеми овладело какое-то тупое отчаяние. Всякий понимает, конечно, что приход немцев есть позор и принесет много горя, унижений и экономическое порабощение, но одновременно жизнь под кошмарным разгулом большевистской черни стала настолько невыносимой, настолько неизбывной, что каждый или открыто или про себя предпочитает рабство у культурного, хотя и жестокого врага, чем бессмысленную, бесплодную, бесславную смерть от голода или убийц и грабителей!»23.

Мирбах принадлежал к числу тех политических деятелей Германии, которые считали необходимым поддерживать большевистское правительство даже в его отчаянном состоянии, понимая, что любое другое правительство, которое может прийти ему на смену, постарается с помощью Антанты освободиться от навязанных условий Брестского мира. Поэтому он и его сотрудники внимательно следили за «происками» своих противников и всячески старались нейтрализовать их «козни». Как видно из донесений Мирбаха в Берлин, источником получаемой им информации были неофициальные встречи с видными партийными и советскими работниками, дипломатами, в том числе К. Б. Радеком, Л. М. Караханом24, в то время членом коллегии Наркомата иностранных дел, а затем и заместителем министра. 10 мая 1918 г. представители стран Антанты предложили советскому правительству, в случае его отказа от Брестского мира, военную и продовольственную помощь и дипломатическое признание, и в тот же день об этом стало известно германскому послу, который немедленно сообщил об этом своему руководству в Берлин, предупредив при этом, что «ввиду колоссальных трудностей большевистского правительства и его растерянности из-за развития дел на юге, вполне вероятны всякие неожиданности»25. Тем не менее и в это критическое для Советской власти время Мирбах полагал, что интересы Германии «все еще требуют продления власти большевистского правительства», тогда как генерал Людендорф уже считал полезным подготовиться к возможному приходу в России враждебного Германии правительства, помогая приемлемым для нее силам войти в состав нового правительства26. «Насколько отсюда можно судить, в наших интересах выгоднее всего снабжать большевиков необходимым минимумом товаров и поддерживать их у власти, — писал 13 мая 1918 г. германский посол в Москве в Берлин. — Несмотря на все их декреты, в настоящее время с большевиками можно чего-то достигнуть, ибо они вдруг стали сговорчивее в экономических делах, и можно, по крайней мере, вести подготовку к дальнейшей экономической инфильтрации»27. Как известно, в это время правящие круги Германии пытались стимулировать процесс «бегства русского капитала под германскую защиту», выдвигая различные проекты, которые позволили бы установить контроль над значительной частью еще не национализированного российского капитала28. Германское посольство в Москве, используя свое влияние, пыталось этому всячески содействовать, как официально, так и закулисно. Возражая против национализации акционерного «Электрического общества 1886 года», Мирбах в направленной в мае 1918 г. ноте в Народный комиссариат иностранных дел РСФСР писал: «Принимая во внимание, что свыше 40% акционерного капитала общества является немецкой собственностью, я заявляю протест против всех, уже имевших место или предстоящих действий государственных и городских органов, посредством которых будет произведено нанесение вреда германской собственности и германским интересам»29.

мая 1918 г. Мирбах имел продолжительную встречу с Лениным в Кремле, отчет о которой был немедленно направлен канцлеру Гертлингу. Как он сообщал в этом отчете, вождь большевиков, несмотря на свой «безграничный оптимизм», признал, что, хотя Советская власть устояла и держится, число ее противников растет и ситуация «требует большей бдительности, чем месяц тому назад». Ленин также не скрывал, что у него появились противники и в собственном лагере, и причиной тому Брестский мир, который он по-прежнему готов отстаивать, а они считают ошибкой. Рисуя сложность обстановки, отмечал в заключение Мирбах, «Ленин не жаловался и не бранился, и не намекал на то, что если нынешнее положение дел не изменится, он может быть вынужден обратиться к другим державам. Однако он явно старался как можно выразительнее изобразить все трудности своего положения»30. По ознакомлении с этим отчетом Вильгельм II, склонный к сентенциям, заметил на полях напротив заключительной фразы: «С ним все кончено»31, имея в виду Ленина. Но здесь германский император был не совсем прав — его собственный конец наступил еще раньше, несколько месяцев спустя, когда в результате Ноябрьской революции в Германии он был вынужден отречься от престола.

Однако такое предсказание участи главы Советского правительства основывалось и на том пессимизме, которым все более заражался в Москве Мирбах. Буквально на следующий день после встречи с Лениным он телеграфирует в Берлин о новом обострении ситуации в России и особенно в Петрограде, сообщая при этом, что «Антанта предположительно тратит огромные суммы, чтобы привести к власти правое крыло партии эсеров и возобновить войну». Полагая, что в этих условиях большевистское правительство может пасть, посол запросил у своего руководства «инструкции относительно того, оправдывает ли сложившаяся ситуация использование крупных сумм в наших интересах, если это окажется необходимо, и какую тенденцию мне поддерживать, если большевики не устоят. В случае падения большевиков последователи Антанты имеют в настоящий момент наилучшие перспективы»32. Инструкции из Берлина последовали незамедлительно. «Используйте, пожалуйста, крупные суммы, так как мы заинтересованы в том, чтобы большевики выжили, — телеграфировал 18 мая 1918 г. Мирбаху статс-секретарь иностранных дел Кюльман. — В вашем распоряжении фонды Рицлера. Если потребуется больше, телеграфируйте, пожалуйста, сколько...»33. По всей видимости, Мирбаху потребовалось больше, и 3 июня 1918 г. он запрашивает Берлин: «В связи с сильной конкуренцией Антанты необходимо 3 млн марок в месяц. В случае необходимости перемены нашей политической линии может возникнуть нужда в более крупной сумме»34. В составленном 5 июня 1918 г. меморандуме Кюльману для обсуждения с министром финансов Редерном констатировалось, что германский посол в Москве в целях нейтрализации попыток Антанты склонить Советы к сотрудничеству был вынужден потратить значительные суммы, и потому имевшиеся фонды на расходы в России были исчерпаны. «Поэтому очень важно, чтобы министр финансов выдал нам новые фонды, — заключал советник МИД Германии Траутман. — В связи с описанным выше положением этот фонд должен составить как минимум 40 миллионов марок»35. Надо отдать должное министру финансов: он, как правило, соглашался удовлетворить запросы своего коллеги из МИД, не проявляя при этом излишнего любопытства. И на этот раз, отвечая на очередной финансовый запрос, Редерн сообщил 11 июня 1918 г. Кюльману, что он «согласен поддержать заявление, поданное без указания каких-либо причин, на 40 млн марок...»36.

Продолжая выступать за оказание финансовой помощи большевистскому правительству, германская дипломатия под влиянием неутешительных вестей из Москвы, все более склонялась к изменению своей восточной политики, активно искала политические силы в России, которые могли бы составить новое правительство германской ориентации. Информацию к размышлению инициировал из Москвы Мирбах, который в своем строго секретном донесении рейхсканцлеру Гертлингу от 2 июня 1918 г. писал: «...Принимая во внимание бурный темп развития событий здесь в стране, в особенности за последнее время, и все возрастающую неустойчивость положения большевиков, мы, по моему мнению, поступили бы, безусловно, правильно, если бы своевременно, хотя для начала очень осторожно, подготовились бы к перегруппировке сил, которая, возможно, станет необходимой. Связь с политическими партиями, которые намереваются перетянуть Россию в лагерь наших противников, разумеется, уже a priori исключается: это в первую очередь с головой продавшиеся Антанте эсеры, а также кадеты более старого и строго правого направления. В то же время другая группа кадетов, преимущественно правой ориентации, известная сейчас под названием «монархистов», могла бы быть присоединена к тем элементам, которые, возможно, составят ядро будущего нового порядка. Надо все же иметь в виду, что не очень-то можно доверять их организационному таланту, а тем более их боеспособности. Все же, если мы уже сейчас постепенно, с должными мерами предосторожности и соответственно замаскировано, начали бы с предоставления этим кругам желательных им денежных средств, — вопрос о поставках оружия, которого они ждут, по ряду причин отпадает, — то тем самым был бы уже установлен какой-то контакт с ними на случай, если они в один прекрасный день заменят нынешний режим. Тем самым мы имели бы в своих руках - если даже опять не на очень долгий срок — для установления новых германо-русских отношений элементы, на которые можно было бы более или менее опереться и которые охотно соглашаются на сотрудничество с нами...»37.

Статс-секретарь иностранных дел Кюльман согласился с необходимостью подготовки к перегруппировке сил, заметив при этом: «но очень осторожно»38. 4 июня 1918 г. свои соображения на этот счет направил в Берлин советник германского посольства в Москве К. Рицлер, признанный специалист по России, в распоряжении которого находились фонды по оказанию финансовой помощи большевистскому правительству. Однако на этот раз Рицлер не просил о пополнении таявших в связи со значительными расходами фондов, а предлагал «принять в расчет одну серьезную возможность — а именно возможность восстановления буржуазной России с помощью Антанты». Допуская, что радость освобождения от большевистского террора может помочь стране справиться с ее неотложными экономическими проблемами, а открытие банков и возобновление свободной торговли может существенно поправить дела, опытный дипломат предупреждал, что в этом случае Германия может оказаться в крайне сложном положении. «Нам придется либо противостоять мощному движению, имея всего несколько дивизий, либо оказаться вынужденными принять это движение, — писал он. — Говоря конкретно, это означает, что мы должны протянуть нить к Оренбургу и Сибири над головой генерала Краснова, держать втайне наготове кавалерию, ориентировав ее на Москву, подготовить будущее правительство, с которым мы могли бы войти в согласие, исследовав для этой цели как можно глубже ряды кадетов (чтобы, при необходимости, также скомпрометировать их), и, наконец, пересмотреть пункты Брестского договора, направленные против экономической гегемонии в России, а именно воссоединить Украину с Россией и что-нибудь придумать с Эстонией и Латвией, которые мы могли бы потом снова продать назад России. Помогать возрождению России, которая снова станет империалистической, перспектива не из приятных, но такое развитие событий может оказаться неизбежным...»39. Обращает на себя внимание не только не востребованный дальнейшим развитием событий радикальный план действий Германии, но и предложение использовать в случае необходимости уже проверенный на большевиках метод компрометации других политических сил.

Влиятельный генерал Людендорф также считал необходимым изложить из Ставки Верховного главнокомандования свои соображения относительно восточной политики, в связи с чем 9 июня 1918 г. направил статс-секретарю иностранных дел Кюльману специальный меморандум. В нем он обрушивался на большевистское правительство, обвиняя его в бесчестной игре и обмане Германии. «Оно всячески затягивает все важные для нас решения и, насколько это возможно, действует против нас, — возмущался генерал. — Нам нечего ожидать от этого правительства, хотя оно и существует по нашей милости. Для нас это постоянная опасность, которая уменьшится только, если оно безоговорочно признает нас высшей державой и покорится нам из страха перед Германией и из опасений за свое собственное существование. Следовательно, мне кажется показным строгое и безжалостное обращение с этим правительством»40. Одновременно Людендорф предлагал поддерживать отношения с другими политическими силами в России, чтобы не оказаться вдруг в полном одиночестве. Он рекомендовал установить контакты с монархистскими группами, чтобы со временем с их помощью овладеть монархистским движением в целом и управлять им в интересах Германии41.

К необходимости политической переориентации все более склонялся и граф Мирбах. «События, ускоренные выступлением чехословаков, с почти неудержимой силой ведут к победе контрреволюции, — писал он из Москвы в Берлин 20 июня 1918 г.— Мы используем все возможности, чтобы по мере сил захватить в свои руки руководство этим развитием и определить тем самым направление на более далекое будущее»42. Свое новое понимание политической ситуации в Советской России германский посол в Москве окончательно (для себя) определил в частном письме своему шефу Кюльману 25 июня 1918 г. «...Сегодня, после более чем 2-месячного внимательного наблюдения, я не могу более поставить благоприятного диагноза большевизму: мы, бесспорно, находимся у постели тяжелобольного; и хотя возможны моменты кажущегося улучшения, но в конечном счете он обречен, — писал Мирбах. — Независимо от того, что большевизм вскоре должен сам погибнуть в результате процесса внутреннего разложения, который его разъедает, слишком многочисленные элементы также неутомимо действуют с целью по возможности ускорить этот конец и урегулировать в своих интересах вопрос о преемниках. При таких обстоятельствах в один прекрасный день может возникнуть нежелательная для нас конъюнктура: эсеры, подкупленные деньгами Антанты и снабженные чехословацким оружием, вернут новую Россию в ряды наших противников. (С военной точки зрения это, разумеется, не очень-то страшно, но в политическом и экономическом отношениях крайне нежелательно.) Если согласиться с фактом, что силы большевизма и без того иссякли, то я полагаю, что нам следует позаботиться о том, чтобы сразу же заполнить вакуум, который образуется здесь после ухода большевиков, режимом, соответствующим нашим пожеланиям и интересам. Может быть, даже не обязательно будет сразу же восстанавливать монархию... Наше основное ядро должно состоять из умеренных правых октябристов и кадетов (по возможности с привлечением даже самых левых элементов). Благодаря этому мы прежде всего сумеем использовать большой процент влиятельных представителей промышленных и финансово-банковских кругов для наших безбрежных экономических интересов. Этот уже довольно солидный блок можно было бы усилить и подкрепить, если бы удалось завербовать на свою сторону сибиряков. Но это, безусловно, наиболее трудная проблема. Если бы она была разрешена, то перед нами открылись бы еще более широкие перспективы на базе использования природных богатств Сибири. При этом я хочу здесь лишь в самых общих чертах напомнить о новых, почти неограниченных возможностях нашего проникновения в Сибирь и на Дальний Восток.

В случае, если эти новые возможности осуществятся, у нас не будет даже необходимости применять слишком большое насилие, кроме того, мы сможем до последнего момента внешне сохранять видимость лояльных отношений с большевиками. Длительный развал экономики и постоянное тяжелейшее ущемление всех наших интересов могут в любое время и в удобный для нас момент быть использованы как предлог для военного выступления. Любое крупное наше выступление — при этом вовсе нет необходимости занимать с самого начала обе столицы — сразу же автоматически приведет к падению большевизма; и так же автоматически заранее подготовленные нами и всецело преданные нам новые органы управления займут освободившиеся места...»43.

Однако МИД Германии продолжал занимать более осторожную позицию, направив 29 июня 1918 г. Мирбаху директиву продолжать прежнюю линию по отношению к большевистскому правительству впредь до новых распоряжений44. В своей последней телеграмме от 5 июля 1918 г. германский посол в Москве предостерегал свое правительство от разрыва с русскими буржуазными партиями, поскольку это могло бы самым негативным образом отразиться на отношениях с ними в будущем45.

В то время как Мирбах уже подвел черту под большевистским периодом правления в России и ожидал, что вот-вот произойдет переворот, в ход событий вмешались другие силы, которым был ненавистен Брестский мир и которые жаждали разрыва с Германией. С этой целью левыми эсерами было задумано убийство германского посла в Москве как символа германского государства в России46. Все произошло в дни работы Пятого Всероссийского съезда Советов, открывшегося 4 июля 1918 г. в Большом театре. В числе приглашенных гостей был и Мирбах, присутствие которого на съезде ораторы от левых эсеров использовали для нападок на милитаристскую Германию, требуя при этом изгнания германского посла из Москвы. Во время выступления Ленина 5 июля в зале со стороны левых эсеров неоднократно раздавались выкрики: «Мирбах!». Главе большевистского правительства как бы напоминали, на ком он держится. А выступивший после Ленина один из лидеров левых эсеров Камков без всякой дипломатии заявил, что «диктатура пролетариата превратилась в диктатуру Мирбаха», обвинил большевиков в том, что они стали «лакеями германских империалистов, которые осмеливаются показываться в этом театре». После чего левые эсеры поднялись со своих мест и, повернувшись к ложе германского посла, стали выкрикивать: «Долой Мирбаха! Долой немецких мясников! Долой брестскую петлю!»47.

6 июля 1918 г. сотрудник ВЧК Яков Блюмкин и его сообщник Николай Андреев прямо в германском посольстве совершили убийство Мирбаха. Споры о том, кто стоял за этим убийством и в какой степени к этому причастен ЦК партии левых эсеров, не окончены и поныне48. Как бы то ни было, убийство Мирбаха знаменовало собой окончание целого периода неравноправных отношений между Германией и Советской Россией, унизительного подчинения последней. Признаки меняющегося отношения к германскому диктату можно было заметить в целом ряде майских выступлений Ленина, который не мог не знать о том, что его «союзник поневоле» собирается отказать ему в поддержке и активно ищет новые политические силы. Именно по этой причине большевистское правительство ответило решительным отказом на требование Германии о вводе в Москву немецкого батальона, вооруженного пулеметами и минометами, для охраны своего посольства. Германский ультиматум о вводе в Москву немецких войск был отклонен дважды, и германскому руководству в связи с возобновившимся на Западном фронте сражением на Марне, пришлось с этим смириться, хотя в самой Германии был распространен слух о том, что по соглашению с Совнаркомом батальон для охраны посольства был сформирован из немецких военнопленных49. Единственное, на что согласился тогда Ленин, так это усилить охрану германского посольства красногвардейцами и выдать временные удостоверения за его подписью, разрешающие «всем членам Германской миссии, заявленным Комиссариату по иностранным делам, носить при себе и пользоваться огнестрельным оружием для самообороны»50. Правда, в условиях смертельной опасности, нависшей над Советским правительством в результате гражданской войны и начавшейся интервенции Антанты, Германии удалось еще навязать ему дополнительные соглашения к Брест-Литовскому мирному договору. 27 августа 1918 г. в Берлине в обстановке строжайшей секретности было заключено русско-германское финансовое соглашение, которое от имени правительства РСФСР подписал полпред А. А. Иоффе. По этому соглашению, текст которого у нас был полностью опубликован в 1957 г.51, Советская Россия обязывалась выплатить Германии огромную контрибуцию — 6 млрд марок! — в виде «чистого золота» и кредитных обязательств. В сентябре 1918 г. в Германию было отправлено два «золотых эшелона», в которых находилось 93,5 тонны «чистого золота» на сумму свыше 120 млн золотых руб.52 До следующей отправки дело не дошло: в ноябре 1918 г. в Германии произошла революция, в результате которой Вильгельм II был вынужден отказаться от престола, а Советская Россия получила возможность аннулировать грабительский мир с Германией. 13 ноября 1918 г. ЦИК Советов торжественно заявил, что Брест-Литовский договор аннулируется «в целом и во всех пунктах», что все включенные в него обязательства, касающиеся уплаты контрибуции или уступки территорий и областей, объявляются недействительными53. Германии же предстояло еще пережить свой «Брест» — подписать Версальский мирный договор.

Примечания:

1 Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). Август 1917 —февраль 1918. С. 211-218.

2 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 378.

3 Текст этого письма см.: Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 71. Д. 76. Л. 2.

4 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 35. С. 394-395.

5 Там же. С. 398.

6 Фельштинский Ю. Указ. соч. С. 269.

7 Шишкин В. А. Советское государство и страны Запада в 1917-1923 гг. Л., 1969. С. 47.

8 Сокольников Г. Брестский мир. М., 1920. С. 31.

9 Седьмой экстренный съезд РКП(б). Март 1918 года: Стеногр. отчет. М., 1962. С. 113, 125-126.

10 Там же. С. 131

11 Михайловский Г. Н. Записки. Из истории российского внешнеполитическо­го ведомства. Кн. 2. Октябрь 1917 —ноябрь 1920. М., 1993. С. 87.

12 Там же.

13 Там же. С. 88-89.

14 Там же. С. 89-90.

15 Германия и русские революционеры в годы Первой мировой войны. С. 374.

16 Там же. С. 375.

17 Гофман М. Записки и дневники 1914-1918 / Пер. с нем. Л., 1929. С. 210.

18 Стенографический отчет Четвертого Чрезвычайного съезда Советов. М., 1918. С. 64.

19 Фельштинский Ю. Указ. соч. С. 64.

20 Документы германского посла в Москве Мирбаха / Предисловие и комментарии С. М. Драбкиной // Вопросы истории. 1971. № 9. С. 123-124.

21 Там же. С. 121.

22 Германия и русские революционеры в годы Первой мировой войны. С. 378.

23 Веселовский С. Б. Дневники 1915-1923, 1944 годов // Вопросы истории. 2000. № 6. С. 93.

24 Германия и русские революционеры в годы Первой мировой войны. С. 378.

25 Там же.

26 Там же. С. 378, 379.

27 Там же. С. 379.

28 Rosenfeld G. Sowjetrussland and Deutschland. 1917-1922. Berlin, 1960. S. 92, 95.

29 Известия ЦИК. 1918. 24 мая.

30 Германия и русские революционеры в годы Первой мировой войны. С. 381­382.

31 Там же. С. 411.

32 Там же. С. 382.

33 Там же. С. 383

34 Там же. С. 384

35 Там же. С. 387

36 Там же. С. 391.

37 Документы германского посла в Москве Мирбаха. С. 125.

38 Германия и русские революционеры в годы Первой мировой войны. С. 385.

39 Там же.

40 Там же. С. 390.

41 Там же.

42 Документы германского посла в Москве Мирбаха. С. 128.

43 Там же. С. 128-129.

44 Baumgart W. Deutsche Ostpolitik 1918. Wien; Miinchen, 1966. S. 84, 220.

45 Ibid.

46 См.: Рабинович Александр. Указ. соч. С. 428-430.

47 Пятый Всероссийский съезд Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов, 4-10 июля 1918 года: Стеногр. отчет. М., 1919. С. 17-27, 35-38.

48 См.: Фельштинский Ю. Указ. соч. С. 432-458.

49 Там же. С. 515, 532.

50 Ленин В. И. Неизвестные документы 1891-1922. С. 242.

51 Документы внешней политики СССР. Т. 1. М., 1957. С. 445-453.

52 Сироткин В. Г. Зарубежное золото России. М., 1999. С. 96-109.

53 Документы внешней политики СССР. Т. 1. С. 565.